Завиток.

      Микаса протаранила двойную дверь коляской, чуть не сбив нерадивую старушку, которая что-то крякнула недовольно, но промолчала. Вот и правильно — иначе Микаса вряд ли бы сдержалась.       А дальше ужасная лестница. Тринадцать ступенек. Двадцать пять килограммов весила коляска и Карлуша — одиннадцать. Поджав губы и придерживая коляску одной рукой, Микаса пошла вниз. Плечо тут же заныло.       Микаса досадливо вспомнила, как когда-то могла поднять две такие коляски без особого труда.       За спиной снова распахнулась многострадальная дверь, и медсестричка с двумя дурацкими косичками закричала вслед, судя по шуршащему звуку размахивая бумагами:       — Госпожа Аккерман, вы забыли справки!       «На хрен пошла со своими справками», — подумала Микаса.       Но вслух лишь тяжело вздохнула. Ей всё равно сюда возвращаться — ведь это надутый очкарик, который смотрел на неё сверху вниз, как на надоедливую букашку, сказал, что придётся лечиться долго.       Она поставила коляску на землю и сдула со лба чёлку.       Дочка, укутанная тёплым одеялом, смотрела на неё удивлённо, распахнув огромные светло-карие глаза.       — Ну чего тебе? — кивнула Микаса, даже не стараясь звучать нежно.       Карла дрыгала ножками в милых новых ботиночках с красными шнурками. Она еще очень плохо умела ходить, поэтому приходилось вот так таскаться с коляской. Надменный очкарик сказал, что с ребёнком нужно больше заниматься.       — На хрен пошёл, — вслух выругалась Микаса. — Ещё будет учить меня, как воспитывать дочь.       Она злобно оглянулась на больницу, упираясь взглядом в зашторенные окна второго этажа. Там его нора: белые стены, серый потолок, стол, кушетка. А у него самого холодные пальцы и отблеск голубого на стёклах очков, тоже словно холодный.       — И дочка у вас, Микаса, должна ходить, а не ходит. И говорит она мало. А ещё очень сопливит. Что же вы, Микаса, не следите за ребёнком? Надо витамины кушать и гулять побольше.       А ещё — вот тут-то, кажется, она не выдержала вскочила и пообещала, что больше никогда в жизни не переступит порог его кабинета, хотя прекрасно они оба знали, что переступит. Потому что он единственный, кто избавил Карлу от хрипа в бронхах.       Так вот, этот надменный очкарик сегодня, перебирая свои бумажки, сказал:       — И у вас самой цвет лица нездоровый. Муж, наверное, ваш о вас совсем не заботится?       — А тебя это касается? — фыркнула Микаса, толкая коляску по гравию. Зачем он вообще упомянул мужа и этот цвет лица? Пока Микаса не трупно-синего цвета, всё замечательно. И он, кажется, детский врач. Пусть за детьми и смотрит.       — Да, котёнок? — наклонилась она и платочком вытерла прозрачный пузырёк, который надувался из носа дочери. — Сейчас пойдём, вкусно покушаем. А доктора — к чёрту.       Микаса только усмехнулась, потому что снова вспомнила, как прежде было легко справляться с подобным. Хотя раньше ничего подобного и быть не могло. Но если бы он ей попался несколько лет назад, то она бы его уложила точно комара одной левой.       А сейчас…       Пусть она всё так же способна убить — или, по крайней мере, хорошенько покалечить — врача, который, во-первых, готов слушать её переживания по поводу дочери, а во-вторых, лечить их по старым элдийским льготам — глупо.       Как Микаса ни пыталась отвлечься, сколько ни убеждала себя, что на слова доктора ей плевать, пока наливала картофельный суп дочери, гремела посудой и протирала полотенцем тарелки, всё время думала над его вопросом.       Сам-то он, наверное, уже забыл. Сказал и сразу же забыл. Сколько таких пациенток у него есть: перепуганные мамаши, совершенно не готовые к детям, таскающие свои наглядные чада к нему на порог и бьющиеся чуть ли не в ноги — спаситепомогите.       Когда он увидел их впервые, у Карлы были колики. Она не спала всю ночь, капризничала, а Микаса, совершенно не знающая, что делать, с утра побежала в больницу — нерасчёсанная, с огромными синяками под глазами, опухшая, потому что от ужаса сама впервые за несколько лет позволила себе плакать не по мёртвому возлюбленному, а по живой — слава Богу, живой — дочери. От другого мужчины.       Доктор тогда взял Карлушу на руки, и она засмеялась. Ещё беззубая, но очень хорошенькая. И Микаса сразу же выдохнула и рухнула вниз — благо, рядом стояло кресло.       Тогда, смотря на Карлу на руках незнакомого мужчины в белом халате, она подумала, что сильно любит этого ребёнка. И что очень правильно решила её рожать. Хотя вообще решения, которые начались после смерти Эрена, казались прежде совершенно безумными.       Сперва она на год словно приняла аскезу: жила в отстроенной заново Шиганшине, часами проводила у могилы — обычно лежа на земле и слушая её, точно выжидая стук сердца снизу.       А затем, когда слабая мысль о том, что жить дальше всё-таки придётся, проклюнулась неохотно, точно росток, — Микаса уехала сначала в Стохес, а ещё через полгода на пароходе приплыла в Марлию.       Первое время она соседствовала с Леви Аккерманом. Тот снимал небольшую квартиру, но в довольно хорошем районе, и держал накопления в местном банке.       Однажды во время ужина у него Микаса встретила Жана. Они не виделись больше двух лет: пока она металась между желанием умереть и знанием того, что жить всё-таки придётся, он же путешествовал, ходил по кабакам и ответственно работал дипломатом.       — Ответственно, — подчеркнул Жан во время ужина и потряс указательным пальцем.       А потом очень долго внимательно смотрел на Микасу: когда ел, когда пил. И когда, поймав её взгляд, позвал смотреть звёзды.       Они стояли на балконе.       — Герань мне не разбейте, — бросил Леви им в спину.       Жан засмеялся. Микаса почувствовала облегчение и тепло. Он был её другом, и с ним всегда было спокойно и легко. Жан предложил ей пиджак — у Микасы была довольно тонкая рубашка. Она, даже не глядя на него, кивнула.       И тогда, наверное осмелев, Жан сказал: — Я буду здесь до пятницы. Хочешь, накормлю тебя пирожными?       И Микаса снова согласилась. Снова не глядя на него.       Она думала: все эти большие красивые звёзды… Видны ли они там, где похоронен Эрен? Или же там всё совсем другое?       Спустя пять месяцев, раздробленных короткими командировками Жана, они решили съехаться. Жан и Микаса. Не командировки.       Крошечная квартира на мансарде. Летом там было ужасно жарко. Третий этаж: пока дотащишь коляску, возненавидишь весь мир.       Леви заявил, что это самый неожиданный ребёнок в мире. А потом добавил:       — Это вы правильно сделали. Микаса тогда не знала, что правильно, а что неправильно. Она ходила беременная — злая, лысеющая: волосы на последних месяцах выпадали клочками. В конце срока с трудом вставала с кровати. Акушерку вызвали на дом, потому что никто бы её спустить не смог, а Микаса уже двигаться совсем не могла.       Во время родов Жан держал её руку и постоянно целовал пальцы. Она пыталась ему улыбнуться, но всякий раз ужасная боль отвлекала её, и Микаса успевала только подумать: может быть, это правда так и надо? Да, так и надо. Сейчас ребёночек родится, и всё будет совсем-совсем не так, как прежде. Всё будет хорошо. Даже замечательно.       Но дочь ничего не исправила.       Конечно. Ведь она была просто ребёнком, а не изолентой.       Микаса вздохнула и поцеловала дочь в кучерявую макушку. Карла рисовала цветными карандашами в альбоме.       — Это что, ёлка, Карлуш?       — Угу.       — А это? — она ткнула во что-то красное и круглое. Корявое. — Я что ли?       — Ты, мамочка.       Микаса вздохнула, едва не закатив глаза.       Карла почему-то никогда не рисовала птиц, и это Микасу даже немного злило. Она снова подумала о словах доктора. Может быть, он прав, и Жан совсем о ней не заботится?       Хотя нет. Заботится. Работает, кормит, одевает. Иногда, как тогда, целует руку и даже предлагает пиджак, если на улице прохладно.       Но любовь они так и не вырастили. Микаса честно пыталась. Как ответственная ученица: каждый день смотрела на Жана и ждала, когда ёкнет. Не ёкало.       Ни черта не ёкало.       А в голове постоянно, точно в калейдоскопе, мелькали зелёные глаза.       — Я люблю тебя, — шептала Микаса спящему Жану и целовала его в висок. И это звучало почти как гипноз для неё самой. Но Микаса прекрасно знала, что это всё не то. И всё не так!       Микаса чувствовала себя садисткой, поэтому когда однажды учуяла на рубашке Жана запах чужих духов, ничего не сказала.

