Тихое озеро

Лип резко открыл глаза. Первым делом он потянулся под подушку — проверить, на месте ли бумажник. На месте. Тишина была такой неестественной, что в ушах звенело. Это был не тот покой, к которому стремятся йоги, а та подозрительная тишина, которая в доме Галлагеров обычно означала либо визит опеки, либо то, что кто-то только что украл телевизор и свалил. Ни мата Фрэнка, ни грохота сковородок Фионы, ни звука того, как Дебби пытается задушить Карла. Лип выдохнул, чувствуя, как внутри медленно разжимается пружина. Потолок был чистым. Никаких потеков от протекающей крыши, которые Лип годами изучал, пытаясь угадать в них очертания Иллинойса или дырки в зубах Фрэнка. Солнце било в окно, высвечивая дешевую мебель из Икеи. Матрас был жестким, как доска, — спина ныла так, будто по ней проехался мусоровоз, — но это была лучшая кровать в его жизни. Потому что на ней не спал никто, кроме него и Мэнди. В воздухе висел запах «Морского бриза», который на деле вонял как хлорка в общественном бассейне, и подгорелого кофе. Лип сел. Комната была крошечной, размером с собачий вольер. Весь их скарб уместился в пять коробок. Его учебники, которые он украл из университетской библиотеки, лежали в углу рядом с горой дешевой косметики Мэнди и ее коллекцией какого-то мусора: камней, ракушек и калечного ангела с помойки. Глядя на это, Лип чувствовал себя то ли королем этого дерьма, то ли последним неудачником. За перегородкой что-то грохнуло. Мэнди тихо выругалась — сочно, по-милковичевски. Она что-то напевала под нос, безбожно фальшивя и путая слова в попсовом хите. Далеко, где-то в другой жизни, громыхнул поезд «Эль». Раньше этот звук заставлял его сжимать кулаки, напоминая, что он заперт в этом гетто. Здесь он звучал как эхо далекой войны, до которого ему больше не было дела. Из-за угла появилась Мэнди. Волосы — всклокоченное гнездо, под глазами — черные круги от вчерашней подводки. Она выглядела как жертва затяжного запоя, но Лип поймал себя на мысли, что она — единственное светлое пятно в этом пластиковом интерьере. Она протянула ему кружку с отбитым краем. — Вставай, гений. Я вбухала туда столько сахара, что у тебя либо мозг заработает, либо диабет случится прямо сейчас. Лип взял кофе и притянул ее к себе. Мэнди плюхнулась на кровать, обдавая его запахом дешевого шампуня и вчерашнего перекура. — Пахнешь как нормальный человек, — пробормотал он, зарываясь лицом в ее волосы. — Пошел ты, Галлагер, — ухмыльнулась она, но не отстранилась. — Доброе утро, Галлагер, — Мэнди уткнулась носом в его футболку, голос звучал глухо. — Доброе, Милкович. Они сидели так, слушая, как утихает какой-то далекий грузовик, а птицы за окном трещат, будто спорят, кому достанется последний червяк. — Вставай, — промямлила Мэнди, но не шелохнулась. — У меня смена в одиннадцать. Надо успеть выхватить свои жалкие чаевые, пока эти курицы-студентки не разобрали все столы. — Успеешь, — Лип обнял её одной рукой, почувствовав, как его пальцы скользнули под ткань футболки, поглаживая её теплую спину. — Ещё полчаса до того, как придется начинать притворяться, что ты хочешь куда-то идти. — Не полчаса, — она вывернулась, чтобы посмотреть ему в глаза. Взгляд был всё тот же, с привычной сталью, но сейчас где-то на дне плескалась какая-то липкая дрянь — то ли нежность, то ли просто страх. — Тебе в библиотеку. Этот Юнгер, мать его, так и сказал: «Галлагер, если к концу недели твоя курсовая не будет лежать на моем столе, ты будешь мыть мою машину своими зубами». Лип застонал. Всё верно. Курсовая. Биохимия. Третью ночь он вырубался, как мёртвый, вместо того чтобы зубрить эту ебучую хрень про цикл Кребса. Он пытался читать по ночам, но Мэнди тут же начинала пиздеть, что он превращается в зомби. Она всегда так — пихала его вперёд, даже когда он уже готов был сдохнуть под ворохом своих амбиций. Но вставать не хотелось. Хотелось лежать здесь, чувствуя её дурацкую футболку на своём плече, и делать вид, что никакой биохимии, никаких Юнгеров, никаких ебучих Милковичей не существует. Что есть только их крошечная нора, запах дешёвого освежителя и птицы, которым явно плевать на всё. — Да похуй, — выдавил Лип. Мэнди фыркнула и боднула его локтем в