Silent Hunger

Сумерки медленно опускались на площадь Кванхвамун, как тёмный шёлк, который осторожно накрывает город перед ночью. Каменные плиты площади ещё хранили тепло дня, но воздух уже становился прохладнее, и ветер гулял между древними стенами дворца Кёнбоккун, шурша в флагах и проводах съёмочного оборудования. Над старинными воротами медленно зажигались первые огни, и казалось, будто сама история Сеула наблюдает за происходящим с тихим, внимательным интересом. Между колоннами и лестницами теперь стояли прожекторы, камеры и металлические конструкции — современность уверенно заняла место рядом с прошлым. Люди из съёмочной команды двигались быстро, почти бесшумно, переговариваясь в рации и проверяя последние детали. Сегодня эта площадь была не просто туристическим местом или историческим памятником. Сегодня она стала сценой для возвращения. Камбэка, который ждали миллионы. Световые башни одна за другой вспыхивали холодным белым светом, будто звёзды, зажжённые слишком близко к земле. Техники двигались быстро и уверенно, прокладывая кабели по плитам площади, как будто рисовали на камне невидимые линии будущего кадра. Камеры медленно скользили по рельсам, проверяя ракурсы, в которых древний дворец становился декорацией для новой истории. Над площадью поднимался лёгкий дым от машин, растекаясь мягкими слоями, словно туман, пришедший из другой реальности. На фоне этого тумана уже стояли огромные буквы — BTS, ещё приглушённые, но готовые вспыхнуть светом. Всё вокруг напоминало сцену перед поднятием занавеса. Мир ещё не видел этого возвращения, но воздух уже был наполнен его предчувствием. Участники появлялись постепенно, как фигуры в театральной постановке. Намджун первым вошёл в пространство света, спокойно обсуждая с режиссёром раскадровку сцены, его голос звучал ровно и уверенно, как у человека, который знает, насколько важен этот момент. Чуть дальше Хосок уже смеялся с оператором, его энергия будто раздвигала вечерний холод, делая площадку живой. Чонгук внимательно смотрел в монитор камеры, иногда наклоняясь ближе, словно пытался увидеть будущее кадра раньше всех. Тэхён стоял у каменных ступеней дворца, проводя взглядом по древним крышам, будто впитывая атмосферу места. Сокджин терпеливо позволял стилисту поправлять воротник, хотя каждые несколько секунд шутливо закатывал глаза. Юнги стоял у края съёмочной зоны, прислонившись плечом к холодной колонне, будто тень, которая решила принять человеческий облик. Чёрный костюм делал его силуэт резким и чётким на фоне мягкого вечернего света, а металлическая цепь на поясе тихо звякала, когда он слегка двигался. Ветер лениво перебирал тёмные пряди его волос, иногда открывая спокойные, почти равнодушные глаза. Он наблюдал за происходящим без суеты, как человек, который привык смотреть на мир чуть со стороны. Камеры, свет, команды режиссёра — всё это было для него знакомым ритмом, давно выученной партитурой. В его взгляде не было ни волнения, ни показной серьёзности. Только тихое ожидание того момента, когда последний дубль будет снят, и вечер наконец закончится. Чимин появился на площадке немного позже, выходя из-за ряда фургонов гримёров вместе со стилистом. Свет прожекторов сразу поймал его светлые волосы, и на секунду они вспыхнули мягким золотом в холодном вечернем воздухе. Стилист что-то поправлял на его рукаве и тихо говорил о камере, но Чимин слушал вполуха, медленно оглядывая площадку. Его взгляд скользил по огромным буквам BTS, по камерам, по участникам, которые уже собирались у центра сцены. Всё выглядело масштабно, почти нереально, как начало большого фильма. Камбэк, о котором говорили последние годы, наконец превращался в реальность. Но его взгляд остановился раньше, чем он успел дойти до остальных. Потому что в тени колонны стоял Юнги. Юнги выглядел так, будто принадлежал этой тени больше, чем свету прожекторов. Чёрный костюм, спокойная поза, ленивый ветер в волосах — всё в нём казалось слишком тихим для этой шумной площадки. Чимин остановился на секунду, сам не заметив, как замедлил шаг. Иногда человек, которого ты знаешь годами, вдруг выглядит совершенно иначе, если свет падает немного по-другому. В этот вечер Юнги казался частью сумерек, которые постепенно заполняли площадь Кванхвамун. Как будто ночь уже выбрала его своим. В этот момент Юнги поднял взгляд. Их глаза встретились всего на мгновение — коротко, почти случайно. Юнги спокойно провёл взглядом по Чимину, от светлых волос до тёмного костюма, словно просто отмечая знакомое лицо среди движения съёмочной площадки. В этом взгляде не было ни удивления, ни тепла, ни вопроса. Только тихая, привычная равнодушность человека, который видел это уже много раз. Через секунду он так же спокойно отвёл глаза и снова посмотрел на камеры. Будто ничего особенного не произошло. Будто этот момент вообще не стоил внимания. Чимина дёрнули за лацкан пиджака чуть резче, чем требовалось, и ткань на груди неприятно натянулась. Он рефлекторно вскинул голову, раздражение вспыхнуло в глазах быстрее, чем он успел его спрятать. Перед ним стояла девушка из стаффа, тонкая, сосредоточенная, с булавками между пальцами, и в тот момент, когда она заметила его взгляд, её лицо мгновенно побледнело. Чимин выдохнул через нос и почти сразу смягчился, уголки губ тронула мягкая, извиняющаяся улыбка. Он слегка наклонился ближе, позволяя ей поправить ткань. Девушка заметно расслабилась, пробормотала короткое «простите» и быстро закончила работу. Вины её в его раздражении не было. Совершенно никакой. Проблема всегда была в нём самом. И, если уж быть честным, в одном конкретном человеке. Чимин не мог точно вспомнить, когда всё началось. Память иногда играла с ним, смешивая годы, сцены и лица, будто кто-то перемешал страницы его жизни. Кажется, впервые это кольнуло его где-то в 2016 году, в ту эпоху, когда всё вокруг было громче, ярче, быстрее. Он помнил Юнги с мятным цветом волос, холодный свет сцены и то странное жжение в груди, которое появлялось всякий раз, когда тот проходил мимо. Тогда Чимин решил, что это просто усталость или нервы перед выступлениями. Что угодно, только не то, о чём его мозг начинал подозревать. Он упрямо отмахивался от этого ощущения, как от назойливой мысли. Но тело помнит то, что разум пытается отрицать. А потом был 2018 год. Эра Fake Love. И Юнги с тёмными кучерявыми волосами, которые падали на лоб неровными прядями, будто им было всё равно на укладку стилистов. Под курткой на нём тогда была дерзкая, почти вызывающая футболка, и Чимин до сих пор помнил, как свет скользил по его шее и ключицам. В тот день что-то внутри него окончательно сместилось, словно старая дверь сорвалась с петель. Он поймал себя на том, что смотрит слишком долго, слишком внимательно, и в груди снова появилось это странное, тяжёлое тепло. Не дружеское. Не братское. Совсем другое. Именно тогда, где-то между репетициями и концертами, Чимин впервые позволил себе честно назвать это чувство. Ему нравился Мин Юнги. Годы шли, а это знание только крепло, как тихая болезнь, которую невозможно вылечить. Чимин улыбался, смеялся, работал, жил рядом с ним, как всегда, но внутри будто постоянно что-то скреблось. Иногда это было терпимо, иногда — нет. К 2020 году он уже понимал, что дело давно вышло за пределы простой симпатии. Это было чувство, которое цеплялось за рёбра изнутри, тянуло его мысли в одну сторону снова и снова. Юнги становился чем-то вроде внутреннего притяжения, личной гравитацией, от которой невозможно было уйти. Чимин злился на себя за это. И всё равно возвращался к этому чувству, как к старой ране, которую постоянно трогаешь пальцами. Чимин до сих пор не помнил, в какой именно стране это произошло — память сохранила не город и не дату, а ощущение. Номер отеля, тяжёлые шторы, приглушённый свет лампы у кровати. Юнги тогда был с длинными тёмными кудрями, и влажные пряди прилипали к его лбу и щекам, когда он наклонялся ближе. Чимин помнил его дыхание у самого уха, помнил, как матрас прогибался под их движением, как мир сжимался до тесного пространства между двумя телами. В те моменты ему казалось, что он буквально растворяется, теряет себя, как будто его границы стираются под чужими руками. Это было слишком много — слишком близко, слишком настоящe. Это был его первый настоящий срыв. И где-то посреди этой ночи Чимину вдруг показалось, что он просто закончится в этом номере — как человек, как личность, как всё, чем он был раньше. И поэтому утром Чимин снова закрылся. Он мог дать Юнги своё тело. Мог разделить с ним ночь. Мог позволить себе потеряться на несколько часов. Но больше — никогда. Потому что признать то, что он чувствует на самом деле, означало столкнуться с миром, к которому он не был готов. Реакция парней, разговоры, заголовки, и самое страшное — признание самому себе, что он действительно любит мужчину. Чимин годами держал эту границу, как линию, которую нельзя переступать. И всё же снова и снова возвращался туда, где эта линия начинала стираться. Туда, где был Мин Юнги. Чимин снова поднял голову. Взгляд сам нашёл Юнги, будто между ними была протянута тонкая, невидимая нить, за которую его тянуло каждый раз, когда он пытался смотреть куда-то ещё. Они пережили столько всего — годы, туры, пандемию, службу в армии, молчание, возвращение. Теперь перед ними стояла новая эра BTS, новый альбом, новый старт, и весь мир снова ждал их. Но Чимин иногда чувствовал себя так, будто застрял где-то между 2016 и 2018 годом, в той точке, где всё началось и больше никогда не заканчивалось. Чувства к Юнги не исчезли, не стерлись, не притупились со временем. Они просто научились жить рядом с ним, как старая боль в костях, которую перестаёшь замечать, пока она вдруг снова не напомнит о себе. И всё это время Чимин продолжал возвращаться. Возвращаться к нему. Это началось в соло-эру, когда их графики стали разными, когда между ними появилось больше расстояния и больше тишины. Тогда Чимин впервые оказался у двери квартиры Юнги поздно ночью, стоя на лестничной площадке с сердцем, которое билось слишком громко для такого часа. Он до сих пор не понимал, что именно заставило его тогда постучать. Но после этого вечера что-то стало привычкой. Иногда это происходило редко, иногда чаще, но суть оставалась той же — Чимин снова и снова находил дорогу туда. Как дворовой котёнок, который бродит по городу, но всё равно возвращается к одному и тому же подъезду. Юнги никогда не злился. Он не задавал вопросов, не требовал объяснений, не пытался выяснить, что происходит между