***

      Врач, который лечил ногу Леви, добился вполне заметных результатов: бывший глава элитного разведотряда теперь спокойно ходил с тростью, правда очень сильно хромая.       В его честь был устроен званый ужин. Говорят, врач запатентовал какую-то новую методику лечения и получил великолепный гонорар.       Микаса не знала всех подробностей. Она знала только, что ужин состоится в пять часов вечера в ресторане «Белая магнолия». По крайней мере, так было указано в приглашении, которое сунул ей Леви.       — И как ты себе это представляешь? — нахмурилась Микаса тогда. — Я приду с тобой, оставив дома мужа с ребёнком?       — Именно так ты и сделаешь, — коротко кивнул Леви. — Жан большой мальчик, за родной дочерью посмотреть сможет. А тебе нужно прогуляться. У тебя, Микаса, синяков больше, чем тогда, когда ты титанов рубила.       — А я тогда крепко спала, — буркнула она.       — Вот выпьешь на ужине бокальчик-другой шампанского, вернёшься домой и очень хорошо поспишь, — пообещал Леви.       — Зачем тебе это? — мрачно поинтересовалась она уже в день ужина. Ни «здравствуй», ни «как дела».       Леви был в рубашке и сером костюме. Несмотря на трость и огромный шрам, выглядел он вполне неплохо.       А Микаса в чёрном узком платье чувствовала себя, как вобла в балетной пачке: неуместно и смешно.       — Бесплатная еда, — бросил Леви, открывая дверь.       — Нет, я серьёзно.       — Слушай… — он вздохнул так, словно должен был рассказать самую очевидную из всех вещей. — Этот врач мне помог. И мне не убудет, если я немного поторчу на его ужине.       Микаса кивнула, принимая ответ. Но всё-таки сказала:       — Нет. Я хотела спросить, зачем тебе брать меня с собой.       — Предположим, я решил позаботиться о бывшей подчинённой. Хотя странное это слово, да? Ты ведь там меня никогда особо не подчинялась.       Они поднимались по лестнице, на которой лежал огромный красный ковёр. Микаса, опустив глаза, вдруг вспомнила королевский дворец на Парадизе. Странно… до этого момента она практически не думала о родине.       Затем Микаса украдкой посмотрела на Леви. Тот неторопливо шёл, опираясь на трость, но его спина была идеально прямой, а волосы такими же чёрными, как много лет назад.       — Ты совсем не изменился.       — Я чертовски постарел.       — Нет, я так не думаю.       — Ты видишь то, что хочешь видеть, — устало произнёс Леви, прикрывая глаза. — Потому что если не замечать время, то кажется, словно ничего нового не случилось.       Микаса вздрогнула.       Потому что это было правдой. И звучало это омерзительно. Она даже не хотела этого слышать.       — Я не жалею о том, что живу с Жаном. И о том, что родила ребёнка.       Леви распахнул глаза и посмотрел на неё.       — Странно, что ты сама об этом заговорила. Но я ничего подобного не имел в виду, понимаешь?       Микаса нахмурилась. — Морщины в уголках моих глаз… — спокойно продолжил он. — Я-то способен их увидеть. Тебе же нравится думать, что я совсем не изменился. Потому что тогда не изменишься и ты.       Он пошёл дальше, а она растерянно осталась стоять на лестнице.       Леви говорил странно. И его слова всегда имели двойное дно.       Сначала Микаса подумала, что он имеет в виду её жизнь с Жаном. Но спустя несколько секунд вдруг поняла: Леви говорит о другом. О возможных сожалениях.       О том, что она оставила Шиганшину.       Оставила могилу.       Оставила Эрена.       Оставила всё.       Но Леви, даже неплохо понимающий людей, никогда не узнает, что может чувствовать женщина, родившая ребёнка. Ребёнка, которого она хотела.       Эрен навсегда останется для неё всем. Но как же хрупко это всё рядом с трёхлеткой ростом девяносто сантиметров!       На ужине было меньше народу, чем ожидала Микаса. Поэтому ей потребовалось не больше двух минут, чтобы взглядом найти его, сидящего за столиком.       Песочного цвета костюм, светло-жёлтая рубашка, галстук, прямоугольные очки. Даже не видя лица, Микаса прекрасно представляла, какое надменное выражение сейчас на нём.       Она подошла ближе, зачарованно глядя на его макушку. Светлые волосы лежали аккуратно, если не обращать внимания на забавный завиток, который закручивался странной спиралькой против часовой стрелки.       