​«Роза в пустоте»

Поезд шёл. Он всегда шёл. Это не было движением в привычном смысле слова — без стука колёс о стыки рельс, без толчков, без ощутимого ускорения или торможения. Просто была вибрация. Низкая, едва различимая, почти на грани слуха. Она въелась во всё — в металлический пол, в стены, в потолок… и даже в кости тех, кто жил внутри. Постоянный гул. Со временем его переставали замечать. Ровно до того момента, пока в вагоне не наступала тишина. Но тишины здесь не бывает. За окнами тянулась бесконечная серая мгла, иногда прорезаемая вспышками структурных потоков. Ни звёзд. Ни станций. Ни рассветов. Только циклы. Их отсчитывали не днями и ночами, а километрами пути по замкнутому кругу. Сколько уже пройдено? Сколько ещё впереди? Эти вопросы здесь не имели смысла. И всё же у каждого существа, работавшего на Организацию, был свой чёткий распорядок. Свой цикл обязанностей. Своя роль в огромном механизме, который никогда не останавливался. Все искренне верили, что их действия направлены на благо всей мультивселенной. Хах… Ну конечно. Их главная миссия сейчас была проста и пугающе ясна: сделать так, чтобы во всех обозначенных линиях не осталось ни единой живой души. Потому что они верили — конец света означает конец всего живого. Что после произошедшего никто не должен остаться. И для большинства всё действительно выглядело именно так. Для простых работников. Для штурмовиков. Для сиделок. Для тех, кого проще было назвать одним словом — рабочие. Но вот только… Даже Совет директоров — высшее руководство Организации — не знал истинной цели всего происходящего. Настоящую причину стирания случайных ветвей времени знал лишь один. Генеральный директор Синклита. Междумирец. О-о-о… Междумирец. Господин генеральный директор всей Организации. В нём никто и никогда не сомневался. Все верили ему. Верили в его идеалы. В его намерения. В его силу и ум. В его мораль. В его, казалось бы, искреннее стремление к добру. Даже Луиза де Саль — дьявол в облике изящной леди — была очарована им. С её утончённой фигурой, спокойной грацией и хитрыми серо-голубыми глазами она могла очаровать кого угодно. Но её саму покорило другое — его странный альтруизм… и та тихая, спрятанная где-то глубоко боль. Даже этот человеческий облик она приняла, опираясь лишь на один рассказ своего начальника. О девушке по имени София. Девушке со светлыми волосами и зелёными глазами. Долгое время Луиза была уверена, что это — его погибшая возлюбленная. Что именно поэтому его взгляд, падающий на неё в этом облике, становится мягче. Теплее. Что именно поэтому он обращается с ней с неожиданной нежностью. Но правда оказалась иной. София была для него чем-то вроде приёмной дочери. И, похоже, её смерть стала одной из последних причин, по которым он и создал Организацию. Луиза могла бы отказаться от этого облика. Выбрать другой. Более привлекательный. Более подходящий для её собственных целей. Но… Как можно отказаться от тепла, пусть даже направленного не к тебе, а лишь к образу? Похоже, Междумирец просто пытался отдать «Софии» то, что не успел подарить ей при жизни. И это… льстило. Ей всегда доставалось больше доверия. Больше внимания. Лучшие поручения. И всё это началось ровно с того момента, как она приняла этот облик. Хотя он был для неё далеко не самым удобным. Где же её истинная форма — величественная и пугающая, внушающая ужас каждому, кто осмеливался приблизиться? Где её острые когти, способные разрывать тела на части? Где её настоящее имя, которое никто не мог произнести? Никто. Никто, кроме него. Кроме существа, которое когда-то посмотрело на неё… и увидело красоту даже в этом страшном дьявольском облике. Ещё тогда, когда она впервые осознала, что влюблена, Луиза дала себе клятву. Всегда быть рядом. Быть его утешением. Быть его опорой. Быть тем, кому он сможет доверить что-то важное, не опасаясь предательства. Всегда. Она просто хотела, чтобы он был счастлив. Даже если для этого ему придётся