ними. Днём он общался с Чимином точно так же, как всегда — спокойно, ровно, иногда с привычной сухой иронией. Будто между ними не было ни ночей, ни чужих квартир, ни тихих признаний в темноте. Только иногда, когда они оставались наедине, в его голосе появлялось что-то другое. Чуть мягче, чуть ближе, чуть более живое. А утром всё снова становилось прежним. И когда Чимин уходил, Юнги просто закрывал за ним дверь. Без слов. Без попытки остановить. Только тихий щелчок замка. А у Чимина внутри что-то болезненно сжималось, будто рёбра изнутри медленно раздвигали острые пальцы. Чимин резко выдохнул и отвёл взгляд. Не сейчас. Он сделал несколько быстрых шагов вперёд и встал в линию рядом с остальными мемберами. Камеры снова задвигались, прожекторы вспыхнули ярче, и режиссёр поднял руку, готовясь дать команду. Нужно было просто закончить съёмку, отработать ещё несколько кадров и пережить этот вечер. А потом можно будет снова притвориться, что всё под контролем. Спустя пару часов на площадке уже звучали аплодисменты. Кто-то смеялся, кто-то благодарил съёмочную команду, ассистенты начинали медленно разбирать оборудование. Огромные буквы BTS за их спинами всё ещё светились в вечернем воздухе, но напряжение работы постепенно растворялось. Чимин машинально обернулся, почти не задумываясь, куда именно смотрит. Это стало привычкой, от которой он даже не пытался избавиться. Следить за движениями Юнги, замечать, где он стоит, с кем разговаривает, что делает. Юнги был чуть дальше, у края площадки. Он стоял напротив визажистки и спокойно кивал, слушая её быстрый, немного возбуждённый разговор. Девушка что-то объясняла, иногда смеялась, иногда показывала рукой на его лицо, будто обсуждала работу света в кадре. Чимин наблюдал за этим несколько секунд, чувствуя, как внутри медленно начинает подниматься знакомое, неприятное тепло. Когда девушка подняла руки и потянулась к волосам Юнги, чтобы поправить пряди у его лба, это ощущение вспыхнуло сильнее. Это было глупо. Он знал. Это её работа. Но знание никогда не помогало. Чимин уже двигался. Он быстро преодолел расстояние между ними и мягко, но достаточно уверенно перехватил её запястье, аккуратно отводя руку от лица Юнги. Его пальцы были тёплыми, а улыбка — безупречно вежливой, той самой, которой он пользовался на камерах и на официальных мероприятиях. — Съёмки закончились, — сказал он мягко. — Значит и твоя работа тоже. Можешь идти отдыхать. Девушка немного растерялась, но почти сразу кивнула и поспешила отойти. Чимин краем глаза заметил, как Юнги улыбнулся ей на прощание. Тогда он повернул голову. И встретился с его взглядом. Юнги слегка приподнял одну бровь, будто молча спрашивая, что именно это сейчас было. Потом медленно провёл языком по зубам, лениво, почти вызывающе, и в этом жесте было столько привычной наглой уверенности, что у Чимина на секунду действительно подкосились колени. Он даже не успел ничего сказать. Потому что в следующую секунду Джин появился рядом и резко потянул Юнги за лацкан пиджака. — Поехали домой, — устало сказал он. — Я хочу принять горизонтальное положение как можно быстрее. Юнги тихо хмыкнул. Джин уже закинул руку ему на плечи и потащил его в сторону машин, которые ждали у края площади. Они шли рядом, разговаривая о чём-то своём, и выглядели так естественно, будто этот вечер для них уже закончился. Чимин остался стоять на месте. Смотрел, как они идут к чёрной машине у дороги. Джин и Юнги жили всего в пяти минутах ходьбы друг от друга, и поэтому почти всегда уезжали домой вместе. Машина медленно тронулась. А Чимин всё ещё стоял на площади Кванхвамун, среди остывающих прожекторов и разбираемых камер, чувствуя, как внутри снова начинает расти знакомое, тихое желание. Поехать следом.

***

Утро пришло слишком рано. Чимин проснулся резко, будто его вытащили из сна за шиворот, и первое, что он почувствовал — тупую, тяжёлую боль в голове. Она давила изнутри, пульсировала где-то за глазами, как будто ночь оставила после себя неприятный осадок. Он некоторое время просто лежал, глядя в потолок, позволяя тишине квартиры медленно расползаться по комнате. Внутри было странно пусто, почти гулко, как в большом зале после концерта, когда люди уже разошлись. Эта пустота была слишком знакомой. Она всегда приходила после ночей, когда он почти поехал к Юнги, но так и не сделал этого. Вчера всё остановилось из-за одного сообщения. Фотография в общем чате. Джин, сияющий и довольный, сидел на диване в квартире Юнги, одной рукой обнимая его кота, а в другой держал бокал вина. Под фото было что-то глупое и довольное, в духе Джина, но Чимин тогда даже не дочитал подпись. Он просто смотрел на экран, чувствуя, как внутри поднимается горячая волна раздражения. Сказать, что ему хотелось заорать на всю квартиру — значит сильно преуменьшить. Он уже был почти готов надеть куртку и вызвать машину. Уже стоял у двери. И тут появилась эта фотография. Будто кто-то мягко, но очень точно закрыл перед ним дверь. Чимин тогда отбросил телефон на диван и долго ходил по квартире, как зверь по клетке. Но ночь на этом не закончилась. Около двух часов телефон снова загорелся уведомлением из чата. Чимин взял его почти машинально, не ожидая ничего особенного. И замер. На новой фотографии Юнги спал на диване, слегка завалившись на бок, а его кот устроился у него на груди, свернувшись клубком. Рубашка на Юнги была расстёгнута на несколько пуговиц, и мягкий свет лампы ложился на острые линии ключиц. Вспышка камеры или свет в комнате оставил на коже лёгкий блеск, из-за которого всё выглядело почти нереально спокойным. Он медленно сел на кровати, потерев лицо ладонями, и некоторое время просто сидел, собирая себя по кускам. В ванной холодная вода немного привела его в чувство, хотя усталость всё равно оставалась где-то под кожей. Он оделся почти на автомате, привычными движениями натягивая одежду и проверяя телефон. Сегодня у них был плотный график — интервью и фотосессия для GQ. Чимин вышел из квартиры, даже не оглянувшись назад. Коридор встретил его тихим эхом шагов, а утренний воздух снаружи оказался холоднее, чем он ожидал. Машина уже ждала у подъезда, двигатель тихо урчал, прогреваясь. Он скользнул на заднее сиденье, коротко поздоровался с водителем и откинулся на спинку. Город за окном только начинал просыпаться. А Чимин всё ещё чувствовал себя так, будто эта ночь до конца не закончилась. Машина остановилась мягко, почти незаметно. Чимин сидел с закрытыми глазами и не сразу понял, что они уже приехали. Голова всё ещё ныла тупой тяжестью, будто ночь решила поселиться прямо под его черепом. — Приехали, — сказал водитель. Чимин едва заметно кивнул, даже не открывая глаз. Несколько секунд он просто сидел неподвижно, собирая себя по кускам. Воздух в салоне был тёплый, немного душный, и выходить наружу не хотелось совершенно. Но график не спрашивает, как ты себя чувствуешь. Через пару минут он всё-таки открыл глаза, выдохнул и вышел из машины. Здание, где проходила съёмка, выглядело старым, почти суровым. Кирпичные стены, тёмные окна, тяжёлая металлическая дверь — всё это напоминало скорее старый промышленный склад, чем студию для журнала GQ. У входа уже кипела работа: люди с планшетами, ассистенты с кофейными стаканами, кто-то тащил стойки света, кто-то говорил по рации. Пространство вокруг двигалось быстро, нервно, как муравейник перед дождём. Чимин на секунду остановился, оглядываясь, и медленно выдохнул. — Доброе утро! Голос прозвучал слишком громко и слишком бодро для этого утра. Девушка из команды почти подбежала к нему, сияя профессиональной энергией, которая обычно появляется у людей с третьей чашкой кофе. Чимин чуть скривился, но только на долю секунды. Утро не было добрым. Но его улыбка — была. Он мягко кивнул ей и пошёл следом внутрь здания, почти автоматически оглядывая помещение. Это происходило каждый раз, без мыслей, без усилия. Его взгляд сразу начинал искать одного конкретного человека. Юнги. Он нашёл его почти сразу. Юнги уже был готов к съёмке. Волосы уложены мягкими тёмными прядями, которые падали на лоб, словно им было всё равно на идеальность укладки. Свободный, немного тяжёлый пиджак сидел на нём небрежно и уверенно, как будто он был частью его характера. Под светом студийных ламп ткань казалась глубже, темнее, и оттеняла спокойное лицо. Он сидел на высоком стуле, слегка наклонившись вперёд, и лениво прокручивал что-то в телефоне. Чимин остановился чуть дальше. Его взгляд медленно скользнул по Юнги — от волос к глазам, по линии щёк, к вороту рубашки, где ткань мягко расходилась у шеи. Внутри что-то неприятно сжалось, знакомо и слишком привычно. Он сглотнул, почти незаметно, и в этот момент Юнги поднял глаза. И посмотрел прямо на него. Их взгляды встретились. На долю секунды. Но в глазах Юнги не было ничего. Ни удивления. Ни раздражения. Ни тепла. Только спокойное, почти ленивое безразличие. Чимин знал этот взгляд слишком хорошо. Он видел его каждый день на репетициях, интервью, съёмках — взгляд коллеги, друга, человека, с которым ты делишь сцену и работу. Ничего больше. Юнги смотрел так ещё секунду. Потом просто отвёл глаза. Он убрал телефон в карман, легко поднялся со стула и пошёл к съёмочной площадке, где уже готовили свет для первой серии кадров. Чимин смотрел ему вслед чуть дольше, чем следовало. И сам не понимал, что раздражает его сильнее — безразличие Юнги или его чёртова красота. С безразличием всё было честно. Его Чимин заслужил. Годами собственных решений, отступлений, ночных приходов и утренних уходов. Своим вечным «не сейчас», своим страхом, своей неспособностью однажды просто остаться. Он прекрасно понимал, почему Юнги смотрит на него так ровно и спокойно, будто между ними никогда не происходило ничего, что могло бы изменить эту дистанцию. Это было логично. Почти справедливо. Но вот красота. С этим Чимин никак не мог смириться. Иногда ему казалось, что это просто какая-то жестокая шутка вселенной — сделать человека, который и так занимает слишком много места в его голове, ещё и настолько… притягательным. Юнги никогда не был классически ярким, как некоторые айдолы, но в нём была другая сила. Тихая, холодная, почти хищная. Она пряталась в ленивой линии его плеч, в том, как он слегка щурился, когда слушал кого-то, в уголке губ, который иногда едва заметно поднимался. И люди чувствовали это. Фанаты Юнги всегда казались Чимину самыми… адекватными. По крайней мере, по его субъективному мнению. Вообще у рэп-лайна была особенная аудитория — спокойнее, внимательнее, немного