Когда между ними оставалось всего пару шагов, Микаса услышала их диалог. Надменный доктор с лёгкой ленцой рассказывал своему собеседнику о пользе обязательных прививок. Тот только кивал, не успевая вставить ни слова, и поэтому даже обрадовался, когда Микаса подошла. Он тут же встал и протянул ей руку.       — Как я рад, что такая красивая женщина появилась на этом унылом вечере! Не знаю, кто этот герой, что привёл вас сюда, но готов передать ему всяческие благодарности.       — Я замужем, — непонятно зачем выпалила Микаса.       Хотя по закону замужем она до сих пор не была: они с Жаном просто сожители. Микаса скривилась от того, каким мерзким душком отдавало это слово, словно он — пьянчуга в растянутой сорочке, а она какая-нибудь пузатая баба с подбитым глазом. К таким обычно постоянно вызывали полицейские отряды, а фотографии вывешивали у домов, чтобы опозорить и призвать к порядку.       Услышав её голос, доктор медленно повернулся. Вообще он всё делал удивительно медленно, лениво, будто бы даже оказывая одолжение.       — О… — только и произнёс, вскинув брови. — Вас я совсем не ожидал здесь увидеть.       — Усаживайтесь, пожалуйста, — кивнул собеседник доктора. Услышав, что Микаса замужем, он что-то пробормотал про напитки и поспешно убежал в другой конец зала.       — Я его что, спугнула? — усмехнулась Микаса, занимая освободившееся место.       — Нет. Скорее вы спасли Гарри. Он уже давно искал удобный случай, чтобы сбежать от меня.       — Вы что, настолько плохой собеседник?       — Вы, кажется, недавно тоже от меня сбежали. — Уголки его губ дрогнули. — А я даже не сразу понял, чем вас обидел.       — И как много у вас ушло времени, чтобы понять?       — Думаю, я осознал это в тот самый момент, когда услышал, что являюсь бестактным ослом.       — Остолопом, — поправила Микаса, усмехаясь.       — Остолопом, — эхом повторил он. — В коридоре больницы ужасная акустика. Прошу ещё раз меня извинить. Ваша личная жизнь совершенно меня не касается. Моё дело — только ваш ребёнок.       — Именно так, — кивнула Микаса. — Я принимаю ваши извинения, доктор.       Он покачал головой.       — Зовите меня Вáльтер.       — Я… — Микаса запнулась и коснулась пальцами волос.       После родов, из-за проблем с их выпадением, их снова пришлось остричь очень-очень коротко. И теперь чёлка постоянно щекотала нос.       — Не думаю, что это уместно, доктор.       — Почему же? Я же вам не поужинать предлагаю, Микаса. Это просто имя. Тем более мы не в больнице. — Он чуть наклонил голову. — И, знаете, у вас замечательные волосы. Сейчас снова влезу не в своё дело, но зачем вы их так коротко стрижёте?       Микаса медленно моргнула.       — Мне не идёт?       — Вы красивая женщина. Вам должно идти абсолютно всё. Но длинные волосы мне нравятся больше.       Микаса медленно прикусила нижнюю губу. Она не помнила себя с длинными волосами. По крайней мере, это было так давно, что стало чем-то вроде странного сна. Эхом другой жизни.       — Я была солдатом, — вдруг призналась Микаса. — Волосы мешали.       — Хорошо, — кивнул доктор после небольшой паузы. — А что случилось сейчас?       — Карла, — коротко ответила Микаса.       — Ах да… как я не подумал.       Он вдруг положил руки на стол, будто собираясь податься ближе к Микасе, но замер.       — Мне все коллеги постоянно говорят, что я лезу не в своё дело. Извините. У меня не так уж и много друзей, а семьи нет. А мои пациенты — дети…       — Поэтому вы цепляетесь к родителям? — хмыкнула Микаса.       — Да. Вы совершенно правы. Однажды, возможно, чей-то отец сломает мне нос.       — Радуйтесь, что это не сделала я.       Он даже немного удивился и взглядом скользнул по её фигуре. Заметив широкие плечи, поджал губы и кивнул.       — Ах да. Вы же были солдатом. И чем вы занимались, Микаса, если не секрет?       Она немного помолчала, постучав пальцами по столу. Ей захотелось пошутить и оттолкнуть его. Или, возможно, посмотреть на реакцию: проверить на прочность.       — Убивала, — сказала Микаса очень просто и взглянула ему прямо в глаза.       Светло-светло-серые.       Доктор даже не моргнул. Только глубоко вздохнул.       — Многих?       — Как получалось. Что же, доктор, это совершенно вас не смущает? У вас ещё остались ко мне вопросы? Или, быть может, комментарий?       К её удивлению, он безразлично махнул рукой, на пальцах которой сверкнули золотые перстни.       — Бог с вами, Микаса. Пугаете сифилитика кашлем! У меня своё кладбище. И я уверен: покрупнее вашего.