рёбра. — Похуй, говоришь? Вставай, чмошник. Я тебе яичницу сожгу, а ты пойдёшь учиться. Я не для того тебя сюда впихнула, чтобы ты тут просыпал свою жизнь, как Фрэнк просирает пенсию. Она выскользнула из-под него и направилась к кухонному уголку. Лип следил за ней, наблюдая, как старая футболка едва прикрывает её задницу, как нелепо болтаются на её ногах его старые тапки. Она что-то шкворчала на сковородке, и в этом обычном, убогом действии было что-то такое… настоящее. Настолько настоящее, что у Липа слегка сжало в груди. «Вот же дерьмо», — подумал он. — «Кажется, я счастлив». День сжался в тугой узел, который Лип отчаянно пытался развязать в библиотеке. Формулы на экране ноутбука плясали, как пьяные клоуны. Он пил уже третью по счету сдохшую кофеварку из автомата, пытаясь не уснуть. Это будущее. Их будущее. Вылететь — значит вернуться обратно в ту вонючую яму, откуда они так отчаянно ковырялись, чтобы выбраться. Мысли, как тараканы, ползли к Мэнди. Где она там? Наверняка таскает грязные подносы, улыбается какой-нибудь тупой студентке, которая оставит ей три доллара и сожранный бургер. Руки, наверное, уже размякли от моющих средств, которыми она драит посуду за копейки. Руки Мэнди. Лип зацепился за эту мысль. Он помнил их. Как они были сухими, шершавыми, с мозолями от работы, с обломанными ногтями. Это не были руки модели, блядь. Но когда они касались его лица, когда сжимали его собственную ладонь, когда прижимались к нему ночью — он чувствовал себя… меньше всего одиноким. Его руки — в чернилах, от конспектов, которые он все равно не запомнит, и сухость кожи от клавиатуры. Контраст. Как два долбаных полюса, случайно столкнувшиеся в этой коробке из-под обуви у какого-то ебаного озера. Он посмотрел на свои ладони. Белые, чистые, если не считать пары чернильных пятен. Руки студента. Руки парня, которому разрешили учиться, потому что какая-то сучка моет за ним посуду. Его чуть не стошнило. Мэнди там, как лошадь, а он сидит, как долбаный принц, переписывает конспекты. Это справедливо? Черта с два. Он собрал вещи, когда свет в окнах библиотеки стал гаснуть. Погнал через кампус, мимо общежитий, где врубали свою тупую музыку, мимо потных качков, гоняющих мяч, как будто от этого зависит их гребаная жизнь. Всё это было чужое. Он в нем был, но не являлся его частью. Его часть была там, в их крошечной норе, где, скорее всего, уже гремела посуда. И точно. Едва он открыл дверь, как услышал этот звук. В комнате горел только торшер, выхватывая из темноты разваленную кровать и сковородку на плите. Мэнди стояла спиной, в тех же джинсах, что и утром, и в его футболке, которая теперь прикрывала её ровно настолько, чтобы не видеть её задницу. Волосы собраны как попало, под глазами — темные разводы, словно она только что дралась с кем-то. Она обернулась. — Привет. Готов? Сварила макароны с сосисками. Что есть, то и есть. — Готов, — Лип подошел и обнял её сзади. — Как ты? — Нормально. Только, блядь, автобус с первокурсниками припёрся. Человек тридцать. Все жрали как не в себя, чаевых — ни гроша. И посуды — гора. Он прижался щекой к её растрёпанным волосам, чувствуя запах кофе, мыла и какого-то затхлого жира. — Давай я разгребу. — Сиди уж, студент. Нечего тебе тут. — Ты больше устала. — Не начинай, Лип. Я сама выбрала. Они сели за стол. Макароны, сосиски, хлеб, два яблока. Простая, горячая, своя еда. Лип смотрел, как Мэнди ковыряет вилкой, как она устало трет глаза, и чувствовал, как эта гребаная вина разрастается внутри, заполняя собой всё место, где раньше была пустота. — Короче, — Лип отодвинул тарелку, макароны на которой уже превратились в холодный слипшийся ком. — Я тут подумал. Это всё — херня. Мэнди, жравшая с такой скоростью, будто у неё сейчас отберут вилку, замерла. — Чего? — Учеба. Колледж. Весь этот цирк с Юнгером. Я завтра заберу документы. Пойду в сервис к Кевину или найду нормальную точку на Саут-Сайде. Руки помнят, заработаю быстро. А ты уволишься из этой рыгаловки. Хватит с тебя. Мэнди медленно положила вилку. В тишине звук металла о тарелку прозвучал как выстрел. Она подняла глаза, и Лип увидел в них не благодарность, а чистую, неразбавленную ярость. — Ты совсем ебанулся, Галлагер? — Мэнди, посмотри на