старше по настроению. Эти люди будто приходили не за образом, а за самим человеком. Фанаты Юнги держали дистанцию почти инстинктивно. Они не кричали так громко, не пытались протиснуться ближе, не создавали вокруг него плотную толпу. Они просто стояли и смотрели. Будто понимали. Юнги всегда оставлял вокруг себя пространство. Свободу. Воздух. Его личность работала как невидимая граница, которую никто не решался пересечь. В нём была аура человека, который не повышает голос и не делает резких движений — но всё равно каким-то образом ясно даёт понять, где заканчивается дозволенное. Иногда Чимину казалось, что если кто-то попробует сделать лишний шаг, Юнги просто посмотрит на него. И этого будет достаточно. Будто он способен тихо уничтожить любого, кто подойдёт слишком близко. Ирония была в том, что Чимин был одним из немногих, кто знал, что происходит за этой границей. Знал, как звучит голос Юнги ночью. Знал, каким тёплым становится его дыхание у самой шеи. И именно поэтому это безразличие сейчас раздражало его вдвойне. Чимин поймал себя на мысли, от которой внутри снова неприятно потеплело. Ему хотелось, чтобы этот Юнги существовал только для него. Не тот спокойный, почти ленивый человек, который сейчас стоял под холодным светом студийных ламп и равнодушно слушал указания фотографа. Не тот коллега, который кивает на интервью, спокойно отвечает на вопросы и выглядит так, будто между ними никогда не происходило ничего особенного. А тот другой. Тот, которого никто не видел. Юнги из закрытых дверей и приглушённого света. Тот, кто ночью становился другим человеком. Жёстче. Ближе. Настоящим. Чимин знал этот голос слишком хорошо — низкий, тёплый, почти ленивый, когда он наклонялся к самому уху. Знал, как дыхание Юнги ложится на шею, медленное и горячее, как будто он намеренно растягивает каждую секунду. В такие моменты его спокойствие исчезало, уступая место чему-то более грубому и честному. Там не было дистанции, не было осторожности. Там был Юнги, который берёт. И именно это сводило Чимина с ума. Потому что утром этот человек снова становился тем самым спокойным, холодным Мин Юнги, которого видели все остальные. Будто ночь была просто чем-то временным, чем-то, что растворяется вместе с темнотой. Будто всё, что происходило между ними, оставалось только в стенах его квартиры. И иногда Чимин ловил себя на почти детском, глупом желании. Чтобы Юнги хоть раз посмотрел на него днём так же, как смотрит ночью. Чимин моргнул, будто вынырнул из собственных мыслей, когда визажистка мягко коснулась его плеча. — Чимин-ши, можно? Он автоматически кивнул и сел в кресло перед зеркалом. Свет ламп вокруг рамы был ярким и немного тёплым, и в нём его лицо выглядело почти слишком гладким, слишком аккуратным. Визажистка работала быстро и уверенно, привычными движениями поправляя тон, проводя кистью по скулам, слегка касаясь век. Чимин смотрел на своё отражение, почти не моргая. Иногда ему казалось, что вся их жизнь состоит из таких моментов — яркий свет, зеркало, чьи-то аккуратные руки у лица. И где-то за этим всем всегда стоял график, который двигался вперёд независимо от того, готов ты к этому или нет. Где-то позади слышались голоса мемберов. Намджун спокойно обсуждал что-то с продюсером съёмки, Чонгук смеялся — коротко и тихо, как он обычно делал, когда пытался не мешать работе. Джин где-то рядом жаловался на кофе, который оказался «слишком серьёзным для такого утра». Юнги почти не говорил. Съёмка прошла быстрее, чем он ожидал. Камеры, вспышки, короткие команды фотографа. Они двигались почти синхронно — привычно, автоматически. Повернуться. Посмотреть в объектив. Чуть ближе друг к другу. Снова взгляд в сторону. Всё это они делали сотни раз. Видео сняли почти так же быстро. Несколько дублей, пара шуток между ними, лёгкий смех, который звучал немного устало, но всё равно искренне. Когда режиссёр наконец сказал «отлично, есть», по площадке прошёл облегчённый выдох. В раздевалке всё было привычно и шумно. Кто-то переодевался быстрее всех, кто-то искал телефон, кто-то спорил со стилистами о том, что можно уже перестать трогать их волосы. Джин снова драматично жаловался, что его организм не был создан для такого количества съёмок подряд, и Чонгук тихо смеялся где-то рядом. Юнги, как и всегда, не тратил лишних слов — спокойно снял рабочий образ, надел своё пальто и вышел раньше большинства. Чимин заметил это сразу, почти болезненно автоматически, будто внутри него стоял отдельный компас, который неизменно указывал в одну сторону. Он проследил взглядом за тем, как за Юнги закрылась дверь, и только после этого медленно опустил глаза. Торопиться ему было нельзя. Сегодня — особенно. Это было почти унизительно в своей простоте. Будто Чимин слишком долго пробыл без воздуха и теперь тянулся не к телу, а к самому ощущению, что рядом есть человек, в присутствии которого внутри хоть ненадолго перестаёт шуметь. Уединение с Юнги действовало на него странно: не лечило, не успокаивало до конца, не делало лучше, но давало передышку. Этого было достаточно, чтобы снова ехать. Снова выбирать его. Снова делать вид, будто он не понимает, во что сам себя втягивает. И, возможно, именно это пугало сильнее всего — не чувства, а их привычность. Когда он наконец вышел из здания, вечер уже плотно лёг на город. Воздух был прохладным, с той особенной сухостью, которая приходит к Сеулу после долгого дня, полного света, шума и движения. Машина ждала у тротуара, и Чимин сел на заднее сиденье с таким усталым видом, будто весь этот день держался только на силе привычки. Он провёл ладонью по лицу, прикрыл глаза и негромко сказал: — К Мин Юнги. Водитель не ответил сразу. Несколько секунд он просто смотрел перед собой, на дорогу за стеклом, где редкие машины скользили в потоке городского света. Потом тихо фыркнул, почти беззлобно, но с той интонацией, в которой было слишком много понимания и слишком много старой усталости. Чимин мог бы что-то сказать на это — резкое, усталое, привычное. Мог бы защититься, перевести в шутку, сделать вид, что вообще не обязан ничего объяснять. Но этот разговор уже был между ними когда-то, и сил повторять его снова у него не осталось. Поэтому он просто молчал. Машина тронулась с места мягко, почти незаметно. За окном поплыли вечерние улицы, витрины, огни светофоров, отражения фонарей на стекле. Чимин закрыл глаза, позволяя движению автомобиля укачать себя хотя бы немного, и почти провалился в то странное состояние между усталостью и мыслью, в котором человек уже не спит, но ещё и не присутствует целиком в реальности. Именно тогда водитель заговорил, не повышая голоса, как человек, который давно решил сказать это и просто ждал правильной тишины. — Я уже довольно стар, — произнёс он спокойно. — И могу, конечно, осудить вас, Чимин. Или, наоборот, понять, потому что мир идёт вперёд, как бы кому ни хотелось его остановить. Но если мне и просить вас о чём-то, то только об одном. Оставьте Юнги в покое, если не можете понять и принять самого себя. Чимин открыл глаза и посмотрел на отражение мужчины в зеркале. Седые волосы, уставшее лицо, крепкие руки на руле — этот человек был с ними так давно, что, казалось, видел не только их графики, переезды и ночные выезды, но и всё то, о чём они сами предпочитали молчать. Они уже касались этой темы раньше, слишком осторожно и слишком кругами, но рано или поздно такой разговор всё равно должен был случиться прямо. Чимин не дёрнулся, не отвёл взгляд, только ответил после короткой паузы: — Я не думаю, что Юнги как-то из-за этого страдает. Водитель покачал головой не резко, а почти печально, как будто ожидал именно этого ответа. Машина свернула на более тихую улицу, и свет фонарей скользнул по его профилю, выхватывая морщины у глаз. — К сожалению, не могу с вами согласиться, — сказал он. — Юнги сложный человек. Но не менее чувствительный, чем вы. И не менее чувствительный, чем любой из остальных мемберов. Просто он из тех, кто привык держать всё под контролем. Думаю, эта привычка и дала ему ощущение свободы. Но свобода — не то же самое, что контроль. Вы понимаете, о чём я? Чимин нахмурился, глядя в окно. Слова звучали странно, будто в них был смысл, который не хотел сразу раскрываться. Свобода и контроль казались разными берегами одной реки — они не должны были сходиться, не должны были принадлежать друг другу. И всё же, если подумать, именно из этих противоречий Юнги и состоял. Человек, который всегда оставлял себе пространство. Человек, который ничего не требовал. Человек, которого невозможно было удержать — и, возможно, невозможно было понять до конца. Чимин смотрел в тёмное стекло, где поверх улицы отражалось его собственное лицо, и впервые за долгое время подумал, что, может быть, всё это время он пытался читать Юнги как открытую страницу, хотя тот всегда был книгой, которую держат закрытой ладонью. Когда машина свернула в знакомый район, Чимин открыл глаза ещё до того, как водитель успел что-то сказать. Улицы здесь он знал слишком хорошо — тёмные деревья вдоль дороги, небольшой магазин на углу, тихие окна домов, где уже горел вечерний свет. Он выпрямился на сиденье и тихо произнёс: — Езжайте домой. Не ждите меня. Водитель не заглушил двигатель. Несколько секунд он просто смотрел вперёд, на пустую улицу. Потом слегка покачал головой. — Он не даст вам остаться, — спокойно сказал мужчина. — Я могу подождать пару часов. Чимин скривился. Эти слова неприятно задели его, словно кто-то надавил на место, которое он старательно игнорировал. — Почему вы так думаете? Водитель пожал плечами. И промолчал. Чимин резко повернул голову, глядя на него. Его раздражало это молчание — почти по-детски, как раздражает, когда взрослые отказываются объяснить очевидное. Будто он снова стал ребёнком, который требует ответа, почему трава зелёная, а солнце яркое. — Вы сами во всём виноваты. Чимин уже собирался открыть дверь, но замер. — И чтобы вы знали, — продолжил мужчина спокойно, — вы, Чимин, гей. Слова прозвучали слишком прямо. Чимина будто дёрнуло от этого простого, голого определения. Он резко откинулся назад, упираясь спиной в сиденье, и несколько секунд просто смотрел в зеркало заднего вида. Их взгляды пересеклись. — Но Юнги не гей. Чимин нахмурился. — О чём вы говорите? Водитель мягко улыбнулся, почти по-отечески. — Сейчас есть много современных слов, — сказал он спокойно. — Я в них не очень разбираюсь. Но Юнги любит и женщин, и мужчин. Чимин нахмурился сильнее. — Это называется би, — сказал он. — Да, я знаю. Он раньше спал с женщинами. Мужчина