видеть в ней кого-то другого. **** Стеклянный купол уходил вверх, теряясь в полумраке, где свет мониторов бессилен был против вечной серости за его пределами. Здесь, в круглом зале, тишина была иной — не той, что въелась в коридоры поезда. Более плотной. Более древней. Она обволакивала кресла с кустами по краям, гасила шаги, делала любое движение почти кощунственным. Он стоял перед огромным экраном. Экран жил своей жизнью — по нему бежали линии временных веток, вспыхивали и гасли миры, рождались и обрывались судьбы. Тысячи, миллионы нитей реальности сплетались в немыслимый узор, и только одни глаза в этом замкнутом пространстве могли читать эту вязь без запинки. Луиза замерла у входа, не смея ступить дальше. Она не понимала, что именно он делает. Эти линии на экране — они что-то значили, да. Она знала, что Междумирец решает, каким веткам жить, а каким — исчезнуть. Но как он это видел? Как его пальцы, едва заметно шевелящиеся в воздухе, касались этих далеких реальностей? Это было за пределами ее понимания. И это завораживало. Он стоял неподвижно. Темно-серая броня с пурпурными вкраплениями казалась частью этого места, словно он не вошел сюда, а был здесь всегда. Плащ с капюшоном ниспадал тяжелыми складками, скрывая очертания фигуры. Маска с двумя полосами, тянущимися от "третьего глаза", делала его лицо бесстрастным ликом существа, давно перешагнувшего за грань человеческих эмоций. Глаза — яркие, пурпурные, светящиеся белым — были устремлены на экран. В них отражались умирающие вселенные. Луиза смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то сжимается. Не от страха. От восхищения. В этом мире, где все куда-то спешили, где вибрация поезда въелась в самую суть, где каждый пытался заполнить пустоту шумом, едой, драками или сном, — он был островом. Островом абсолютного, пугающего, величественного спокойствия. Он не суетился. Не срывался. Не пытался казаться. Он был. Существование, сосредоточенное в одной точке, в одном взгляде, устремленном в бесконечность временных веток. Она не знала, сколько прошло времени — здесь его не существовало, только километры пути, намотанные на колеса поезда. Она просто стояла позади, наблюдая за линиями его плаща, за светом его глаз, за едва уловимой вибрацией его пальцев, касающихся судеб миров. В какой-то момент он замер совсем. Движение линий на экране прекратилось. Одна из веток, самая тонкая и дрожащая, погасла. Решение принято. Тишина в куполе стала абсолютной, звенящей, как натянутая струна. А потом он медленно повернулся. Светящиеся пурпуром глаза с белыми бликами встретились с ее серо-голубыми. В этом взгляде не было вопроса, зачем она здесь. Не было удивления, что она пришла. Не было даже узнавания в привычном смысле. Было только спокойное, всеобъемлющее принятие. Он просто смотрел на неё — сквозь маску, сквозь расстояние, сквозь саму реальность, что разделяла их. И в этом молчаливом взгляде, в этом мгновении, застывшем между циклами и километрами, Луиза вдруг поняла, что ее восхищение — не просто эмоция. Это было признание. Признание того, что в бесконечно идущем поезде, где всё зыбко и временно, но есть одна неподвижная точка. Точка опоры для всей Организации. Для всех миров. Для неё. — Приветствую, Лу… — начал он. Его голос, мягкий и бархатистый, был искажён маской, скрывавшей лицо. Слова текли спокойно и ровно, словно каждая интонация была заранее продумана. Он сошёл с платформы с экраном и неторопливо направился к ней, плавно скользя по металлическому полу. — Как идут дела в Совете директоров? — продолжил он. — Надеюсь, никаких конфликтов не возникает? — Нет, что вы… — Луиза мягко усмехнулась. Она наградила его тем самым привычным игривым взглядом, которым одаривала почти каждого сотрудника Организации. Но сейчас в нём было что-то другое. Едва заметное. Менее фальшивое. — Как мы можем предаваться таким глупостям, когда на нас лежит столь важная работа? Масочник тихо усмехнулся. Возможно, улыбнулся