Мирное поле

      Убогая, провонявшая плесенью и отсыревшим порохом комнатушка два на два вызывает у Тэхёна лёгкий приступ паники, который под отстранённо-холодным взглядом командира приходится спрятать так глубоко в изнеженную шелковым постельным бельём задницу, что и самому не достать. Он осматривает скептически помещение и на пробу садится на скрипнувшую под его весом кровать, отчего в бедра неприятно впиваются острые пружины. Здесь только пружинная кровать с проржавевшим в некоторых местах изголовьем, массивный платяной шкаф, на котором неровно держится мутное от времени зеркало, и прижавшийся сбоку письменный стол из того же материала, что шкаф. Окно только одно — у самого потолка, маленькое и такое же мутное, как зеркало.       Жёлтый тэхёнов чемодан смотрится здесь по меньшей мере комично, но он рад, что его не забросили в общую казарму с солдатами. Пот, грязные шуточки и отборный мат — его нежная душонка такого бы точно не выдержала. А здесь хотя бы личная уборная есть — небольшая, с грязной вентиляцией, облупившейся на стенах краской и проржавевшими смесителями. Зато личная — никаких чужих волос в смыве и страха подхватить грибок. Хотя, кто знает, что в этом месте можно в действительности подхватить. Тэхён старается не думать об этом слишком долго, поэтому переводит взгляд на капитана Чона.       Морщит нос то ли от спёртого воздуха, то ли от обстановки, краем уха улавливая едва слышный смешок. Знает, что смеются над ним — вояка этого даже не скрывает, растягивая губы в едкой усмешке. Глаза его только — черные, глубокие — остаются безучастными. Капитан Чон опирается бедром о дверной косяк и скрещивает руки на груди. Тэхёну кажется, что этот солдафон и ему подобные уже знают причину, по которой он здесь, хоть и утешает себя мыслью, что это практически невозможно по ряду причин: скандал умяли, а интернетом в этом богом забытом месте даже не пахнет.       — Завтрак в 6, к обязанностям приступаете в 6:15. Форму и всё необходимое получите завтра в соседнем с оружейной помещении. К солдатам обращаться по званию и фамилии, офицерскому составу отдавать честь, — ровный голос, абсолютное отсутствие эмоций вызывают стойкое ощущение, что в груди командира Чона не сердце бьётся, а шестерёнки с натугой крутятся. — По всем вопросам обращаться лично ко мне, я ваш куратор. Курение, распитие алкогольных напитков категорически запрещены. Расход воды в день на человека пятнадцать литров, учитывайте это при утренних и вечерних процедурах. Ужин в 7, отбой — в 9. После отбоя из личной комнаты не выходить. Вопросы?       У Тэхёна их много, только ни один не материализуется на онемевшем языке. Капитан Чон давит своей немыслимой, леденящей душу и заставляющей зябко обнимать себя за плечи, энергетикой. Смотрит сквозь ряд длинных прямых ресниц, что отбрасывают на щёки уродливые тени, и поправляет на голове фуражку.       — Если вопросов нет, — мужчина отталкивается бедром от косяка и проходит вглубь комнаты, безразлично осматриваясь, пока взгляд не цепляется за стоящий возле стола жёлтый чемодан, — я должен провести досмотр личных вещей.       — Что? — у Тэхёна мурашки вдоль позвоночника. — Нет. Категорически. Совершенно точно нет. Я не один из ваших безвольных солдатиков, я корреспондент и гражданское лицо. У меня есть право на…       Чонгук удивлённо вскидывает брови, но всё равно без особых усилий поднимает чемодан и ставит его на стол. Пальцы тянут замки в разные стороны, но останавливаются в замешательстве, когда по рукам бьёт чужая вспотевшая от напряжения и негодования ладошка. Ким Тэхён, которого определили в его подчинение и чему Чонгук не был рад от слова «совсем», стоял рядом с ним, почти вытесняя своим костлявым боком. Потянул чемодан на себя, пока Чонгук неверяще хлопал глазами и приходил в себя.       — Вы не имеете права! Это мои личные вещи, и я не должен показывать их ни одному лицу в форме. К тому же, меня досмотрели при посадке, ничего противозаконного там нет.       — Военкор! — предупреждающе. — Вы находитесь на территории действующей военной базы, вы подписали контракт, в котором были указаны условия вашего пребывания, а также обязанности, как военного корреспондента. Вы удосужились их прочитать? — Тэхён теряется и совершает свою главную ошибку, показывает слабость — отводит глаза. — Я так и думал.       Капитан резким движением выдергивает из дрожащих рук чемодан и, разделавшись с замком, откидывает неожиданно лёгкую крышку. Ничего криминального: чистая, идеально выглаженная и сложенная в стопочки одежда, уходовая косметика, банные принадлежности, небольшая аптечка с краю и черный тюбик рядом. Чонгук усмехается, рассматривая лубрикант, но предпочитает воздержаться от комментариев — и стоило так истереть из-за какой-то банальной смазки.       — Это спутниковый телефон, — спустя минуту, выдергивая Тэхёна из прострации, на столе оказывается огромный, с две его ладони, древний телефон. — Он закодирован на связь со мной, — капитан хлопает себя по бедру, где из кармана выглядывает корпус точно такого же агрегата. — Опережая глупые попытки связаться с внешним миром: нет, до дома не дозвониться.       Тэхён задумчиво жуёт губу и закатывает глаза. Командир Чон ему совсем не нравится, и Тэхён отчего-то уверен, что это взаимно. Просто они абсолютно разные, это видно невооружённым взглядом, даже копать глубоко не нужно.       Всё, чем жил Тэхён, было легким и ненавязчивым. Деньги и влияние отца позволили добиться неплохого успеха в карьере, стать одним из самых востребованных на медиарынке корреспондентом, они же давали возможность жить в угоду собственным прихотям и желаниям. Тэхён ни в чем себе не отказывал, потому и не задумывался никогда, что есть другая сторона жизни. То, что он считал естественным и заведомо нормальным, оказалось лишь одним миром из многих. Чонгук жил по другую сторону. Здесь, на войне, всё было ещё проще, чем в мире Тэхёна. Существовали приказы и их исполнения. Этого было достаточно, Чонгук не думал о большем, чтобы не болела голова.       — Здесь есть где отдохнуть? — вдруг спрашивает Ким. — Выпить там, потанцевать. Скука смертная у вас, я так и дня не продержусь.       Чонгук задумчиво чешет бровь.       — В ближайшем городе есть бар, — всё так же безразлично. — Но выход за территорию базы запрещён.       Тэхён фыркает.       — И зачем тогда рассказывать о баре?       — Я ответил на вопрос.       — Ясно, — Тэхён жмёт губы, подслеповато рассматривая спокойное лицо напротив. — Вас здесь всех как будто зомбировали. Воду не трать, за территорию не выходи — дышать-то можно?       Его бесстрастно игнорируют.       Чонгук разворачивается на пятках тяжёлых берцев и только тогда позволяет себе закатить глаза. Да уж, — думает он, — этот пижон еще принесёт целую охапку проблем. Об этом говорит и занывшее плечо, оно словно чувствовать стало неладное — надо бы сходить в санчасть, обработать от греха подальше.       А плечо ноет, когда беда рядом.