медленно покачал головой. — Он и сейчас спит с женщинами, Чимин. — Тишина в машине стала тяжелее. — С мужчинами он спит только с вами. Слова прозвучали тихо, но в них была какая-то странная окончательность. Чимин резко дёрнулся, потянувшись к ручке двери. — Езжайте домой, — коротко сказал он. — Спасибо за вашу работу. Чимин вышел из машины и глубоко вдохнул холодный вечерний воздух. Лёгкие неприятно защипало после тёплого салона, и он на секунду прикрыл глаза, позволяя прохладе немного остудить голову. В груди всё ещё неприятно звенели слова водителя, будто кто-то оставил там тонкую металлическую нить и слегка дёргал её при каждом вдохе. Ему вдруг отчаянно захотелось закурить. У Юнги наверняка есть сигареты — у него всегда были сигареты. Чимин набрал код на панели у входа и толкнул стеклянную дверь. Здание было новым и тихим, с широкими коридорами и мягким светом ламп, который делал всё вокруг почти слишком аккуратным. Район считался одним из лучших в этой части города, и жильё здесь стоило так, что большинство людей даже не рассматривали его всерьёз. Джин, кстати, тоже купил квартиру неподалёку, буквально в нескольких минутах ходьбы. Из-за этого эти двое виделись чаще остальных, иногда даже случайно сталкиваясь по вечерам. Чимин не раз ловил себя на мысли, что в этом есть что-то раздражающее — будто мир сам подталкивает их быть ближе друг к другу. Первые секунды он просто смотрел под ноги, стараясь не думать о том, что сейчас происходит внутри его груди. Сердце прыгало так легко и быстро, будто внутри него кто-то включил свет после долгой темноты. Чимин не удержался и улыбнулся, когда услышал звук открывающегося замка. Но улыбка исчезла почти сразу. Дверь открыл не Юнги. На пороге стояла девушка — та самая визажистка со съёмок трейлера для Netflix. Чимин узнал её сразу. Она выглядела немного взволнованной, даже испуганной, будто не ожидала увидеть именно его. Юнги появился следом. Он стоял чуть позади неё, спокойно держа в руках её куртку. Девушка резко выдернула куртку из его рук и быстро поклонилась Чимину. — Я уже ухожу, — поспешно сказала она. — Не буду вам мешать. Юнги стоял, прислонившись плечом к дверному косяку. На его губах появилась лёгкая, почти лениво-наглая ухмылка. И именно это почему-то разозлило Чимина сильнее всего. Девушка снова поклонилась и попыталась выйти, но Чимин всё ещё стоял в дверном проёме. Их плечи столкнулись. Она остановилась, немного повернув голову в сторону. Чимин посмотрел на неё сверху вниз и улыбнулся той самой мягкой, вежливой улыбкой, которой он пользовался перед камерами. — Ты должна понимать своё положение, — спокойно сказал он. — И если я вдруг узнаю, что вы трахаетесь… будет очень жаль, когда тебе придётся покинуть эту работу. Он слегка наклонил голову. — В контракте довольно чётко прописано, чем занимается стафф. Постель мемберов BTS туда не входит. Девушка резко подняла голову. — Чимин-ши… что вы делаете здесь так поздно? Чимин приподнял брови, искренне удивляясь такой дерзости. Он вдруг заметил, какая она красивая — тёмные длинные волосы, большие серые глаза, аккуратный нос, губы чуть полнее, чем обычно бывает у кореянок. В её лице было что-то явно не азиатское. Она была красивой. И это почему-то раздражало ещё больше. Их плечи всё ещё почти касались друг друга. Он чуть улыбнулся. — Спокойной ночи. Надеюсь, спать ты будешь хорошо. Он сделал шаг вперёд, и девушка прошла мимо, обернувшись на него. Чимин всё ещё улыбался. И закрыл дверь прямо перед её лицом. Он медленно выдохнул и повернулся. Юнги всё так же стоял у стены, лениво опираясь плечом о косяк. На его лице всё ещё играла эта нахальная улыбка, будто происходящее его откровенно забавляло. Чимин резко разулся, почти бросив обувь в сторону, и скинул куртку на пол. — Мне нужно покурить. Срочно! — крикнул он уже на ходу, направляясь в гостиную. Чимин быстро прошёл через гостиную, почти не оглядываясь. Квартира Юнги была тихой, тёплой, с мягким светом ламп и тем самым запахом, который всегда появлялся здесь к вечеру — смесь кофе, табака и чего-то едва уловимого, что невозможно было назвать словами. Он знал эту квартиру почти наизусть. Поэтому даже не задумывался, куда идти. Балкон. Сигареты всегда лежали там. Он открыл стеклянную дверь и вышел внутрь просторного балкона. Для обычных людей это выглядело бы странно — балкон был полностью закрыт, с плотными тонированными окнами от пола до потолка. Снаружи всё равно ничего нельзя было разглядеть, только размытые огни города. Но для них безопасность была важнее свежего ветра. Иногда свобода выглядела именно так — через стекло. Чимин подошёл к небольшому столику у стены. Пачка сигарет лежала там, где и всегда. Он взял одну, щёлкнул зажигалкой и сделал первую глубокую затяжку. Дым медленно заполнил лёгкие. Он опустился на стул и откинулся немного назад, чувствуя, как напряжение дня постепенно начинает ослабевать. Сигарета тлела между пальцами, а за стеклом тихо мерцал ночной Сеул. Где-то внутри квартиры послышались шаги. Звук был тихий, почти обычный. Но почему-то он приятно отозвался в груди. Юнги появился в дверях балкона спустя пару секунд. Он слегка наклонился вперёд, выглядывая наружу, и спокойно посмотрел на Чимина. — Ты до утра? Чимин на секунду задумался. Вопрос прозвучал просто, почти буднично, но в нём всё равно было что-то осторожное. Он медленно выдохнул дым и посмотрел в сторону города. — Я останусь у тебя, — тихо сказал он. — Поедем завтра вместе на съёмки. Тишина в ответ растянулась чуть дольше, чем нужно. И это неожиданно заставило Чимина напрячься. Он повернул голову и посмотрел на Юнги снизу вверх. Тот стоял всё так же спокойно, молча наблюдая за ним. Чимин слабо улыбнулся. — Всё в порядке? — спросил он. — Я могу уехать, если ты против. Юнги слегка наклонил голову, будто обдумывал его слова. — Пить будешь? Чимин медленно кивнул. Юнги посмотрел на него ещё секунду, а потом уголок его губ чуть поднялся. — А член будешь? Чимин закусил губу. И так же медленно кивнул. Юнги вышел с балкона, и Чимин снова откинулся на спинку стула, делая затяжку. Дым медленно вышел из лёгких и растворился под потолком. Он не особенно думал о происходящем. Сегодня мысли были тяжёлыми и ленивыми. Он просто устал. Устал бороться с этим чувством, которое тянется через годы. Он хотел этого человека больше, чем чего-либо в своей жизни. Это длится так давно, что иногда Чимину казалось — проще было бы просто остаться здесь. В этой квартире. В этой жизни. В жизни, где ты слышишь негромкие шаги за спиной и знаешь, что человек на кухне наливает тебе вино, потому что помнит, что ты пьёшь именно его. Хотя сам предпочитает виски или пиво. Юнги снова шагнул на балкон, неся ему бокал вина, а себе — стакан виски. Он сел прямо на пол, широко расставив ноги и согнув их в коленях. Стакан поставил рядом. Взял со столика пачку сигарет, вытянул одну и закурил, глядя куда-то прямо перед собой. Чимин сделал глоток вина и бросил окурок в пепельницу. Затем снова поднял взгляд на Юнги. На нём были широкие чёрные брюки, чёрная футболка и босые ноги. Он был невероятен. — Зачем приходила девушка-визажистка? — как бы невзначай спросил Чимин. Юнги усмехнулся. — Её зовут Джису. И ты прекрасно знаешь зачем. Чимин сжал челюсть, но всё равно кивнул. Он не мог ничего на это ответить. Он не имел права требовать от Юнги чего-либо. Он вообще не имел права быть здесь. — И как? — спросил Чимин, подтягивая ноги под себя. Юнги пожал плечами. — Все не прочь попробовать мой член. Даже ты не удержался. Чимин нахмурился на его слова. Он не ради члена сюда ходит. — Я не желал пробовать твой член, — тихо сказал Чимин. Но Юнги не отреагировал. Он затянулся и медленно выдохнул дым. В сумеречном свете балкона этот человек казался чем-то почти неизбежным — как ночь, которая всё равно приходит, сколько бы ты ни тянул время. Свет из гостиной ложился на его лицо мягко и неровно, выхватывая знакомые линии. Чёткую линию челюсти. Острые скулы. Тень от ресниц, которая делала взгляд ещё темнее. Юнги никогда не был той красотой, которая бросается в глаза сразу. Он не сиял, как некоторые люди, не требовал внимания, не тянул взгляды намеренно. Его красота была другой — тихой, холодной, почти ленивой. Она раскрывалась постепенно, как тёмная вода, в которую ты сначала опускаешь руку, а потом вдруг понимаешь, что стоишь уже по грудь. Он выглядел слишком спокойно. Слишком уверенно в собственном пространстве. Будто всё вокруг — квартира, ночь, даже сам Чимин — существовало в пределах той самой тихой гравитации, которую Юнги никогда не пытался создавать. — Тогда зачем ты сюда ходишь? Мы с тобой уже больше двенадцати лет знакомы. Раньше у тебя не было такой тяги ко мне, Пак Чимин. Чимин закусил губу, глядя на него. Он не знал, как правильно и безопасно сформулировать свои слова. — Ты нравишься мне… Юнги фыркнул, перебивая его. — Я многим нравлюсь, Пак Чимин. Многим нравится мой член, и многие не в восторге от меня. Мне нравится Джин-хён, но я ни разу не трахался с ним. Мне нравится Хосок и.. — Что ты хочешь услышать? — рыкнул Чимин, перебивая его. Юнги пожал плечами и снова сделал затяжку. — Ничего. Я не требовал от тебя ничего все эти годы. Так почему ты думаешь, что я хочу что-то услышать от тебя сейчас? Чимин не понимал его. Юнги посмотрел на него внимательнее. — Рано или поздно ты сломаешься, Чимини, — сказал он почти ласково. Он поднял взгляд и посмотрел прямо в глаза напротив. — И поймёшь, что приходишь сюда именно ради моего члена. Потому что другой тебе не нужен. Его глаза были тёмные, прищуренные, как у хищника, который не двигается, потому что добыча уже сама подошла достаточно близко. Чимин слегка дёрнулся, будто слова коснулись кожи, но взгляда не отвёл. В этом упрямстве было что-то уязвимое, почти болезненное. — Рано или поздно ты поймёшь, что не хочешь, чтобы этот член был в ком-то другом. — Юнги снова затянулся сигаретой. — Ты ведь думаешь, что всё началось с моих мятных волос. — Он поднял руку с сигаретой и медленно повёл ею в воздухе, будто разрезал дым на куски воспоминаний. — Но это было не они. Сначала тебя зацепил мой характер. Я был молодым, дерзким и чертовски самоуверенным. Помнишь 2016? Фальшивые татуировки, этот вызывающий образ, вся эта показная наглость… — он тихо фыркнул. — И леденец у меня во рту. Он усмехнулся. — Потом была эра Fake Love. Та футболка. Где мужик на коленях отсасывал другому мужику. Ты помнишь её, Чимини. Тебя снова зацепила дерзость. Сам факт, что я буду сниматься в клипе в таком. Хотя, честно