***

      В ноябре стало темнее и холоднее. Выпал первый снег. И дочка снова заболела.       Микаса сперва поила её перед сном сладким сиропом, обкладывала раскалёнными грелками. И только когда через несколько дней кашель не прекратился, а, наоборот, стал хриплым, отправилась в больницу.       Краснощекая медсестричка на регистрации мучительно долго пыталась записать Микасу к другому врачу. И даже в какой-то момент в голове вспыхнула мысль, что он просто отказался с ней работать.       Озлобленная, неулыбчивая мамаша. Конечно, он предпочёл других — этих радостных, живых, молодых женщин, что всегда звонко смеялись и приносили врачу конфеты или сочные румяные пирожки, только из духовки.       «Доктор, полакомьтесь, сама делала». Иногда это были пузатые банки варенья или даже закваски.       Микаса не то чтобы не готовила. Готовила — по-простому, то, что помнила из детства. А сама не училась и не планировала. Жан никогда ничего не требовал и не спрашивал.       После короткой брани с медсестричкой Микаса всё же получила то, чего хотела: её допустили в святая святых — его кабинетик на втором этаже.       Тусклый флуоресцентный свет. Игрушки, расставленные по углам, точно маленькие паучки. Мягкий ковёр с бахромой, на которую было неловко наступать чёрными туфлями на плоской подошве, поэтому Микаса скромно остановилась на краю.       — Мы кашляем, — сообщила она и тут же поморщилась. Потому что прозвучала как одна из этих безумных мамаш, у которых всё «мы»: мы поели, мы заболели, мы посрали.       — Точнее, кашляет она, — поправилась Микаса. — Извините.       Он, сидящий за столом, поднял на неё взгляд и улыбнулся.       — А вы? Вы не кашляете, я надеюсь?       — Совершенно точно нет, — отрезала Микаса.       Пока он рассматривал Карлу, ведя с ней вполне живой и, кажется, даже взрослый диалог, Микаса рассматривала его.       Очень высокий. Словно даже чуть выше покойного Эрвина Смита. Но при этом худощавый. Кожа слегка загорелая, хотя на улице ноябрь.       — Вы были в отпуске? — спросила Микаса и тут же пожалела. Потому что какое ей до этого дело?       Но доктор немного помолчал, затем      усмехнулся и посмотрел на неё почему-то очень-очень добрым взглядом. Так, словно это она минуту назад складывала башенку из кубиков.       — Вы наблюдательны. По загару поняли, да? Но я уезжал не отдыхать. У меня были другие заботы.       Микаса совершенно точно не хотела спрашивать какие. Потому что это не её дело.       Она никогда не была любительницей щёлкать языком, поэтому искренне надеялась, что эта секунда забудется и доктор вернётся к своим прямым обязанностям. Но он, поглаживая Карлу по спине, вдруг сказал:       — Я был на похоронах.       — Надеюсь, не вашего пациента?       — Нет.       Он отвёл взгляд и достал из кармана деревянную трубку.       — Расстегните, пожалуйста, её одежду. Наверное, вас смутила моя реплика на ужине про кладбище.       Микаса помогла разобраться с бежевым комбинезончиком, украшенным крошечными слониками.       — Вы же детский врач, — вздохнула Микаса. — Та реплика про кладбище… насколько уместной она была?       — А дети разве не умирают? — прямо спросил врач. — Просто к ним пока привязаны только родители. И детскую смерть легко не заметить.       Микаса застыла с крошечной пуговкой, зажатой между пальцами.       — Вы меня пугаете?       — Нет, конечно нет. Скорее… я не хочу, чтобы вы относились ко мне легкомысленно. Я знаю, что такое смерть.       Микаса подумала: почему его вообще волнует, как она его воспринимает?       Он прислонил трубку к спинке Карлы и прижался к другому концу ухом, закрыв глаза.       И Микаса впервые подумала о том, сколько ему может быть лет. Из-за светлых волос сложно было заметить седину, но морщины она видела отчётливо.       — Вы так и не сказали, на чьих похоронах были, — осторожно напомнила она, когда он открыл глаза.       — Я хоронил сестру.       — Мне жаль.       — Нет, что вы. Мы никогда с ней не были близки. И она бы даже обрадовалась, если бы мы поменялись местами.       — Ого.       Доктор распрямился и, удерживая Карлу одной рукой, протянул другую Микасе.       Она поджала губы и поднялась сама, без его помощи. Обошла стол и села на скромный деревянный стул, опустив ладони на бёдра.       Микаса никогда не была особенно чувствительна к таким деталям — привыкла в своей жизни наблюдать за одним человеком. Но с годами стала внимательнее. И, глядя вниз на свои овальные ногти, она сказала:       — Пожалуйста, не надо, доктор.       Он вернулся в своё кресло и сразу же зарылся в небольшом ящичке, перебирая карточки.       — О чем вы?       — Вы же прекрасно понимаете, — печально сказала она, глядя на него. — Вы же не можете не понимать!       Он вздохнул и молчал так долго, что Микаса сперва услышала тиканье часов, затем детское бурчание Карлы и, в конце концов, собственное сердце.       — Я с вами вежлив. И не более, — наконец произнёс доктор и посмотрел на неё так, что Микасе вдруг стало стыдно.       Она резко встала.       — Конечно. Я другого и не думала.       Неловко поправив пальцами рукава, она спросила:       — Мне подождать рецепт? — Я попрошу медсестру отправить вам его по почте. Хорошего дня вам, Микаса.