♣️

      Болотно-зеленый ровер, виляя по укатанной, почти невидимой обывательскому глазу дороге, разрезает скрипучие пески пустыни, поднимает после себя пыль и мелкую крошку, что оседает на бампере и идеально уложенных когда-то волосах Тэхена. Сейчас от его укладки не осталось и следа, волосы из-за ветра и безумных навыков вождения капитана торчали в разные стороны, песок скрипел на зубах и забивался противно в нос и рот Хотелось промыть их проточной водой, всеми теми пятнадцатью ограниченными литрами.       Машина подскакивала на каждом холме — Тэхён вместе с ней, прижимая к груди драгоценную камеру. Постоянно бился головой то об штатив, то о корпус проклятой развалюхи. Чонгук не скрывал своего приподнятого подобными мучениями горожанина настроения и только и делал, что выжимал педаль акселератора в пол. Машина ревела, от капота змейками струился горячий воздух, искажая картинку близящихся гор.       Этой ночью Ким спал беспокойно. Поначалу, уставший от долгого перелета, знакомства с раздражающим офицером и последующего разбора вещей, он надеялся отрубиться сразу же, как голова встретиться с подушкой. Но упирающиеся в ребра пружины и скрип ходящих ходуном ножек разрушили все его планы. Он так и проворочался на грубом армейском одеяле, глядя в потолок и отсчитывая упавшие в раковину за стеной капли воды из-под крана. Его почему-то досадно интересовало, сколько литров утекло за всю ночь.       На утро он выглядел просто ужасно: мешки под глазами, опухшее лицо и вмятина от шва на щеке. Да и чувствовал себя нисколько не лучше. На завтраке, шмыгая простуженным носом, познакомился с местным фельдшером — Мин Юнги, парнем не более разговорчивым, чем капитан Чон, но более приятным эмоционально.       Сейчас же на Тэхёне была старая армейская форма на два размера больше того, что он носит, потёртые кожаные ботинки и обычная камуфляжная кепка. Только очки от LV никак не вписывались в картину.       Солнце припекало голову, но врождённый интерес к новому заставлял Тэхёна щурить глаза от солнца и всматриваться в проносящиеся мимо пески. Он почему-то хотел встретить верблюда, как в Африке, оазис или ещё что-нибудь занимательное. Чонгук же сверлил пустым взглядом дорогу и выкручивал колёсико, чтобы поймать хоть какую-нибудь волну: они иногда доходили досюда, но поймать подобное было настоящей удачей. Его, в отличие от военкора, уже тошнило от безрадостных пейзажей сирийской пустыни.       Вскоре песок сменился на более крупный, по правый бок ровера выросли невысокие горы с насыпью крупных валунов и темнеющими глубиной ущельями. Ким завертел носом, восхищенно открывая рот. Странное ощущение собственной ничтожности казалось чем-то схожим с восхищением. Руки сами потянулись к камере, пока глаза неотрывно метались по горным вершинам.       — Хватит крутиться, — капитан бросает взгляд через зеркало и чешет шею, короткие волосы излишне липнут к коже и раздражают.       — Здесь красиво, — отзывается тихо Тэхён, настраивая цветокоррекцию. — Хочу заснять пару кадров.       — Здесь на каждом шагу кости и человеческая разложившаяся плоть, — Тэхён вздрагивает от того, насколько обыденным кажется голос военного. — Сиди ровно, ничего хорошего в этом месте нет — только кровь, боль и смерть.       — Здесь проходят боевые действия?       Тэхён и не рассчитывает на ответ, когда проходит минута после озвученного вопроса, но Чонгук отвечает, неожиданно так, что Тэхён вздрагивает и чуть не роняет камеру.       — Сейчас это демилитаризованная зона. Но еще год назад здесь шла война.       — И вы бывали здесь?       Изогнутая бровь и насмешливый взгляд.       — Разумеется, я солдат.       — И здесь получили ранение, о котором все говорят?       Тэхён вспоминает, как этим же утром, насильно заталкивая в себя резиновую на вкус кашу и заливая её остывшим дешевым кофе, слушал разговоры военных — нет, вовсе не потому, что подслушивал, просто оказался за одним столом с самыми болтливыми. Капитан Чон же, хмуро сведя к переносице широкие вразлёт брови, вспоминал совсем другое. Тэхён видел это в глазах, что на секунду замерли на нём в отражении зеркала. Он готов был поклясться, что там, на самом их дне — темном и никем неизведанном — на короткий миг вспыхнул яркий всполох выстрела в кромешной темноте. А погас уже через секунду, заставив Тэхёна ощутить неприятный укол совести.       — Извините, если… — голос дрогнул, но слова, подхватываемые ветром, остались там, позади поднимающего клубы пыли военного автомобиля.       — Выполняйте свою работу, военкор, и наслаждайтесь жизнью, — ледяной тон, капитан больше не позволяет себе смотреть на своего подопечного. — Кто знает, может в следующее мгновение мы налетим на вражескую мину.       — Здесь же мирно, вы сами сказали? Разве бы меня отправили туда, где опасно?       Чонгук лишь усмехается, разгоняя машину по прямой. Под колёсами хрустят острые камни. Над пустыней позади расплывается марево полуденного пекла. Лишь синеющие горные хребты по правую руку да опасное ущелье остаются немногословными провожатыми теряющегося на их фоне ровера.       Тэхён всё же снимает несколько кадров, стараясь много не думать о словах капитана.