говоря, я даже не выбирал эту футболку. Юнги поднял руку с сигаретой и медленно обвёл ею своё лицо — скулу, подбородок, линию губ, глаза. — А потом ты поднял взгляд и увидел вот это. Он пожал плечами и опустил руку, глядя на тлеющий кончик сигареты с ленивой, почти издевательской улыбкой. Тишина между ними стала густой. Чимин выдохнул через нос, словно собирался с мыслями. — Что ты хочешь этим сказать? Юнги посмотрел на него снова, и на секунду его взгляд стал острее. — Что тебя всегда привлекает одно и то же. Дерзость. Бунтарство. И этот хищный взгляд. Но будем честны, он у меня просто из-за разреза глаз. Чимин медленно покачал головой. — О нет, Мин Юнги. Твой взгляд куда дальше, чем разрез глаз. Твои мятные волосы действительно привлекли внимание. Но не так, как ты думаешь. Они просто заставили меня остановиться. Посмотреть на тебя внимательнее. Задуматься, что скрывается за этой холодной мордой, которую ты всем показываешь. Он тихо усмехнулся, но в этом звуке было больше нервов, чем веселья. — Та футболка… да. Она заставила меня задуматься о себе. О вещах, о которых раньше я не хотел думать. — Он поднял бокал, покрутил его в пальцах, и стекло тихо звякнуло. — Но все эти моменты — просто кадры. Случайные. Они не объясняют, почему я всё ещё здесь. Юнги приподнял бровь. — Тогда что? Он откинул голову назад, упираясь затылком в стекло. Ночной город отражался в его глазах мутными огнями. Он медленно облизал губы, и этот жест был ленивым, почти наглым. Чимин сглотнул. В груди у него было чувство, будто кто-то медленно вскрывает старый шрам. Больно, но вместе с этим — странно легко. — Ты привлёк моё внимание… сам того не желая. В туре. Кажется, это был 2017. И я клянусь, это было случайно. — Он поднял руки перед собой, будто сдаваясь, бокал всё ещё был зажат между пальцами. — Я просто не вовремя завернул в коридор. И увидел, как ты трахал девушку из стаффа. Юнги на секунду замер. Сначала его брови поднялись, потом лицо медленно расплылось в широкой, почти мальчишеской улыбке, от которой показались его дёсны. Он прищурился, глядя на Чимина так, будто только что услышал лучшую новость за вечер. Он тихо хмыкнул. — Серьёзно? — Пепел с сигареты упал на край пепельницы. — И что же ты там такого увидел? — спросил он медленно, растягивая слова. — Не считая моего члена, о котором мы уже говорили. — Грубость, страсть… — голос Чимина стал ниже, будто воспоминание само тянуло слова наружу. — То, как ты втрахивал эту девушку в стену. В этом была твоя красота, которую я хотел. Власть над телом, которое ты берёшь. То, как ты рычал, когда она текла прямо на твоём члене… как сжимал её горло, насаживая на себя. Чимин на секунду замолчал, словно сам услышал, насколько откровенно это прозвучало в тишине комнаты. Но он уже начал и не собирался останавливаться. — Вот таким я тебя вижу, Юнги. Пахабным. Властным. Грубым. И… невероятно отдающимся этому. Слова повисли в воздухе густым слоем, тяжелее сигаретного дыма. Юнги склонил голову чуть набок, будто пробуя эти слова на вкус. Его взгляд стал внимательнее, серьёзнее. Не было больше той ленивой насмешки, с которой он начинал разговор. Он действительно обдумывал услышанное. В этих словах была правда. Юнги действительно никогда не спал с мужчинами — кроме Чимина. И даже тогда у него никогда не возникало мысли о другой роли. Это даже не обсуждалось. Это было частью его самого так же естественно, как его голос или походка. Он не был человеком, который отдаёт контроль. Он был тем, кто берёт. Тем, кто требует. Юнги медленно кивнул, почти незаметно. Не как человек, которого хвалят, а как человек, который узнаёт в чужих словах собственное отражение. В этом что-то было. Часть его. Чимин наблюдал за этим кивком так напряжённо, будто от него зависело больше, чем просто признание правоты. — Юнги… — сказал он тише. Он опустил взгляд на секунду, будто собираясь с силами. — Я не хочу, чтобы ты с кем-то ещё спал. Юнги не ответил. Он просто прикрыл глаза и медленно выдохнул, как человек, который услышал что-то тяжёлое. Не неприятное — но требующее решения. Эта пауза мгновенно напрягла Чимина. В груди неприятно сжалось. Ему вдруг показалось, что он стоит посреди комнаты с раскрытой грудной клеткой, показывая самое уязвимое место — а в ответ только молчание. Как будто он открыл душу настежь… а внутрь никто не собирается заходить. Хотя он почти был уверен: если Юнги войдёт туда, он получит всё. Власть. Контроль. Полное господство над тем, что Чимин так долго прятал внутри. Несколько секунд он просто смотрел на него. Потом резко встал со стула. Стул тихо скрипнул по полу. Чимин сделал несколько шагов и остановился прямо перед Юнги. Так близко, что между ними почти не осталось пространства. Он сглотнул. И медленно опустился на колени. В этот момент внутри него будто что-то окончательно щёлкнуло. Решение, которое зрело всё это время, вдруг стало простым и ясным. Ему нужен этот человек. Но вместе с этим пришёл и другой страх — странный, новый. О котором он раньше даже не думал. Чимин всё это время боялся себя. Боялся чувств, боялся желания, боялся того, что тянет его к Юнги. Но он ни разу не задал себе другой вопрос. Нужен ли он самому Юнги. Хочет ли его Юнги хотя бы на часть того, насколько сильно он хочет его. Мысль об этом кольнула неожиданно остро. Чимин тихо выдохнул. Потом наклонился ближе. И накрыл губами губы человека, в котором утонул. Чимин коснулся его губ так тихо, будто боялся спугнуть собственную решимость. Это не было дерзким жестом, не было тем напором, о котором он только что говорил, описывая Юнги — власть, грубость, силу. Наоборот, в этом движении чувствовалась странная, почти болезненная искренность человека, который слишком долго держал слова внутри и наконец позволил себе сделать шаг, от которого уже невозможно будет отступить. Его пальцы чуть дрогнули, когда он оторвался от губ, и стеклянный бокал тихо звякнул о пол, забытый рядом со стулом. Юнги не оттолкнул его. Он сидел неподвижно, только глаза медленно опустились вниз, на лицо Чимина, которое оказалось слишком близко — ближе, чем когда-либо прежде в таком откровенном, почти беззащитном положении. Сигарета догорала между его пальцами, тонкая струйка дыма лениво поднималась вверх, растворяясь в полумраке комнаты. Несколько секунд он просто смотрел на него, будто пытался понять, где заканчивается импульс и начинается правда. Потом он тихо выдохнул. Юнги медленно потушил сигарету и наклонился вперёд. Его пальцы коснулись подбородка Чимина — не грубо, но твёрдо, заставляя поднять голову. В этом прикосновении всё ещё чувствовалась та самая сила, о которой Чимин говорил минуту назад: спокойная, тяжёлая уверенность человека, привыкшего брать, а не просить. — Ты странный, Чимини, — сказал он негромко. Голос стал ниже, почти хриплым от дыма. — Говоришь так, будто давно всё решил, а смотришь так, будто сейчас убежишь. Чимин не отвёл взгляда. Сердце колотилось у него где-то в горле. — Я не убегу, — тихо сказал он. Юнги прищурился. Он смотрел на него долго, будто взвешивая каждое слово, которое только что услышал. Чимин видел, как напряглась линия его челюсти, как в глазах мелькнула та самая тень упрямства, которая всегда появлялась, когда Юнги сталкивался с чем-то, что не мог сразу контролировать. — Ты сказал, что не хочешь, чтобы я был с кем-то ещё, — медленно произнёс он. — Понимаешь вообще, что это значит? Чимин сглотнул, но кивнул. Юнги вдруг тихо усмехнулся, и эта усмешка была совсем не похожа на ту наглую, с которой начался их разговор. В ней было что-то усталое, почти задумчивое. Он провёл ладонью по волосам Чимина, задержав пальцы на затылке, словно проверяя — настоящий ли этот момент. — Ты всегда видел меня таким? — спросил он неожиданно. — Тем, кто берёт. Тем, кто не делится. Чимин ответил не сразу. Он поднял глаза, и в них уже не было прежней неуверенности. Только упрямая, тихая честность. — Да. Юнги хмыкнул. Комната снова погрузилась в тишину. За окном город продолжал жить своей жизнью — где-то сигналили машины, где-то гудели редкие ночные автобусы, и этот далёкий шум казался странно далёким от той густой тишины, в которой сидели они. Наконец Юнги медленно наклонился ближе. — Тогда тебе стоит понять ещё одну вещь, Чимини, — тихо сказал он. — Это действительно так, если ты сейчас отдашься мне, то знай, я не делюсь своим. Его пальцы всё ещё лежали на затылке Чимина, удерживая его рядом. И Чимин не отстранился. Ни на сантиметр. Юнги медленно, очень медленно отпустил его затылок. Его рука скользила по шее, по ключице, вниз, к грудной клетке. Он не целовал его. Он не торопился. Он просто изучал. Его пальцы остановились на соске Чимина, тронули через тонкую ткань рубашки, и Чимин резко вдохнул, всем телом подавшись навстречу этому прикосновению, но тут же замер, вспомнив, что его роль — принимать, а не требовать. Он убрал руку. И это отсутствие касания было хуже пытки. Чимин застонал тихо, почти неслышно, от этой внезапной пустоты. — Встань, — приказал Юнги. Голос был спокойный, но в нем была сталь, не терпящая возражений. Чимин медленно поднялся с колен, ноги немного подкашивались от напряжения. Он стоял перед Юнги, который всё ещё сидел, и чувствовал себя голым, уязвимым, несмотря на одежду. — Разденься, — сказал Юнги. Он просто смотрел на него, его взгляд был тяжелым, оценивающим, будто он смотрел на вещь, которая с этого момента принадлежала ему. — Медленно. Я хочу смотреть. Чимин встал и начал расстегивать рубашку. Пальцы дрожали, и пуговицы не поддавались. Он чувствовал на себе взгляд Юнги — тяжелый, изучающий, будто тот впервые видел его голым. Юнги всё ещё сидел на полу, небрежно расставив ноги. Он протянул руку, взял с плитки бокал виски и сделал глоток, не отрывая от него глаз. Хрусталь был холодным в его руке, в отличие от того жара, который сейчас накатывал на Чимина волнами. Он был сотни раз голым перед ним, но сейчас, под этим оценивающим взглядом, чувствовал себя так, словно впервые открывал кому-то самую уязвимую часть себя. Рубашка соскользнула с плеч и бесшумно упала на прохладную плитку. Чимин принялся за брюки. Расстегнул, сбросил, переступая через них, как через ненужный барьер. Он остался в одних трусах, тонкой полоской ткани, которая сейчас казалась смешной и неуместной. Юнги поставил стакан рядом. Тихий звон стекла о пол прозвучал в тишине как выстрел. Он молча смотрел на него. Ждал. Чимин закусил губу до боли, стараясь унять дрожь. Медленно, словно сдирая с себя старую кожу, он стянул трусы и сбросил их на пол. Мурашки