***

      Через две недели Жан засобирался в командировку в некую далёкую южную страну, где росли пальмы и жили огромные красные птицы, умело пародирующие человеческую речь.       — Хочешь, я привезу одну такую домой? — спросил Жан, укладывая вещи в чемодан.       Микаса отчаянно замотала головой. Карла уже неплохо ходила и лепетала на своём детском непонятном языке. Животное — пусть даже самое прекрасное — Микаса бы просто в доме не вытерпела.       Командировка Жана должна была продлиться минимум четыре месяца. Уезжал он явно в хорошем настроении.       Микаса же немного переживала из-за того, что остаётся на такой долгий срок одна с ребёнком. Но в то же время понимала: им лучше побыть некоторое время раздельно.       Жан защëлкнул чемодан, повернулся и, раскинув руки, подошёл к ползающей по полу малышке.       — Ты же знаешь, что папа тебя очень любит? Поэтому он привезёт тебе много-много подарков. Пожалуйста, слушайся маму, ладно?       Он поцеловал её в висок и повернулся к Микасе.       — Будут какие-нибудь заказы?       — Главное, не привози никаких животных, — вздохнула Микаса.       Жан засмеялся, вернул дочку на ковёр и обнял Микасу.       Они постояли молча целую минуту.       — Знаешь, я хотел обсудить это по возвращении… — наконец произнёс Жан. — Но, мне кажется, сейчас самое время. Микаса, я подыскал себе квартиру неподалёку, чтобы чаще видеться с Карлой. Если ты будешь не против.       Она ждала этого. Чуяла. Поэтому смогла только кивнуть.       — Я люблю тебя, — сказал Жан и всего на миг горячо прижался губами к её сухим губам. — Но этого мало, понимаешь?       Микаса опять кивнула. Она-то понимала.       Любить кого-то просто так, без ответа, может только мазохист или ещё больший извращенец. Жан был красивым, молодым, вполне успешным. И, разумеется, сейчас он осознал всю бесперспективность их сожительства.       Может быть, именно поэтому он ни разу не говорил о свадьбе.       Она схватила его за руку.       — Жан…       Пауза.       Слишком много мыслей в голове.       — Я тоже тебя очень люблю.       Он засмеялся, притянул её к себе и чмокнул в макушку.