себя. Ты из кафе не вылезаешь, воняешь фритюром и хлоркой. — Ты закрой свой рот, — прошипела она, подаваясь вперед. — Ты хоть представляешь, сколько я приложила усилий, чтобы ты, придурок, сидел в этой библиотеке, а не воровал тачки с Карлом? Я не для того подставляла свою шею, чтобы ты сейчас включил благородного рыцаря! — Это несправедливо! — Лип тоже вскочил, стул с грохотом отлетел к стене. — Ты пашешь за двоих, пока я читаю про ебучие клетки! — Справедливость — это для богатых деток из кампуса, Лип! У нас её никогда не было! — Она ткнула пальцем ему в грудь, в самую середину. — У тебя есть мозги. У меня их нет. У меня есть только это, — она встряхнула своими красными, отекшими кистями. — Если ты сейчас уйдешь, значит, я зря трачу свою жизнь. Ты это хочешь мне сказать? Что всё, что я делаю — это зря? Лип открыл рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле. Мэнди дышала тяжело, как после драки. Она смотрела на него так, будто была готова ударить его или разрыдаться, но Милковичи не делают ни того, ни другого без веской причины. Она отвернулась к окну. За стеклом было темно. Озеро Мичиган выглядело как черная дыра, готовая поглотить любого, кто подойдет слишком близко. — Пошел ты, Галлагер, — бросила она в стекло. Голос сорвался, но она тут же его выровняла. Лип постоял минуту, чувствуя себя последним куском дерьма. Он подошел сзади, не решаясь коснуться её. Тишина в комнате больше не казалась уютной. Она была тяжелой, как похмелье Фрэнка. — Ладно, — выдохнул он. — Ладно. Я идиот. Прости. Мэнди не шевельнулась. Лип осторожно взял её за руку. Кожа была сухой и грубой, как наждачка. Он не стал её целовать — это было бы слишком тупо. Он просто крепко сжал её ладонь в своей. — Я не брошу, — сказал он тихо. — Обещаю. Буду зубрить, пока глаза не вытекут. Ради нас. Мэнди наконец обернулась. На лице её была привычная кривая ухмылка, хотя глаза всё еще были подозрительно блестящими. — Еще бы ты бросил. Я бы тебе яйца отрезала, пока ты спишь. — Верю, — усмехнулся Лип и притянул её к себе. Они стояли у окна, два приемыша в мире, который их не ждал. За окном в темноте иногда вспыхивали огни — город напоминал о себе далеким гулом. Это не был покой. Это была короткая передышка перед тем, как завтра им снова придется выйти наружу и зубами вырывать свое право на жизнь. — Макароны доедай, гений, — буркнула Мэнди, утыкаясь ему в плечо. — На голодный желудок биохимия не учится. Утро началось с того, что Мэнди содрала с Липа одеяло и бросила ему в лицо его же вонючие кроссовки. — Вставай, Галлагер. Если я буду пялиться в этот чистый потолок еще пять минут, у меня начнется приступ паники. — Сдурела? — Лип натянул подушку на голову. — Воскресенье. Даже бог в этот день забил на работу. — Бог не живет на Саут-Сайде. Подрывайся. Они вышли к озеру. Воздух был сырым и кусачим, пахло мазутом и застоявшейся водой. Мэнди шла впереди, прихрамывая. На полпути она выругалась, скинула кеды и пошла босиком по холодному песку, усыпанному окурками и осколками пивных бутылок. — Ноги горят, — бросила она через плечо. — Смена вчера была — чистый ад. Казалось, кожа на пятках просто слезет. Лип засунул руки в карманы толстовки, наблюдая, как она идет. В этом не было ничего от лесной нимфы — она шла тяжело, упрямо, как человек, привыкший к боли. — Смотри, — Мэнди кивнула на воду. — Гладь какая. Как будто кто-то разлил масло и забыл поджечь. — Ага, — хмыкнул Лип. — Идеальное место, чтобы спрятать труп Фрэнка. Они набрели на остов старой лодки, застрявшей в песке. Гнилое дерево, облупившаяся краска цвета дешевых леденцов, внутри — пустые банки из-под «Михайлоб». — Глянь, какая рухлядь, — Лип пнул борт, и кусок древесины отвалился. Мэнди присела рядом, коснувшись шершавого края. — Её можно подлатать. Пара досок, смола, и она еще продержится. — Зачем? — Лип скептически осмотрел корыто. — Она мертва, Мэн. Проще сжечь. — Ни хрена, — она подняла на него глаза. В них была та самая безумная искра, которая заставляла Милковичей идти на таран. — Она как мы. Выглядит как дерьмо, воняет как дерьмо, и все думают, что ей конец. Но она всё еще здесь. Лип замолчал. В этом не было пафоса, только какая-то злая, подкожная правда. Он сел на