пробежали по всему телу от ночного воздуха и от этого жуткого, обнажающего взгляда. Он был совершенно голый. Покрытый краской стыда и предвкушения. Сейчас он поблагодарил бы любого Бога за тонированное стекло этого балкона. Мысль о том, что их мог бы увидеть кто-то еще, была невыносима. Он снова опустился на колени перед Юнги, сев на пятки, и опустил голову. Ждал хоть чего-то. Прикосновения. Слова. Хоть какой-то оценки. Юнги молчал еще несколько долгих секунд. Потом просто махнул рукой. Жест, которым подзывают собаку. Чимин послушно приподнялся, переступил через ноги Юнги и сел на его бедра. — Ты красив, Чимини, — прохрипел Юнги. У него был хриплый голос по натуре, но сейчас, в этой близости, он казался еще ниже, еще грубее. Эта хрипотца, которая всегда усиливалась от его возбуждения, сводила Чимина с ума. Это был самый честный звук, который он издавал. Юнги наклонился, его губы накрыли шею Чимина не нежно, а требовательно. Это был не поцелуй, а присвоение. Он вцепился руками в упругую задницу, притягивая его ближе, прижимая к своему уже твердому члену, который отчаянно хотел наружу. Юнги помечал территорию. Он вдыхал его запах, кусал кожу на ключице так, что Чимин вскрикнул от острой, сладкой боли, и тут же заглушил его стоном. Чимин не выдержал. Его губы прижались к губам Юнги, грубо, требовательно, пытаясь навязать свой ритм, но Юнги просто втянул его в себя, перехватывая инициативу. Он не целовал его — он жадно трахал рот, впиваясь языком, как клыками, заставляя Чимина открывать рот и глотать воздух. Язык Юнги проникал жёстко, не давая ни малейшей передышки. Чимин подавался навстречу, с жадностью ловил каждое движение, каждый толчок, каждую вспышку боли и наслаждения. Его руки вцепились в плечи Юнги — не для того, чтобы оттолкнуть, а чтобы не потерять равновесие, не раствориться полностью в этом поцелуе, в этом, казалось, бесконечном поглощении. Юнги как будто действительно трахал его рот — ритмично, целенаправленно, без извинений и сантиментов, вбивая в Чимина самую суть своей потребности. Лицо Чимина горело; он едва удерживал стоны, которые вырывались из горла даже тогда, когда рот его был занят чужим языком, чужой волей. Он не выдержал первым. Сорвал поцелуй, почти плача, уткнулся лицом в шею Юнги и начал двигаться, прижимая пах к его животу, к футболке, к чему угодно. Он жаждал трения, не просто ласки, а чтобы было жестко, сильно, неудобно, стыдно. Юнги схватил его за зад, сжал так, что наверняка осталось бы синяки, и начал двигать им сам, будто намерен был стереть его в порошок своим телом. Чимин сдавленно застонал, пока тот осыпал его шею укусами — будто хотел вырвать кусок, оставить метку. Чимин не чувствовал себя человеком в этот момент, только нервным сгустком чистых ощущений: голода, боли, жара, обнажённого до прозрачности стыда. Его член тёрся о ткань, казавшуюся шероховатой и жесткой, но это было невыносимо сладко. Юнги не останавливался — он двигал Чимина по себе, задавая ритм, с какой-то почти пугающей уверенностью, будто единожды нащупав правильную динамику, он включил автопилот и собирался довести их обоих до полного, катастрофического финала. — Не могу, — прохрипел Чимин и прикусил губу, чтобы не застонать ещё громче. Юнги резко дернул Чимина за волосы, заставляя открыть глаза. Он медленно провел языком по среднему пальцу. Слюна блестела на коже, тянулась тонкой нитью между пальцем и губами, и Чимин застонал, не сдерживая себя. Юнги улыбнулся краем губ, медленно и расчетливо, будто знал, какую власть держит в пальцах, и готов был раздавить, растереть, если только ему заблагорассудится. Но он не спешил. Медленно провёл ладонью по щеке Чимина, размазывая остатки своей слюны, а потом, не отводя взгляда, повернул его голову набок и сунул палец в рот. — Соси. Он не сказал этого громко. Это даже не был приказ — скорее, допуск, разрешение, но именно поэтому Чимин подчинился сразу. Он закрыл губы вокруг чужого пальца, обхватив его языком покорно, и Юнги чуть улыбнулся — на этот раз совсем честно, почти одобрительно. — Хорошо, — тихо сказал он. — Ещё. Чимин соси старательнее. Палец Юнги был тёплым, чуть горьким, со вкусом табака и металла. Чимин сосал его, не отрывая взгляда от лица Юнги, потому что это тоже было частью игры: смотреть, запоминать, слушаться. Старательнее — так старательнее. Он обвёл палец языком, пропуская его глубже, и заодно как будто пытался проглотить ещё что-то — прилив стыда, желание быть хорошим, быть нужным этому человеку, который так мало говорит, но едва ли не впервые смотрит на него не как на случайную дрянную игрушку. Палец выскользнул изо рта, но Юнги не дал Чимину опомниться. Прижал его к себе одной рукой, второй протянулся ниже, между ног, туда, где все его мысли и желания уже давно разгорелись алым, болезненным жаром. Юнги раздвинул его ягодицы и провёл смоченным пальцем — сначала по складке, по самому краю, лениво и нарочито медленно, будто размышляя, стоит ли продолжать. Потом уверенно надавил, раздвигая мышцы, проникая внутрь сразу по второму суставу. Чимин захлебнулся. Он не был готов к этому — ни к ширине, ни к наглости движения. Всё внутри пронзило остро, но не было отталкивающей боли — только несказанное, раскалённое ощущение чужого присутствия, реального и бесповоротно последнего. Юнги не двигал пальцем, просто держал, давая телу Чимина смириться, привыкнуть, подстроиться под себя. Внутри всё трясло от напряжённого ожидания. Юнги ждал. Он смотрел на Чимина с такой сосредоточенной страстью, что хотелось сгореть заживо, только бы не выдерживать этот взгляд. Он бережно, почти лениво, начал медленно двигать палец внутри. Поначалу каждое движение резало остриём, но потом боль расцветала в нечто другое. Щекочущее, стыдное, оставляющее после себя шум в ушах и судороги в пальцах ног. — Так хорошо? — усмехнулся Юнги, глядя, как тот выгибается в его руках. Чимин не мог ответить — только коротко всхлипнул, кивнул и, опомнившись, снова уткнулся лбом в шею Юнги, впитывая его запах и пытаясь собраться. Но это было невозможно: всё нутро уже бурлило, и в нём не осталось ни капли себя. Второй палец вошёл без предупреждения. Чимин зажмурился, не пытаясь даже прятать лицо — его больше не интересовало, что за звук срывается у него с губ. Это было унизительно и, возможно, прекрасно; он не смог бы описать даже самому себе, почему хотел отдаться ещё сильнее. Юнги не жалел его. Он вжал пальцы глубже, раздвигая и готовя без церемоний. Не отпуская Чимина, он нагло, уверенно раздвигал его изнутри, рывками и аккуратными круговыми движениями, пока звуки, что вырывались из Чимина, не превратились в нескончаемую ломкую дробь. Он был сломан и собран по-новому — из чужой воли, боли, возбуждения, и в каждом бешеном ударе сердца жил только этот человек, этот палец, этот взгляд. — Пожалуйста, — выдохнул он, разжимая зубы только чтобы выпустить наружу стон. Юнги коротко ухмыльнулся, ввел третий палец без нежности, и Чимин почувствовал себя заполненным до краёв, как будто внутри него росла новая форма — грубая, острая, идеально подходящая под движение и желание Юнги. Он раскачивал пальцы внутри него, намеренно жёстко, не давая привыкнуть ни на секунду, двигая тем самым Чимина ближе к тому краю, где его больше не потребуется удерживать — можно будет только смотреть, как он летит вниз, и ловить с размаху, если удастся. — Вот так, — пробормотал Юнги, глядя ему в глаза почти немигающе. — Прими меня, Чимини. До самого конца. Чимин не знал, должно ли это значить «потерпи», или «молодец», или просто ему нравится видеть, как он корчится от удовольствия и боли. В этот момент разницы не было — он отдал бы себя под любое толкование, если бы то означало, что Юнги не перестанет. — Умница, — выдохнул Юнги. Дернул ладонью за затылок, пригнул Чимина к себе, уткнулся носом в его шею, будто пряча своё собственное лицо от слишком явного удовольствия. Пальцы его двигались уже не жёстко, а ритмично, почти с накатом, и Чимин вдруг понял: тело само принимает это, спасибо мышцам, спасибо памяти или гибкости, — оно воспринимает всё, что Юнги готов ему дать. Краем сознания он отметил, как горячо у него между ног, как криво, как хочется потереться о бедро Юнги, как будто одного этого будет достаточно, чтобы просто взорваться прямо здесь. Он бы засмеялся, если бы остатки разума не покинули его. В какой-то момент Юнги выдернул пальцы, и Чимин вздрогнул, ощущая, как мышцы внутри резко сомкнулись, но не дали никакого покоя: только холод, острее самой боли. Юнги не дал ему времени опомниться — толчок в грудь, и Чимин рухнул на спину прямо на холодный кафель, разметав руки. Юнги навис над ним, в полной одежде, плотной чёрной футболке, что липла к его рукам, как вторая кожа, и просто смотрел сверху вниз, как хищник на сдавшуюся добычу. Он ухватился за лодыжки Чимина и резко, но не грубо раздвинул ноги, приподнял их, раскрывая его полностью перед собой. Чимин инстинктивно сжал кулаки, и плитка под ладонями была ледяной, но в теле плавилось всё, что только могло плавиться. Юнги на секунду задержал взгляд — в нём не было ни тени сомнений, только спокойная, тяжёлая уверенность. Он осторожно согнул ноги Чимина в коленях, закинул их себе на плечи. Он спустился ниже, не разжимая хватки, и плечи его врезались в бёдра Чимина так плотно, что тому пришлось выгнуться, чтобы не соскользнуть с кафеля. Он держал Чимина недвижимо, и его язык коснулся напряжённого члена, сначала осторожно, почти мимолётно, но уже через секунду он провёл по всей длине, задерживаясь под головкой и собирая солоноватый привкус кожи. Чимин задохнулся от этого прикосновения — не как раньше, не глухо, а на всю грудь, с криком и стонами, которые эхом разносились по пустому балкону. Юнги усмехнулся и одним движением подхватил Чимина под бёдра, приподнимая задницу так, что тот взвизгнул — то ли от неожиданности, то ли от предвкушения. Чимин ловко подстроился, раскинув ноги настолько широко, насколько позволяла растяжка, и, кажется, сдался окончательно, позволяя делать с собой что угодно. Горячий, чуть шершавый язык прошёлся по складке между ягодиц, собрав с кожи капли пота и остатки унижения, которые только подстёгивали Чимина. Юнги водил языком вдоль, обводя анус круговыми движениями, сначала медленно, словно пробуя реакцию, но потом надавил — вонзился внутрь, как будто собирался вылизать все, что накопилось внутри. Юнги не позволял ни секунды передышки, ни малейшего отступления назад. Каждый следующий круг был чуть навязчивее предыдущего, целеустремлённей, с