♣️

      Солнце лениво ползёт в сторону горизонта, окрашивая небо, вершины царапающих облака гор и одиноко припаркованный ровер. Чонгук сидит на нагретом солнцем валуне, задумчиво крутя в руках помятую в кармане пачку самых дешевых сигарет — единственных, которые можно достать в этом богом забытом месте. Ему не привыкать, а вот корреспондент, которому по долгу профессии ещё на базе пришлось нацепить утяжелённый бронежилет, сейчас недовольно хмурил брови и уже битый час пытался настроить штатив.       Кадр выходил ужасный. Ему нужен был профессиональный оператор, но того обещали прислать со следующим самолётом — значит, придётся ждать ещё неделю. Каска на голове давила на виски, по лбу и шее катились бисеринки пота. Он и не думал, что его первый рабочий день будет таким выматывающим.       Да и жара стояла невыносимая. Казалось, к вечеру горы разогрелись до своего максимума, Тэхён чувствовал себя маринованной уткой в духовке. Жаль, не фаршированной — из-за двухчасового пути он пропустил ужин.       — Мы находимся в демилитаризованной зоне, — низкий голос разрезает мрачную тишину подножия, Чонгук поднимает взгляд и прячет сигареты в кармане камуфляжной куртки. — Это значит, что здесь и в радиусе пятнадцати километров от условной точки, на которой мы находимся, по внутригосударственному договору с повстанцами ликвидированы любые военные столкновения и манёвры. Тем не менее, в это сложно поверить, но ещё несколько месяцев назад за этот рубеж — небольшой участок пустыни и горный хребет Унальдо — шли ожесточённые бои. Показательно, что большее число военнопленных было взято войсками Альянса и повстанцев именно здесь, на севере. За моей спиной — узкое ущелье, получившее символичное название «Врата дьявола». Именно там велись бои за мирную территорию по ту сторону гор…       Чонгук слушает вполуха, рассматривая одинокую фигуру военкора. Высокий, с правильными чертами лица и приятного каштанового цвета волосами, он казался в разы худее в этой огромной куртке, чем был на самом деле. Смуглая кожа с россыпью тёмно-коричневых родинок, немного вьющиеся локоны, спокойный уверенный взгляд из-под ресниц. Всё это оказывало на Чонгука слегка усыпляющее действие — военкор был чертовой пилюлей мирной жизни в этом аду, среди строя таких же однотипных солдат, как капитан Чон. Прикрыв глаза, капитан тихо вздохнул.       — Ещё долго? — ни одной эмоции в голосе, Тэхёна это, разве что, настораживает, а капитан поднимается на ноги, стряхивает с камуфляжных штанов песок и осматривает местность придирчивым взглядом, глаза мажут по закатному солнцу и встречаются с другими, тепло-карими, ясными и чистыми. — Нужно убраться отсюда до темноты. Если встретим повстанцев, сложно будет вытащить задницы и вернуться на базу.       Тэхён задумчиво смотрит на мигающий красным огонёк камеры, когда Чонгук появляется в кадре. Он хмурит широкие брови — между бровей как родная залегла глубокая морщина, Тэхён позволяет себе всего на секунду подумать о том, сколько капитану лет. Ему и правда невдомёк, что такой молодой и объективно красивый парень делает в армии, да и что он сам здесь забыл, Тэхён тоже не совсем понимает.       В напряжённой тишине капитан Чон помогает грузить аппаратуру в машину, шумно дышит и шикает на мешающегося под ногами военкора. Не сказать, что он относится к нему как-то предвзято, просто Чонгук меньше всего хотел оказаться нянькой для городского паренька с камерой, брать на себя ответственность за жизнь гражданского и чувствовать эту навязчиво-простую искреннюю беззаботность в том, кто понятия не имеет о том, сколько боли принесло сотням людей — и Чону тоже — это проклятое место.       