***

      Из-за того, что Карлуша начала ходить, приходилось больше времени проводить на улице. Дома малышке играть больше не нравилось.       В конце ноября снега на улице не было, зато были подмороженные большие лужи, по которым она обожала прыгать — смешная, маленькая, закутанная в сотню одёжек и похожая на белого мишку.       Армин, приплыв с Парадиза, привёз ей уйму вязаных вещей, купленных у мастериц Стохеса. Сегодня Карла красовалась в смешной белой шапочке с круглыми маленькими ушками — как у белого медведя. Про белого медведя, кстати, тоже рассказал Армин.       Он сейчас участвовал в разработке экспедиции куда-то на север и за ужином в честь долгожданной встречи бесконечно трещал о каких-то магнитных полюсах, медведях и льдах.       Микаса кивала и вдруг поймала себя на том, что улыбается. Увлечённый чем-то Армин возвращал её в детство. Только Эрена за столом не было. Теперь даже его призрака.       За столом сидели Армин, Леви, Райнер. На пять минут забежали Габи и Фалько. Когда Армин наконец замолчал и приступил к еде, Райнер негромко рассказал о своих делах. Он вообще стал ещё более замкнутым, слишком погружённым в какие-то раздумья. Но теперь в его поведении скрывался осмысленный покой.       Он руководил стройкой, восстанавливал некоторые разрушенные города Марли. Его за это даже несколько раз наградили.       Жан, который обожал сплетни, всё пытался выяснить, есть ли у Райнера кто-нибудь. Но эти расспросы ни к чему не приводили. Когда наступило время смены блюд, Микаса отлучилась на кухню. Туда же вышел Леви: ему, наверное, надоела болтовня за столом.       — Ты рассталась с Жаном? — спросил он прямо.       Она повернулась к нему. — Ты теперь ещё и мысли читаешь?       — Я серьёзно, — вздохнул Леви. — Тут совсем нет его вещей.       Микаса усмехнулась. — Я успела освободить шкафы, чтобы он не тратил время на сборы, когда вернётся.       Она достала из подвесного шкафа блюдца для десерта.       — Это было обоюдное решение.       Тортик, конечно, был куплен в кондитерской на углу улицы — сама она не пекла.       — Это правильно, — кивнул Леви. — И что ты собираешься делать дальше?       Она хотела отмахнуться: какая вам разница. Но Леви был хорошим человеком и по-своему даже заботился о ней. Не стоило ему грубить.       Микаса прикрыла глаза.       — Понятия не имею.       — Ты, по сути, никогда не была одна, — заметил Леви. — Точнее, была… всего раз в своей жизни.       — И это было паршиво, — усмехнулась Микаса.       Она не хотела вспоминать тот год в Шиганшине.       — И что ты предлагаешь мне делать?       — Ничего, — повёл плечом Леви. — В конце концов, ты никогда не останешься одна. У тебя есть дочь. Но если тебе попадётся человек, который захочет разделить с тобой жизнь, не гони его сразу. Ладно?       Розовый цветочек на торте выглядел аккуратно, но почему-то очень холодно, словно был насквозь фальшивым. Микаса, конечно, понимала, что это просто декор. Но иногда даже искусственные вещи выглядят почти настоящими.       Наверное, со стороны так и смотрелся их союз с Жаном.       — А ты никогда не думал завести семью?       Леви вскинул тонкие брови.       — Меня это совершенно не интересует. — Он тоже посмотрел на торт. — Но только полный кретин, если ему посчастливится встретить достойного человека, откажется от этого.       Только кретин.       Микаса вспомнила эти слова на прогулке.       Карла вдруг упала прямо на ровном месте. Ни кочки, ни бугорка — просто раз, и рухнула на спину. Микаса подбежала к ней и сама очень глупо поскользнулась на замёрзшей луже.       Перед глазами возникли ботинки из светлой кожи.       — Здравствуйте, доктор, — сказала Микаса, глядя на него снизу вверх.       — Вальтер, — произнёс он, протягивая ей руку. — Вне больницы, прошу, называйте меня по имени.       Микаса сжала челюсти так, словно он предложил ей что-то интимное, а не просто своё имя.       В тот день они гуляли больше часа. Шли на приличном расстоянии друг от друга, чтобы, не дай бог, никто не подумал, что они пара. И обращались друг к другу только на «вы».       — Хорошая погода.       — Вы заметили, да, Микаса?       — И как хорошо, что ещё нет снега.       — Да, я тоже об этом постоянно думаю. Но всё-таки надеюсь, что в декабре он засыплет всё вокруг. Хотя на работу будет добираться сложнее.       — А вы живёте далеко от больницы?       — Прилично.       Карлуша постоянно убегала вперёд, и Микасе приходилось её догонять. В конце концов она устала, вымоталась. И догонять пришлось уже доктору. Он ловил Карлу и легко поднимал её вверх, крутил в воздухе. Девочка смеялась радостно и звонко. Микаса смотрела на них и чувствовала тепло в груди.       — Вы хороший человек, — сказала она ему в конце прогулки.       Доктор посмотрел на неё так, словно комплимент был ему непонятен.       — Микаса, возможно, вы в своей жизни сталкивались с большим количеством зла. Поэтому для вас самые простые вещи кажутся благородными. Я люблю детей. Именно поэтому работаю в детском отделении. И мне нравится проводить время с интересными людьми.       Он посмотрел ей прямо в глаза. И Микасе вдруг показалось, что это был не просто взгляд, а прикосновение.       — Поужинайте со мной, Микаса.       Она качнула головой.       — Это неправильно.       Хотя сама не понимала, почему.       Может быть, потому что считала себя недостаточно хорошей для романа.       Или потому что наказывала себя за смерть Эрена.       Или за нелюбовь к Жану.       Или же потому, что в её голове доктор был доктором, а не мужчиной.       — Что ж… — он вздохнул. — Значит, позавтракаем. Я обычно наслаждаюсь чудесными блинчиками в «Хрустальном доме», на втором этаже. Приходите в любой день между восемью и девятью утра. — Доктор на секунду задумался. — У вас маленький ребёнок, поэтому уверен, что вы встаёте ещё раньше. Я не назначаю конкретную дату, чтобы не ставить вас в жёсткие рамки. Итак, Микаса: с восьми до девяти. «Хрустальный дом».