нажимом. Слюна стекала по коже, отпечатываясь в складках, как невидимая татуировка собственности. Чимин никогда не думал, что язык может быть столь цепким и безоглядным: он вгрызался в него, и каждый раз, когда по слизистой проходила новая волна тепла, он готов был умереть прямо здесь, под этим языком, под этим звериным взглядом, который не отпускал даже на миг. Когда язык Юнги наконец проник внутрь, Чимин потерял всякую способность к осмысленному мышлению. Все его «я» скукожилось до пятен света перед глазами и стонов, что вырывались теперь неконтролируема с его рта. Каждое новое движение было как удар: волна огня накрывала сначала пах, затем скручивала позвоночник дугой и выстреливала в затылок, выжигала глаза изнутри и мозг, а на губах оставляла густой, тягучий, бессмысленный крик. Он не мог уже ни умолять, ни просить остановить: из него ничего не выдавливали — его просто, целиком, жрали. Юнги двигался скользко и проникающе, как будто резал заново и строил другого Чимина из обедков и остаточного вещества. Он совал язык глубже, и пальцы между лодыжек Чимина впивались, цепко стискивая кость, чтобы жертва не вырвалась или не попыталась прятаться в собственном теле. В какой-то момент язык сменился снова на пальцы — теперь они входили легко, с небрежной свободой, и Чимин только глухо рычал, не в силах остановить ни одно движение этого человека. Вскоре Юнги отпустил его совсем — и в первую секунду Чимин чуть не заскулил: будто выдернули шнур питания, и в теле тут же оборвалось всё током. Он был пуст, размотан и разбит, но самой унизительной была не пустота, а то, как хотелось еще — до дрожи в губах, до комка в горле. Юнги медленно вытер рот тыльной стороной ладони и посмотрел на него сверху вниз. В глазах ни тени жалости, только та самая ледяная озорная нежность, которую Чимину хотелось рвать на куски, выбивать из него силой, если бы только он мог пошевелиться. Юнги спокойно стянул с себя футболку, и та упала на пол, будто чужая кожа. Чимин не успел зафиксировать этот момент глазами и памятью, как Юнги снова навис над ним, сгибаясь так, что их груди почти соприкасались, и воздух между ними дрожал от тепла. Он поцеловал Чимина в уголок рта, неожиданно мягко, как будто шепотом, и медленно протолкнул в него член — сразу, одним толчком, уверенно и до конца. Боль ударила хлестко, по живому, но Чимин даже не вскрикнул — только выгнулся, сжимая зубы, и вдохнул так, как будто хотел выдохнуть себя целиком. Юнги затаился в нем, как нож в ране, не двигаясь, позволяя телу осознать, что теперь в нем есть нечто необратимое. Чимин чувствовал: если ему будет позволено рыдать, плакать, умолять — он не станет; пусть будет только вот это ощущение, зверски прекрасное, оголяющее нервы до края. Юнги держал его крепко, одной рукой прижимая Чимина к полу, второй удерживая бедро, как будто тот был не человеком, а инструментом, что можно настроить до верной ноты. Его дыхание било по виску Чимина, обдавая череп жаром и чужой солёной кожей. Первая волна боли схлынула, уступая место ровному тупому чувству. Он был здесь полностью, вдребезги, и ему впервые не хотелось добиться ни поощрения, ни наказания. Он просто хотел быть таким, каким его делает Юнги: открытым до трещин, звенящим внутри, идеальным для этого движения. Юнги начал двигаться, не спеша, будто выгуливал это наслаждение на поводке. Каждый толчок прокалывал Чимина насквозь: сперва медленный, будто с издевкой, потом резче, почти беспощадно, когда Чимин начинал стискивать зубы до скрежета. Взвесь воздуха между ними дрожала, и каждый удар отзывался в затылке вспышками: ярко, слепо, чисто. Юнги ставил темп, подстраивал его под свою разбегающуюся жадность, забирал с каждой секундой больше, чем Чимин думал, что у него есть. Удары были быстрыми, отрывистыми, по-боевому точными: будто Юнги загнал себя в собственный механизм, где ритм важнее всего и сбой — это смерть. Он трахал Чимина в пол, как будто хотел вдавить его глубже в плитку, стереть с поверхности всё, что не принадлежало им двоим. Голова Чимина моталась из стороны в сторону, затылок бился о кафель, но он даже не замечал боли — только тугой, сладкий спазм вокруг чужого члена, который не позволял забывать ни на секунду, кому теперь принадлежит этот выгибающийся в конвульсиях кусок мяса и нервов. Он не дал ни секунды на отдых, не дал шанса подумать или вернуться: он вбивал себя жёстко, слитно, как будто сам был машиной, изобретённой для того, чтобы уничтожать. Всё внутри Чимина нагрелось до бела, и этот жар распространялся по всей длине позвоночника, стекал по шее, наполнял язык медным вкусом. Он был уверен, что потеряет сознание — но нет, тело подвешивало его на краю, держало, как яркий флаг, чтобы не пропустить ни одной вспышки, ни одного разрыва. Юнги остановился только когда у Чимина затуманился взгляд, а дыхание стало рваться короткими, отчаянными вдохами. Он ухмыльнулся, склонил голову набок, словно рассматривал нечто неведомое, и, резко, но бережно, подхватил Чимина под ягодицы и за талию, одним движением поднял его с пола, будто он весил не больше пушинки. Тело Чимина сложилось в руках Юнги, изогнутое, дрожащее, но уже почти безвольное. Сцепив руки под задницей, Юнги встал с кафеля, не вынимая его из себя, и, видимо, получал особое удовольствие от ощущения этой тяжести — или может быть, от бессилия того, кто висел на нем, обвив ногами его бёдра. Он держал Чимина крепко, не давая ни единого шанса упасть или отпрянуть. Длина и ширина тела Юнги, его твёрдая хватка и чуть скособоченная ухмылка на лице превратили его в якорь — безжалостный, неотвратимый. Он пристроился к стене, поставив Чимина так, чтобы тот прижимался к стеклу лопатками, висел, полностью отданный его ритму. В какой-то миг Чимин, будто спасаясь, запустил обе руки в волосы Юнги, с силой притянул его к себе и впился в губы жадным, бессвязным поцелуем. Юнги чуть не рассмеялся прямо в его рот — так это было нагло, не в такт, но до боли мило — и, не разомкнув губ, резко встряхнул Чимина на своих руках, будто бы пробуя, не сломается ли тот от такого темпа. Чимин застонал прямо в поцелуй, чувствуя, как член скользит глубже, с каждым движением стирая опору во всех смыслах. У Юнги, казалось, начался собственный запой: он двигался в Чимине так, будто пытался стереть пол, раскачать стены, обрушить всё здание до основания. В какой-то момент поцелуй стал отчаянным, скорее молитвой о жизни, чем попыткой забрать воздух у Юнги; Чимин вцепился в его губы зубами, сжимая бёдрами его талию, будто боялся, что сейчас упадёт, и тогда растворится в этих обжигающих толчках. Он начал сам двигаться навстречу, уговаривая своё тело на большее, глубже, жаднее, каждым движением отдаваясь под ритм чужого тела, как под барабанную дробь перед плахой. Юнги ухмыльнулся в поцелуй, самодовольно, даже немного жестоко, и стиснул ладонями Чимина за бока, направляя, обучая, заставляя двигаться в такт. Каждый толчок отзывался глухим хлопком где-то в основании позвоночника. Когда Чимин ещё сильнее сжал мышцы, теснее обхватив член внутри себя, Юнги резко рыкнул ему прямо в ухо и шагнул назад, выдирая Чимина из полумертвого объятия стены. Он развернулся и резко прижал его спиной к стеклу балкона. Лёд стекла обжёг Чимину кожу: казалось, что его бросили из огня в ледяную прорубь, и этот контраст только усилил патоку жара внутри. Он едва не задохнулся. Юнги вдавил его ещё сильнее, выгибая тело так, что лопатки почти скользили по поверхности стекла. Вдох застрял в горле, а Юнги уже сцепил его кисти в узел и прижал к стеклу, как будто этого было мало — как будто хотел оставить отпечатки ладоней на вечность, чтобы Чимин не мог ни забыть, ни стереть. За стеклом мерцали огни, жизнь города шла своим ходом, а в этом тесном, тускло-неоновом аквариуме Юнги методично и почти нежно рвал Чимина на части. Сила его рук ошеломляла: одной он держал его запястья, второй подхватывал под ягодицы, подкидывал резкими, точными движениями, чтобы Чимин снова и снова садился на него, каждый раз чуть глубже, чуть нестерпимей. Чимин уже не понимал себя, не чувствовал границы: всё слилось в клокочущий вихрь, который можно было только принять, не пытаясь осмыслить. Юнги чуть пригнулся, уткнувшись лицом ему в ухо, и выдохнул очень близко: — Ты даже не представляешь, как хорошо тебя брать. Он сказал это шёпотом, но каждое слово вспыхнуло у Чимина под кожей. Юнги двигался неистово, по-кошачьи — будто тестировал пределы, искал, на чём тот сломается. Чимин захлебнулся стоном. В этот раз он не смог сдержаться — сдавленный, нечеловеческий крик вырвался у него из груди, когда Юнги, чуть оторвав его от пола, мощно и хищно вогнал себя до упора, по самые яйца. В этот момент времени остановилось, стянулось вокруг них, как мокрое полотенце, и каждый новый рывок выдавливал из Чимина то, что осталось от его воли и ощущения собственного «я». Он увидел перед глазами белую вспышку, как при головокружении, и только тогда осознал, что кончает — почти вслепую, не касаясь себя, разрываясь изнутри, будто всё его тело выплёскивалось наружу одним неуправляемым сотрясением. — Боже, Юнги... — стонал Чимин — блять... Юнги не сбавлял темпа, будто хотел выдолбить в Чимине свою память, забить её гвоздями, чтобы не рассыпалась даже если разъедет на атомы. Его руки прижимали Чимина к стеклу с такой силой, что тот чувствовал: ещё немного, и ребра лопнут или кожа под пальцами лопнет, как переспевшая слива. Но он не вырывался, не просил слабости — наоборот, с каждым движением забирался выше, туда, где воздух стынет, а боль становится любовью. Разряд был настолько мощный, что у Чимина помутнело в глазах: сперма брызнула между животами, горячими, пульсирующими, и сразу же растеклась, размазалась по коже Юнги — скользко, грязно, красиво. Несколько капель упали на кафель, растеклись там мутными, липкими пятнами, и Чимин на мгновение почувствовал себя животным, помечающим территорию. В какой-то момент Юнги разжал хватку, и Чимин тут же обвил его за плечи, впившись пальцами в крепкие мышцы, ища хоть какую-то опору на чужом теле, когда своё уже не держало. Юнги медленно скользнул ладонями по спине Чимина, затем провёл вниз, будто извиняясь за то, что произойдёт дальше, и отпустил его совсем, заставляя встать на трясущиеся ноги. Тело Чимина подломилось, и он чуть не осел обратно на кафель, но Юнги удержал его за талию и мягко прислонил к стене балкона. Ощущение резкой пустоты, когда член вышел изнутри, было таким необъяснимо болезненным, будто вырвали нечто большее, чем просто физическое