и губами, но под маской этого, конечно, видно не было. — Прекрасно… — произнёс он. — Продолжайте в том же духе. Он одобрительно кивнул и, словно потеряв интерес к разговору, отвернулся. Сложив руки за спиной, он медленно прошёл к огромному окну. За стеклом тянулась лишь белая пустота. — Жалоб не наблюдается? — спросил он, не оборачиваясь. — Все условия жизни для работников соблюдены идеально, — ответила дяволица глядя на его спину. Она прижала планшет к груди. — Честно говоря, я даже удивлена… Я не думала, что кто-то способен создать утопию. Она улыбалась — идеально, безупречно. Но её левый глаз едва заметно дёрнулся. — Но… — продолжила та, и в её голосе прозвучала тонкая нота раздражения. — Скажите честно… я где-то провинилась? Она глубоко вдохнула. — Или за что мне такое наказание? — Что? — удивился он. Междумирец даже оторвался от созерцания белого света за окном и повернулся к ней. — О чём ты говоришь, Луиза? — Марвин, — холодно поправила она. — Господин генеральный директор. Марвин. Она отвела взгляд в сторону и слегка нахмурилась. — Мне не дано понять, зачем вы отвязали от времени этого нетерпеливого, требовательного и… откровенно глупого антропоморфного… и поставили его на пост одного из директоров Совета. Она чуть сильнее сжала планшет. — Да ещё и с такими абсурдными обязанностями. Подумать только… следить за водонасыщением директоров. Междумирец тихо рассмеялся. Тихо. Почти беззвучно. После чего вновь отвернулся к окну, словно разговор был лишь мимолётным шумом. — Вся работа важна, Лу… — произнёс он, едва не смеясь. — Вся работа важна. — Могу лишь предположить, — фыркнула директриса. Она слегка склонила голову набок. — Однако вновь ставлю вас в известность: если отправить его в пансионат, наша работа станет в несколько раз продуктивнее. Её улыбка стала шире. — И Совет директоров наверняка отметит этот километр круга как праздник нашего отдела. После этих слов Междумирец лишь сильнее сцепил руки за спиной. Ни слова. Ни реакции. Только тишина и бесконечный белый свет за окном. Пансионат — пространство вне Синклита. Место, где можно передвигаться свободно лишь благодаря искусственному солнцу Синклита, неподвижно зависшему высоко над этим тихим, почти мёртвым миром. Именно туда отправляются сотрудники, уходящие на «пенсию». Работники на «пенсии» лежат в капсулах. В самом Синклите пансионат называли чем-то вроде рая. Местом, где наконец сбываются все мечты уставших сотрудников. Местом покоя. Местом заслуженного отдыха. Но реальность… Реальность оказалась куда жестче. Существа там лежат в состоянии, напоминающем стазис. Без движения. Без времени. Без жизни. Это не дом отдыха. Это — хранилище. Место консервации бывших… и будущих сотрудников. Они не живут там свободно. Их фактически отключают от жизни. Пенсия в Синклите — это не отдых. Это архивирование существ. Спустя несколько десятков циклов им стирают память… и возвращают на работу. Снова. И снова. И снова. Когда-то всё это происходило добровольно. Когда-то сотрудники сами соглашались на это. Но со временем правда начала пугать «новоприбывших». И тогда старшие придумали для них красивую легенду. Легенду о рае. Жаль только, что на этом цикле почти не осталось тех, кто помнит правду. Почти никого. Кроме него. И Совета. Когда-нибудь… когда-нибудь и он сам окажется там. Но уже без права на возвращение. Даже без памяти. Нужно думать о чём-то другом. Не нужно раньше времени напрягать ⌘♲⸮↯⧫͓𑄿⬳փ〷⦽ঈৱ⥺⧪⬷⥀⍐⟱∗∗↭⇱⏯➹¶〠ৠᕖ@#꘨௮&꧓꘢֏៥๒႘६౫Ữ%⧭ᓮᗇᘈᣃ〄ㆥԾㆭㆫ〄ৡী. Нужно свернуть тему. Пока не поздно. Нужно что-то… — Праздник… — пробормотал он, опуская голову и устало глядя в пол. По какой-то причине этот простой жест заставил дьяволицу вздрогнуть. Что-то было не так. Она знала этот взгляд. Слишком хорошо знала. Но сейчас в нём было не привычное спокойствие и холодная уверенность… а что-то другое. Тихая, почти незаметная усталость. И ещё… грусть. Такая глубокая и старая, что она словно лежала на дне его глаз, как тёмная