песок рядом, чувствуя, как холод пробирается сквозь джинсы. — Хочешь её починить? — спросил он. — Хочу, чтобы хоть что-то в этой жизни не шло ко дну сразу, как только мы к этому прикасаемся. Лип притянул её к себе. От Мэнди пахло табаком и дешевым шампунем «2 в 1». Она вцепилась в его куртку так, будто лодка под ними уже начала тонуть. — Послушай, — она встряхнула его. — Обещай. Если всё пойдет по пизде... если ты завалишь сессию, или если мой старик найдет нас... мы не разбежимся. Просто скажи, что мы не разбежимся, как крысы. — Мэнди... — Обещай, Галлагер! Он посмотрел на её лицо — остатки туши, злой взгляд, обветренные губы. Это не была клятва у алтаря. Это была сделка двух выживших в зоне крушения. — Обещаю, — сказал он. — Куда я денусь, дура. Кто еще будет варить мне этот дерьмовый кофе с тонной сахара? Она коротко, надтреснуто рассмеялась и впилась в его губы. Это не был поцелуй из кино. Он был отчаянным, со вкусом соли и горького кофе. Лип чувствовал её холодные пальцы на своей шее, её зубы, которые больно прикусили его нижнюю губу. В этом было больше агрессии, чем нежности — так целуются люди, которые боятся, что завтра у них заберут кислород. Это был поцелуй-клятва, поцелуй-контракт, запечатанный на гнилом борту лодки, которая, скорее всего, никогда не сдвинется с места, но в которую они оба почему-то решили верить. Вечер в студии пах дешевой тушенкой, в которой жира было больше, чем мяса. Единственная лампочка под потолком подмигивала, обещая перегореть в самый неподходящий момент. Лип сидел за столом, обложенный распечатками по биохимии. Глаза горели от напряжения. Он пытался вникнуть в структуру белков, но в голове крутилась только одна цифра: сумма на их общем счету, которой едва хватало на следующую неделю. Мэнди стояла у плиты, яростно оттирая кастрюлю. Спина у неё была напряжена как тетива. — Если этот мудак-менеджер еще раз поставит меня на двойную смену в субботу, я вылью ему фритюр на голову, — пробормотала она, не оборачиваясь. Лип оторвался от тетради. — Уволься. Найдем что-нибудь другое. — Ага, конечно, — она обернулась, вытирая мокрые руки о засаленный фартук. — Прямо сейчас выстроятся в очередь, чтобы нанять девчонку без диплома из семьи потомственных уголовников. Ешь давай, пока не остыло. Она грохнула тарелку перед ним. Макароны выглядели жалко, но Лип набросился на них так, будто это был стейк из элитного ресторана. Мэнди села напротив, подперев голову кулаком. Вид у неё был такой, будто она только что прошла марафон через ад. — Чего пялишься? — буркнула она, заметив его взгляд. — Тушь потекла? — Да нет, — Лип усмехнулся, жуя. — Просто думаю, как тебе идет этот фартук. Сексуально. В стиле отчаянная домохозяйка на грани срыва. Мэнди фыркнула и запустила в него скомканной салфеткой. — Пошел ты, Галлагер. Звук поезда прорезал тишину — здесь, на окраине, он не грохотал над головой, а доносился глухим, зловещим рокотом. Как напоминание: Саут-Сайд никуда не делся. Он просто ждет за горизонтом, когда они облажаются. Мэнди подошла к нему сзади и положила подбородок на его макушку. От неё пахло кухней, потом и старыми сигаретами. Никакой «чистоты». Только реальность. — Цикл Кребса, да? — она ткнула пальцем в учебник. — Угу. Полное дерьмо. — Ты его выучишь. Иначе я зря терпела тетку за четвертым столиком, которая полчаса орала, что у неё в супе волос. Лип откинулся назад, упираясь затылком в её живот. Он взял её руку — красную, разъеденную моющими средствами — и просто крепко сжал. Без поцелуев. Без лишних слов. Это был жест двух людей, застрявших в одном окопе. — Завтра в семь? — спросил он. — В шесть сорок пять, — поправила она. — Автобус ходит через жопу. За окном озеро Мичиган было черным и холодным. Никаких бликов, просто бесконечная пустота. Они были в крошечной освещенной коробке посреди этого ничто. У них не было гарантий. Не было денег. Не было будущего, которое им кто-то обещал. Было только это: холодные макароны, мерцающая лампочка и злость на весь мир, которая и заставляла их двигаться дальше. — Спи давай, студент, — Мэнди потрепала его по волосам, выключая плитку. — Завтра будет еще хуже, чем сегодня. — Знаю, — ответил Лип, закрывая учебник. — И это отличный план.