За окном военного автомобиля темно, лишь два прожектора передних фар и задние красные габариты, как глаза ночного дьявола, разрезают густой мрак пустыни. На землю спустилась долгожданная прохлада.       Здесь всегда так, ночи на востоке опасно холодные. Даже в салоне неприятно морозило руки — Тэхён прятал их в рукавах не греющей совсем армейской куртки и в наивных попытках отогреться дул на немеющие от холода пальцы. Только тогда капитан Чон, до этого хмуро следивший за жалким отрезком света прямо перед машиной, бросил короткий взгляд на заднее сидение и включил обогрев салона.       Всё это так разительно отличалось от их прошлых жизней, и пусть они и тогда были абсолютно противоположны, но в сравнении с этим местом смотрелись бы на одном фоне гораздо гармоничнее. Чонгук — школьный отличник, хороший сын и ответственный студент — был тем самым парнем, что мечта всех девчонок и тот, на кого стоит равняться. Всё как-то само спорилось в руках, он был талантлив в том, за что брался, а если не получалось — предпочитал оттачивать навык. Упорный, даже упёртый, и в конечном итоге эта упертось, подмасленная юношеским максимализмом и активной гражданской позицией, примером погибшего на службе брата-героя и не осаждённая слезами матери и уговорами отца, привела Чон Чонгука, двадцатидвухлетнего пацана, сначала в армию, после — за стол одного из полковников. Он помнит дубовую, процарапанную в нескольких местах столешницу, дырку на своих штанах, прожжённую случайно уроненной сигаретой (всего-навсего прятался в туалете, чтобы старшие по званию не заметили) и собственную дрожь в руках, когда подписывал контракт. Тогда Чонгук, не видевший ещё жизни, и не думал, что через шесть лет окажется в одной из самых ожесточённых боевых точек мира.       Тэхён ожидаемо и априори был другим. Единственный ребенок в семье, он получал на себя всю любовь и заботу, а в конечном итоге лимит родительского тепла иссяк, он стал не нужен ни матери, ни отцу, стремящимся наладить свою личную жизнь с другими и в другом. Так и остался никуда неприткнутым, одиноким — оттого, как защитная реакция, появились беспорядочные связи, необдуманная трата денег, абсолютно оправданный, по его мнению, эгоизм. Возможно, немного странно, он и сам это понимал, но почему он должен любить кого-то, когда его не любили? Почему такое сильное чувство приписывают абсолютно чужим друг другу людям, когда даже те, кто связан между собой родственными узами, не всегда готовы на такую сильную отдачу. Они требуют её, требуют времени — у бывших супругов Ким не хватило ни того, ни другого. Вот и рос Тэхён — добрый по природе, но холодно-эгоистичный в защите собственного сердца — как упрямый, упорный сорняк.       Наверное, они оба думали об этом, пока машина неслась вперед, разрезая неприятный жуткий мрак. Жуткий, потому что в каждой промелькнувшей тени Тэхён видел опасность. Вспоминал слова капитана и представлял, как его изуродованное и обглоданное коршунами тело с пробитой от вражеских пуль грудиной привезут в Сеул, к родителям. Те, наверное, выдохнут с облегчением — иначе зачем отец отправил его в эту дьявольскую ссылку.       Ким вздрагивает вслед за продолжительным чиханием мотора, опасливо выглядывая с заднего сидения на моргающие фары, и до боли сжимает в ладонях лямку фототехники. Нет, он точно умрёт здесь, а его последний репортаж даже не успеют посмотреть. Беспокойство окутывает зябким холодом, и единственное, на что Тэхён способен в этой ситуации- во все глаза уставиться на внешне спокойного и, более того, отстранённого капитана. Чон озадаченно хмыкнул, когда автомобиль заглох окончательно, и лишь придерживал руль, позволил груде бесполезного железа с хрустом песка под колёсами докатиться-таки по инерции еще несколько метров.       — Приехали, — безэмоционально оповещает Чонгук.       Щелкает ремень безопасности, скребет по чувствительному слуху дернутый резко ручник. И темнота, прорезаемая лишь убывающим диском луны, окутывает всё вокруг. Пустыня, этот ад на земле, замирает, погружаясь в такой же тяжёлый, вязкий сон: затихает ветер, бившийся в лобовое стекло и гоняющий песок, живность, прячущаяся на глубине из-за невыносимой жары. Лишь мерное дыхание двух человек в салоне бесполезного сейчас автомобиля кричат о жизни, напоминают Тэхёну, что он всё ещё в безопасности, с обученным человеком — и уж кто-кто, а капитан Чон, герой, удостоенный медали за отвагу, что-нибудь придумает.       — Что значит приехали? — Ким нервно хмурит брови, ерошит копну пыльных волос и зачем-то выглядывает в грязное окно, за которым ничего ровным счетом не видно. Надеется, наверное, что это идиотская шутка.       Чонгук шмыгает носом во вновь промерзающем салоне, изо рта у него вырывается легкий пар, и Тэхён невольно подаётся вперед, просачивается между сидений.       — То и значит, — бурчит недовольно капитан.       Закуривает, открывая окно наполовину только потому, что больше не позволяет механизм. Видит, как журналист заметно ёжится от ворвавшейся прохлады, но никак на это не реагирует.       — И что мы будем делать? Чонгук молчит мучительно долго, позволяя себе продумывать каждый вариант. Будь он один, застрянь в этой пустыне в гордом одиночестве — и бровью бы не повел, пошёл бы в сторону военного укрепления. Но понимание, что городской мальчик и трёх километров не пройдет по пустыне, вынуждало в корне менять тактику.       — Заночуем здесь, — Чон выдыхает дым в окно, даже не глядя в сторону спутника. — Ночью слишком опасно, пойдём утром. Если повезет, за нами отправят кого-нибудь.       — А если не повезет? — Тэхёна это действительно интересует, пусть он и старается не думать о словах капитана всерьез. Может, такое в порядке вещей? С ним происходило такое раньше?       Ему не отвечают, выпуская сизый дым в приоткрытое окно и отбивая мрачный ритм пальцами по обтянутому камуфляжными штанами бедру. Тэхён не спорит, не ноет и, в целом, старается отмолчаться, уповая на компетентность командира. Смотрит со стороны, уместив задницу на остывающий к ночи камень, как капитан достаёт из багажника вещи, мешающие разложить сидения, складывает их аккуратно у заднего колеса и накрывает брезентом на случай дождя. Ему вручают провонявший спальник и приказывают лезть в салон, что Тэхён делает лениво, с неохотной раскладывая для себя то, что будет служить ему кроватью этим вечером.       Может, думает он, скрипящая койка на военной базе — роскошь по сравнению с тем, что происходит сейчас. У спальника сломан замок, наполнитель сбился в противные комки, один из которых упирается в поясницу, пока Ким пытается уместить руки. Ему отчего-то беспокойно: то ли от того, что в салоне он один, то ли из-за капитана, что вскоре уместится рядом. Смотрит в обитую дешевой звукоизоляцией крышу ровера, по салону разносится усталый вздох. Все, что видит Тэхён снаружи — это вспыхивающий красным от очередной затяжки огонёк сигареты капитана, в остальном мир словно погрузился в непроглядную, холодную и чужеродную тишину.       