***

      Конечно, ни в какой «Хрустальный дом» Микаса идти не собиралась, и до самого марта казалось, что никакого доктора не существует. Благо, Карла радовала её крепким здоровьем.       Но весной Микаса собиралась отдать дочку в садик, а там, конечно, соберут все возможные болячки. Поэтому Микаса с ужасом готовилась к этому периоду. Сама же всю зиму пыталась учиться, потому что довольно легко осознала, что у неё по сути ничего нет. Квартиру, что они арендовали, оплачивал Жан. Но как долго у неё хватит совести пользоваться его деньгами? Армин, пока был здесь, подкинул ей неплохую идею: пойти на какие-нибудь курсы, после которых Микаса сможет найти работу, причём не слишком напряжённую, чтобы было больше времени для дочери. И всё складывалось вполне удачно: Карла пойдёт в садик, Микаса поступит на курсы. С квартиры возможно придётся переехать или же Жан согласится на то, чтобы она платила половину суммы — это будет вполне честно.       Ни о каком докторе Микаса не думала, по крайней мере днём. Ночью он ей снился. Совершенно невинные, простые сны. Он появлялся в самых разных сюжетах, обычно как второстепенный персонаж.       Но в марте, словно в наказание за то, что она так и не пришла в «Хрустальный дом», Микаса увидела очень яркий сон. Он стоял рядом и смотрел на неё сверху вниз своим ужасным надменным взглядом сквозь холодные стёкла очков. Ей показалось, что в этом взгляде была жалость.       И Микаса всё утро прорыдала в пустой ванне. Честно говоря, ей самой было себя жалко. Она думала, что в этих мыслях о мужчине было что-то неправильное, что-то неприличное. И хотя Эрен не снился уже четыре месяца, кто кого отпустил, Микаса думать не хотела. Она прижимала колени к груди и размазывала слёзы по щекам.       «Может быть, они все — и Армин, и Леви, и Жан — правы, — думала Микаса. — Нужно жить дальше, не ради дочери, а ради себя. Мне же нет даже тридцати, и всё у меня должно быть впереди».       Леви совершенно точен: она никогда по-настоящему одна не была. И если придётся провести жизнь в одиночку, мысли её же и съедят. Поэтому Микасе нужен рядом кто-то взрослый, с кем можно разделить ужин и тепло.       Она отчаянно хлопала ладонью о стену и очень хотела, чтобы этот кто-то был Эреном. Но Эрена нет уже много лет, и с этой злой правдой ничего не поделаешь.

***

      Она пришла в «Хрустальный дом» словно в шутку первого апреля. Оформила Карлу в садик, а сама направилась в кафе, которое располагалось совсем рядом. Было полдевятого утра, а многие столики уже заняты.       Микаса не знала, что сказать официанту, поэтому неторопливо прошлась по огромным залам. И увидела его.       Он сидел в углу, уткнувшись в утреннюю газету, и пил кофе. Хорошо одетый и пахнущий лёгким одеколоном: если бы не смешной завиток, то внешне совершенно идеальный человек.       — А где ваши хвалёные блинчики?       Доктор удивлённо посмотрел на неё: похоже, уже забыл, что звал сюда. Микаса, заметив его взгляд, вздохнула и попыталась развернуться, чтобы уйти.       Доктор немедленно встал:       — Я думал, вам понадобится больше времени, чтобы принять моё приглашение.       Он обошёл стол, сдвинул стул, чтобы она села.       — Блинчики готовятся, я заказал две порции.       — Откуда вы знали, что я приду? — опешила Микаса.       — Я не знал, — ответил доктор спокойно, — просто заказывал две порции с того самого дня, как пригласил вас сюда.       Микаса смущённо опустила глаза. Она никогда не думала, что такое возможно. Хотя, если рассуждать о том, на что способен мужчина ради женщины, — ей ли в чём-то сомневаться?       Она молчала, не знала, что сказать. Все вопросы казались ей глупыми. Ещё Микаса постоянно бросала взгляд на его дорогие часы и аккуратный костюм, думая, какой обычной выглядит она с коротким, немного лохматым хвостиком, в простом платье, без макияжа.       «Неужели я ему правда нравлюсь? — взволнованно подумала она. — Разве у доктора нет подходящих женщин из круга его статуса?»       — Красивые часы, — сказала она тихо, кивая на его запястье.       Доктор глотнул кофе:       — Подарок отца. У моей семьи было небольшое производство на юге, но всё пришлось распродать, потому что я не собирался этим заниматься.       «Теперь понятно, откуда у него деньги, — подумала Микаса. — И если каким-то чудом я ему понравилась, то точно не придусь по вкусу его семье…»       Эта мысль опечалила её и даже удивила, потому что Микаса не предполагала, что подобное могло вызвать у неё грусть.       Микаса больше не говорила, и только когда прощались, и доктор, распахнув перед ней двери, поинтересовался:       — Хотите сходим на танцы?       — Танцы? — переспросила она, удивлённая тем, что он решил, будто она танцует. — Я ужасно двигаюсь, доктор.       — А я так не думаю. Возьмите каблуки, если они у вас есть. Если нет — купим.       Микаса поджала губы и мотнула головой. Она, конечно, не собиралась ничего покупать.       — Нет, доктор, — сказала Микаса упрямо. — Каблуки мне совсем не нужны, и танцевать я не желаю. Всего вам хорошего.       Она торопливо зашагала вверх по улице, ни разу не оглянувшись.       «Каблуки… танцы… черт тебя подери! — сердито думала она. — Разве я похожа на такую женщину?»