вода на дне бездонного колодца. Это пугало. Очень. — Господин генеральный директор?.. Вы в порядке? Что-то случилось? — осторожно спросила она, позволив себе сделать шаг ближе. Ему явно больно. Он явно что-то скрывает. Что-то не говорит. Междумирец что-то задумал. И решил не посвящать её в свой план. Что-то происходит. И это ощущение холодным узлом сжималось где-то под рёбрами. — Нет. Ничего… — он поднял голову и повернулся к ней, уже надевая привычную маску лёгкого настроения. — Просто поздравляю с 8 марта, Лу. Он подошёл к кусту роз возле дивана и аккуратно сорвал один цветок, ловко переломив стебель. Через секунду алая роза оказалась в волосах стальной леди. Та растерялась настолько, что на мгновение просто застыла: моргнула, приоткрыла рот и совершенно по-детски растерянно уставилась на него. — Ч-что… простите?.. — переспросила она, не сводя взгляда с его лица, оказавшегося слишком близко. Поняв, что ему удалось вытащить сотрудницу из опасных мыслей, он тут же легко отступил назад, возвращая между ними привычную дистанцию. — Действительно, чего же я так официально? — хмыкнул он. И, внезапно расправив плечи, продолжил своё представление: — О, Луиза де Саль! Самая прекрасная женщина Синклита! Та, от одного имени которой даже самые опытные штурмовики начинают нервно оглядываться по сторонам. Та, от чьего взгляда не ускользнёт ни один нарушитель. Та, от чьего голоса содрогаются даже бессмертные боги. Он сделал театральную паузу. — Прими же мои поздравления с межмировым днём сильных и независимых, милых и нежных, прекрасных во всём существ, которых создатели благородно назвали женщинами. Он слегка поклонился, указывая рукой на цветок. — И прими этот скромный дар твоей красоте. Он замер в поклоне на несколько секунд, а затем выпрямился… И увидел картину, которой не ожидал даже он. Луиза. Дьявол, которого боялись почти в каждом уголке мультивселенной. И всё же сейчас она почти по-детски осторожно коснулась цветка в своих волосах, будто проверяя — не показалось ли ей это. Не иллюзия ли. Не чья-то странная шутка. Её пальцы едва заметно провели по лепесткам розы, словно боялись разрушить это неожиданное мгновение. Междумирец на секунду задержал на ней взгляд. Возможно… если бы София была жива, она бы тоже стала такой. Такой же красивой. Такой же сильной. Но внутри этой дьяволицы, внушающей ужас целым мирам, жила удивительно человеческая, почти наивная душа. Такая светлая, что при полном отсутствии совести он, пожалуй, мог бы даже назвать её… ангельской. Жаль только, что они больше никогда не встретятся. Отвязанные от времени не могут умереть. Разве что… Он тихо усмехнулся своим мыслям — горько и почти устало. Перед ним стояла гроза всех сотрудников Синклита, а сейчас она неловко переминалась с ноги на ногу, явно пытаясь понять, что именно происходит. Её взгляд метался: то на него, то в сторону, то снова на него. И каждый раз, когда их глаза встречались, она поспешно опускала взгляд в пол. — Что это на вас нашло?.. — пробормотала она, поправляя выбившуюся прядь волос. — И… как вы вообще поняли, что сейчас восьмое марта? В том мире, откуда родом этот праздник… — У меня свои методы, Луиза. — он лишь слегка пожал плечами. Затем его взгляд снова скользнул к экрану платформы, где тонкие линии ветвей времени медленно переливались холодным светом. Одна из них недавно оборвалась. — А в этот момент… — спокойно продолжил он, будто ничего особенного не происходило. — Тебе стоит уведомить отдел о конце времени в ветке i345wi.43ll!d87ie. Короткая пауза. — Удачной работы. — А? Да, господин генеральный директор. Сейчас же займусь этим. Луиза тут же выпрямилась и направилась выполнять приказ, быстро возвращая привычную собранность. Она даже не подозревала… что всего через пять циклов Междумирец уже окажется в пансионате. В статусе бывшего генерального директора. Передав управление Организацией ей. До того самого момента… пока в Синклите не появится новый Лололошка.