Впервые с прибытия сюда Тэхён жалеет и о ссоре с отцом, и о своём идиотском прошлом, вылившимся скандалом со слитым в интернет сексом. Где его, Тэхёна, так удачно и грязно трахает один известный актер. Он брал у Соджуна интервью, всё началось вполне прилично, а закончилось закрытой вечеринкой и тем, чем закончилось. Наверное, не допусти он подобного, не будь пьян и слегка распущен в угоду своего положения, спал бы на шёлковых простынях голым задом. Однако ж имеем то, что имеем.       От капитана, хлопнувшего дверью салона, пахнет улицей и сигаретами, а ещё в самом прямом смысле несёт плохим настроением. Движения резкие, обрывистые: дверь хлопает, зиппер на спальнике дергают резко, слышится злобное шипение и мат, когда капитан ударяется локтем. Тэхён делает вид, что спит, уткнувшись носом в локтевой сгиб и стараясь не дышать. Он и без всего прочего Чонгуку не нравился, а попадись под горячую руку — что тогда?       Салон погружается в тяжёлую тишину, Чонгук быстро засыпает, не создаёт шума и, кажется, даже не дышит. А Ким не может унять своё сбившееся дыхание, да и сердце колотится, словно с ума сошло. Сменить неудобную позу всё же не решается, прибившись боком к дверце, и спустя мучительные полчаса забывается беспокойным сном. Ночь берет своё.       Тэхён просыпается от колючего холода, кусающего плечи и ноги, поджимает колени к груди и тихо хнычет — холодно и страшно. Позади раздаётся мерное дыхание, за окнами военного автомобиля воет голодный койот и шумит ветер. Военкор высовывает нос из худого, ни черта не греющего спальника и приподнимается на дрожащих руках. Окна автомобиля едва запотели от дыхания двух спящих в салоне людей, за стеклом — густая гнетущая тишина, хоть глаз выколи, и проклятое чувство, что оказался под прицельным вниманием.       И как бы Тэхён не пытался убедить себя, что с капитаном-героем безопасно, в голову настырно лезут не дающие покоя мысли. Разные, мрачные, пугающие. Они заставляют юркнуть обратно в спальник и зажмуриться, и пусть там холодно и неудобно, но мнимо безопасно. Под веками от напряжения расходятся блеклые красноватые пятна — и кажется, что это кровь, пролившая эту землю на метры вглубь, а Тэхён лежит в ней в неестественной позе с простреленным черепом и стеклянными мертвецкими глазами.       Сон пропал, отступил за ближайшую песчаную дюну и водит дружбу с скорпионами. Тэхён же кусает щёки и боится закрыть глаза, не находит себе место и часто вздыхает, напуганный и замёрзший.       — Хватит возиться, — хриплый ото сна голос раздаётся за спиной, слышится шумное копошение и вздох. — Спи, Тэхён.       Ким переворачивается на спину и смотрит в крышу автомобиля. Подгибает пальцы на ногах, пытаясь не шевелиться и не доставлять проблем, но не может ничего с собой поделать. Изо рта вверх поднимается меркнущий в темноте салона пар.       — Извините, что разбудил.       На него смотрят спокойно, повернув голову в сторону соседнего спальника, и долго о чем-то думают. К счастью или нет, но Тэхён не видит бегающие по его лицу любопытные зрачки и легкий изгиб губ — то, что Чонгук прячет под семью замками и сам пытается защищать, словно цербер. Этой темной ночью ничего не видно, лишь серп луны пробивается сквозь лобовое окно холодным мерцанием. Чонгук в его свете ещё более скрытен, Тэхён — открыт, и испуг его чувствуется песком на кончиках пальцев.       — Почему не спишь?       Тэхён шмыгает носом и перекатывается на бок, лицом к мужчине. Смотрит на тени, заменяющие черты лица, и прикрывает глаза.       — Здесь холодно, — отвечает честно. — Проснулся и не могу уснуть.       