***

      Её опасения оказались правдивыми: через месяц похода в садик Карла подцепила ангину, и Микаса снова оказалась у его кабинета. Только дверь ей открыла коренастая докторша с малиновыми губами. Она всё время сюсюкалась и постоянно хватала Карлу за щёку, затем выписала уйму рецептов и пожелала хорошего дня.       — А где доктор?.. — неловко начала Микаса.       Докторша махнула рукой и часто заморгала:       — Уехал! — Потом перешла на шёпот, словно очень-очень хотела обсудить эту тему: — Говорят, не всё родительское богатство продал, потому вернулся на родину, чтобы заключить пару сделок. А в итоге в родительском доме ему так понравилось, что решил остаться там навсегда! И это, конечно, правильно. Мужику под сорокет, а он всё один ходит… А там, поглядим, при новом, точнее старом доме, может, и девица для него какая-то найдётся!..       Микаса немного помолчала, а потом кивнула:       — Логично.

***

      В следующие несколько дней она совершенно точно не думала о докторе. Ведь представлять и думать — разные вещи. Занимаясь обычными делами, Микаса то и дело видела его перед глазами, воображала огромный трёхэтажный дом с белоснежными ставнями и массивным крыльцом. Дом в её воображении всегда был окружён густым хвойным лесом, а доктор утром и вечером ходил на многочасовые прогулки, — ведь это так полезно для здоровья! Днём он принимал пациентов прямо в доме. «Зачем человеку с его состоянием устраиваться в какой-нибудь захудалой больничке?» — рассуждала Микаса.       Она пыталась радоваться, что больше его не увидит, хотя немного сожалела о том, что потеряла такого хорошего врача. Но жизни стоит быть проще, и никакая сердечная суматоха не должна застилать глаза. Микаса обязательно закончит курсы, устроится на приличную работу, будет платить за квартиру, копить на хорошую школу для Карлы — потому что та, которую предлагал Жан, ей не нравилась: во-первых, слишком далеко от дома, во-вторых, все учителя марлийцы. Ей почему-то казалось, что её ребёнка должны обучать элдийцы. Всё в жизни должно быть гладко и понятно, как на тыльной стороне вышивки. Микаса совсем не думала об изнанке, а там, как обычно, суматоха и безумие, без которого никакой красоты бы не вышло.

***

      Он пришёл в начале июля.       Долго звонил в дверь, и Микаса, отвлекаясь от тетрадей, кажется, подумала, что убьёт человека, который не умеет убирать палец со звонка. Распахнула дверь и увидела его на своём пороге — сильно загорелого в льняной рубашке с коротким рукавом.       — Вы давно не были в больнице, — заявил доктор, перешагивая порог.       — А вы что, решили устроить обход?       Он огляделся с таким видом, словно Микаса недавно хвасталась перед ним ремонтом.       — А у вас неплохо… — продолжил он. — Где Карла?       — Она в садике, — нахмурилась Микаса.       — Ах, в садике!.. да, конечно, — закивал доктор, и не спрашивая разрешения, прошёл на кухню.       Микаса стояла всё ещё у двери и ошарашенно смотрела ему вслед. Почему, услышав, что Карлуши здесь нет, он не ушёл? Почему вообще решил, что она позволит находиться в этом доме?       На кухне загремела посуда, затем скрипнул стол. Микаса решительно проследовала туда.        Доктор сидел спиной к двери, сложив руки в замок. Микаса снова засмотрелась на его макушку с закрученным против часовой стрелки завитком, и на сердце у неё стало так тихо и легко, словно жизнь наконец разгладилась, точно вышивка, и стала совсем-совсем понятной. Она подошла ближе, уперлась животом в спинку стула, наклонилась, прикрыла глаза и прижалась губами к этому чудесному завитку. Ей показалось, что доктор перестал дышать.       Затем он провёл пальцами по её руке и резко встал.       — Мне говорили, что вы уехали, — тихо сказала она.       — Уехал, — подтвердил он, — но не навсегда. Вернее честно рассчитывал, что навсегда. А вот недавно гулял у моря, а там оно тёплое, совсем не такое, как здесь, и вдруг подумал: «Было бы неплохо, если бы ваша Карла подышала этим солёным воздухом». Представляете, на моей практике была тысяча детей, я ни о ком бы не подумал вне смены, а о вашей подумал.       Микаса часто-часто заморгала, чувствуя, что от этих странных эмоций вот-вот заплачет, но задержалась.        — Что мне делать? — спросила она, потому что совершенно точно не знала, что ей делать.       — Что хотите, — ответил Вальтер, и впервые она по-настоящему подумала о нём именно как о Вальтере, а не о докторе. Затем он двумя пальцами приподнял её подбородок. — Я уйду, если вы скажете, или останусь. А если захотите, то заберу вас с собой… только дождёмся Карлы из садика. Точнее… — он запнулся. — Конечно, нужно будет её забрать! Она же не придёт сама.       Она тихо засмеялась.       — Я думала о вас.       Вальтер чуть отстранился и посмотрел на неё. Вздохнул и уточнил:       — Надеюсь, не о том, как сильно я вам не нравлюсь?       — Нет, — мотнула головой Микаса.       — Что ж, я рад.       Он провёл большим пальцем по её плечу, а затем, притянув её к себе, коротко поцеловал. Они оба в этот миг не закрыли глаз и, когда слегка отодвинулись, уставились друг на друга, проверяя реакции.       — Меня мало кто целовал, — неожиданно призналась Микаса.       — Ничего, — улыбнулся доктор. — Мы наверстаем. — И снял очки, чтобы было удобнее исполнять обещанное.