Про страх и тревогу — ни слова. Он никогда не покажет свою слабость, особенно перед кем-то вроде капитана Чона. Тот убирает с лица волосы и снова молчит — дурная или хорошая привычка, сам не знает. Ему бы сказать что-то ещё, попросить дополнительный спальник (кто знает, вдруг завалялся а пыльном багажнике этого бесполезного куска железа), но Чонгук решает все за него. Мужчина шумно выдыхает воздух, он свистит сквозь ноздри и разрывает нить, что связывала Тэхёна с его мыслями, а через мгновение слышится копошение и звук едущей вниз по молнии собачки.       — Выползай, — командует капитан, и Тэхён не смеет ослушаться, только через несколько минут копошения бестолково смотрит на то, как Чон сцепляет два спальника в один.       Что, простите?       На него смотрят с горящим даже в темноте снисхождением в карамельной радужке, когда военкор, скрестив руки на груди, отказывается делить одну постель. Это интимно, это что-то личное, как будто если Тэхён позволит себе уснуть рядом с другим человеком, пусть и таким невыносимым, как капитан, ад разверзнется и мир рухнет в пекло. Там ему и место, разумеется, да и Тэхён не святой, часто водил домой парней для всем известных целей, занимался сексом на кровати, где спал каждый день. С той только разницей, что после каждый раз менял простыни на чистые и отглаженные, проветривал комнату и только тогда позволял себе уткнуться носом в любимую ортопедическую подушку. И матрац, и…       Над ним смеются — негромко, но почему-то так оскорбительно, что Ким поджимает губы и выпускает иголки. Уж после такого он точно не будет спать с этим животным, даже если замерзнет насмерть и, вообще, примёрзнет к старому кожаному креслу.       — Обещаю, что не буду приставать, — потешается над ним капитан, не скрывая лисьих прищуренных глаз и едкой усмешки, — к тому же, я не из ваших.       — Наших — это каких? — фыркает Тэхён, его раздражает поведение солдафона, раздражает его голос, смех, дыхание, абсолютно всё, с чем в угоду своей глупости пришлось столкнуться.       Но сердце тревожно бьется.       — Заднеприводных, — и почему-то кажется, что сказано совсем неуверенно, с налётом, что смахнули ладонью случайно сразу же, как распылили.       — Ты хоть знаешь, что такое толерантность?       Чонгук цокает языком и, не дожидаясь городскую диву, залазит в остывший кокон. Он привык к таким условиям, его спутник — нет. И если заболеет после, Чонгуку с этим ебаться, его на кол посадят. Просто хочет уменьшить себе список проблем, который и без этого из кармана вываливается.       — Мы университеты не заканчивали, — хмыкает задумчиво, закрывая глаза. — Замёрзнешь — милости прошу. С рассветом выдвигаемся в сторону базы.       Тэхён сидит, поджав ноги к груди и пряча холодный нос в коленях, добрые полчаса под мерное сопение капитана. Тот спит, подложив обе ладони под голову, совсем не беспокоится о холоде и порывах безумного ветра, под которыми скрипит, покачиваясь, автомобиль.       Ким беспокоится. Что койот сожрёт их обоих во сне, что ветер нагонит столько песка, что они окажутся завалены и умрут здесь в нежелательной компании, много что ещё думает — дурацкое, безосновательное. Пока, окончательно не продрогнув, не лезет в спальник.       Он капитана исходит ощутимое тепло, и Тэхён, всё же закрывая глаза на свои неписанные принципы, ложиться близко-близко, сильно жмурит глаза и надеется, что не разбудит демона подле себя.       Ему невдомек, что Чонгук и не спит вовсе, только давит едва заметную усмешку, когда через полчаса с мерным сопением на его талию осторожно ложиться холодная ладонь.       И сам засыпает, утомлённый отвратительным днём.