присутствие. Секунда чистого воздуха, ледяного и перцового, обожгла слизистую. Чимин всхлипнул так, будто бы действительно потерял важнейший орган: в его мире не осталось ничего, кроме мокрого звона в ушах и дрожащей дырки, которая отчаянно пыталась вспомнить, как быть пустой. Юнги не дал ему даже времени привыкнуть к этому ощущению — опустился на колени и начал аккуратно слизывать сперму с внутренней поверхности бёдер Чимина, почти любовно, с тем самым вниманием к деталям, которое было его проклятием и благословением. — Юнги... Он не просто вылизывал — он собирал каждый миллиметр, проводя языком по складке паха, по натянутой коже мошонки, а потом почти нежно подцепил кончик члена губами и потянул сперму внутрь, глотая её с каким-то вызывающим смаком. Чимин не мог поверить, что где-то в его теле осталось хоть что-то способное реагировать, но Юнги вывел его из этой уверенности с поразительной лёгкостью: стоило языку обрисовать головку, как член дернулся, пульсируя, будто в нём снова зажгли электричество. Юнги усмехнулся кончиком губ, не отпуская поцеловал основание, и, не отрывая взгляда от лица Чимина, медленно провёл ладонью по стволу, маслянисто и туго, будто пытался лишний раз усугубить ощущение послесмертного оргазма. Чимин уткнулся затылком в холодное стекло, задыхаясь, будто только что пробежал сотню метров на выдохе. Всё тело вибрировало от внутреннего звона — не свист в ушах, а слепой гул, которым наполняется череп при сильном ударе. В этот момент Чимин почувствовал: если не возьмёт контроль хотя бы на секунду, он растворится без остатка, просто исчезнет между резонансами чужих костей и привкусом собственной спермы на чьём-то языке. Он рванул Юнги за волосы, резко, наотмашь, так что тот чуть не потерял равновесие и, охнув, вскинул голову. На лице у Юнги мелькнуло удивление, но оно моментально растворилось в безумно довольной ухмылке. Чимин опустился на колени прямо перед ним, крепко обхватил худые бёдра. Слёзы и слюна слиплись у него на щеках, он всхлипывал, но не отпускал: ему нужно было дожать, дать ровно столько же, сколько забрал Юнги. Он зажал член крепко, провёл языком по всей длине, с жадностью, с неосмысленным голодом человека, который, возможно, больше не увидит еды. Юнги мотнул головой, как свинцом ударили — так, что волосы разлетелись по лицу, и все мышцы на его животе превратились в стальные канаты. Чимин сжал губами член, так что Юнги простонал сквозь сжатые зубы, едва не задушенным голосом, и тогда Чимин начал двигаться — губами, языком, глоткой — одновременно с напором и отчаянной жадностью. Ему всегда казалось, что это невозможно — что, в конце концов, есть граница, за которой даже самый голодный рот сдаётся. Но Юнги не верил в границы, особенно во время секса. Чимин ощущал каждый миллиметр: вкус, натяжение, солёную кожу, головку, которая скользила по нёбу, как ядро цепной реакции. У него слезились глаза, губы саднило, но он не позволял себе ни на миг остановиться, чувствуя, как в горле пульсирует чужая жизнь — тяжелая, угрожающая, как пуля, застрявшая в теле. Юнги закинул голову назад, уткнулся затылком в прохладную стену, и по шее его пробежала длинная дрожь — мучительно сладкая, распирающая изнутри. Всё его тело сконцентрировалось в одной точке — там, где Чимин неумолимо, самозабвенно глотал его, не позволяя себе ни единого движения прочь. Юнги впился пальцами в затылок Чимина, сцепил его волосы так, что в темени проступила острая, проясняющая боль, и сам начал втрахивать себя в его рот — жёстко, с короткими, почти злым темпом движениями. Воздуха не хватало, глаза застилало марево, но Чимин не вырывался, не просил ни о чём: он жадно принимал каждую вспышку этого бешенства, подчёркивая своей покорностью, что из них двоих именно Юнги сейчас решает, сколько в этом мире будет боли, сколько — эйфории. Юнги не отпускал до последнего: вошёл до упора, задержался, перекрывая Чимину дыхание, с каким-то садистским терпением. Только когда из горла Чимина вырвался запоздалый, отчаянный хрип, он резким движением вынырнул наружу. Во рту у Чимина всё ещё тёк острый, стальной привкус, язык дрожал, а горло болело, будто он не дышал минуту, а целую вечность. Тело отказало, отпустило его, как марионетку с обрезанными нитями, и он рухнул вниз, почти в обморок, повиснув на руках и коленях, уткнувшись лбом в ледяной пол. Ни гордости, ни стыда — он ощущал себя настолько уничтоженным и освобождённым, что не знал, можно ли сложить из этого человека заново. Юнги, едва отдышавшись, присел рядом, погладил затылок, проникновенно и нежно, будто бы всё произошедшее — не война, а какой-то медитативный эксперимент на выживание. Он ласково, но требовательно потянул его за подбородок, поднимая его взгляд к себе. — Смотри на меня, — сказал Юнги низким, выдохшимся голосом. На миг в нём не осталось ничего, кроме этой жгучей необходимости — заставить Чимина смотреть, когда его разбирают на куски. Чимин, зажмурившись, поднял глаза, будто ловил равновесие в абсолютной тьме. Юнги наклонился к его лицу, вдохнул запах кожи, спермы, взмокших волос, и впился в губы поцелуем — грубым, остервенелым, как удар в солнечное сплетение. Чимин зашипел, но тут же сдался, и с каким-то полуслепым рвением начал целовать в ответ, впечатывая в этот поцелуй всё. Юнги царапал языком, кусался, будто хотел вогнать себя в Чимина даже этим способом, стирая его до сырого основания. Он держал его лицо обеими ладонями, не давая отползти. В какой-то момент Юнги остановился, провёл костяшками по скуле Чимина, размазывая по губам всё то влажное, что облепило их изнутри. Его пальцы были холодными, и Чимин вдруг понял: он совершенно не помнит, что было до, до этого здания, до этих рук, до этого влажного звука, которым Юнги ловко обводил его внутренности по спирали. Он даже не заметил, когда его подняли с пола. Руки Юнги подхватили за локоть, и вся тяжесть в теле превратилась в нечто невесомое, как если бы он был под водой. Несколько хаотичных, смазанных шагов, и вот Чимин уже стоит перед стулом, знакомым, со следами его прежних выдохов на деревянной спинке. Юнги резко повернул его, поставил спиной к себе, одной рукой опустил на сиденье, а второй прижал между лопатками, не давая обернуться. Чимин послушно опустил колено, поставил вторую ногу так, чтобы бедро плотно легло на край, и вцепился в края сиденья, как будто сейчас поплывет вместе со стулом. Юнги, не теряя времени, одним движением развел ему бедра, чуть подавшись вперед: Чимин почувствовал, как кожа на ягодицах туго натянулась и стала почти прозрачной, каждый нерв словно разгорелся, рассылая сполохи по спине. Юнги встал сзади, а затем медленно, с особой педантичностью провел кончиком пальца вдоль копчика, вниз, туда, где скользкая щель уже опустела, но все ещё пульсировала после их безумного забега. Этот жест был похож на стягивание струны — вот-вот сорвётся, и тогда внутри у Чимина что-то разорвется. Юнги не спешил — он буквально вычерчивал на теле Чимина тонкие невидимые линии, словно рисовал на нем нечто сложное и чистое, заставляя его подрагивать то от холода, то от истерики предвкушения. На мгновение его палец задержался у самого входа, едва ощутимо коснулся влажных, до боли открытых стенок — и Чимин судорожно выдохнул, как будто вся его жизнь готовилась пройти через эту точку. Юнги опустился на корточки, лицо уткнулось ровно туда, где его палец только что рассекал плоть. Он провел языком по кругу, неторопливо, с каким-то архитектурным тщанием, будто вылизывал остывший след на ложке после сахара. Он подул в дырочку — легко, почти мимолетно, как ветерок в дверном проеме, и Чимин почувствовал, что не выдержит еще ни одной секунды такой пытки. Юнги смотрел, как она сжимается, как будто уговаривает его не отпускать ни капли из того, что он уже запечатал в нем. Затем, все еще не трогая руками, провел языком по всей промежности — снизу вверх, затем обратно, в какие-то моменты чуть прикусывая или резко щелкая кончиком языка по самой чувствительной точке. Это было не похоже ни на что, что Чимин испытывал: тепло, почти боль, и в то же время кристально чистое удовольствие, от которого у него сжимались внутренности. Он зажмурился, вцепившись в стул так, что костяшки побелели. Казалось, что всё тело превратилось в одну нервную спираль, которую Юнги тянул и скручивал, играя на ней вариации безумия. Каждый новый круг языком, каждый всплеск воздуха по разгоряченной коже отзывались в мозгу короткими замыканиями, как если бы контакт между телом и собственной волей был разорван навсегда. Резкий хлопок по ягодицам заставил Чимина вздрогнуть всем телом, выпрямиться, инстинктивно податься вперёд — и в тот же миг Юнги, взяв его за бёдра, впился в него, с такой силой, что стул на мгновение оторвался от пола. Чимин вскрикнул, приглушенно, но остро, и в этом крике было всё — обида, восторг, изумление перед тем, с какой жадностью Юнги его использует. Юнги держал его крепко, чуть выше колена, вдавливая ладонями так, что оставался синяк. Он раздвинул ягодицы, широко, до хруста, и вогнал себя до основания, не давая Чимину даже секунды на адаптацию. Он темпировал себя, начиная с коротких, дробных толчков, будто забивал клин между позвонками, и с каждой секундой давал все больше, так что к третьему входу его яйца шлепались о Чимина мокро, вязко, как будто отбивали такт для всего дома. Чимин терял хватку на реальном времени, плавился на этих волнах, и когда Юнги начал сжимать его шею, просто перестал дышать. Мир сузился до точки между ягодицами, где резь и жар были сильнее всего, и до рук, которые держали его — железно, не отпуская ни на миг. Звуки стали приглушенными, будто ушёл под воду: вместо привычной неоновой тишины были только резкие выдохи, хлопки плоти. Юнги выдернул его из полусогнутого положения, резко подняв за плечо, и Чимин, не удержавшись, откинулся спиной, распластавшись по груди Юнги, как сломанная кукла. Слева пошёл перекос, шея выгнулась, и Юнги тут же зафиксировал её, сжав пальцами горло. Сдавленное пространство, темнота, проникающая через затуманенные глаза, и Юнги буквально держит его жизнь кончиками пальцев, а значит, и саму возможность ощущения. Он душил не до удушья — ровно настолько, чтобы каждая секунда превращалась в острое, до крика напряжение, и чтобы Чимин, пойманный между желанием воздуха и жаждой раствориться в этом ощущении, метался глазами по окнам пустого города, будто и сам воздух теперь принадлежал только им двоим. Юнги трахал его — и мир, и память, и сознание — вкладывал в каждый толчок не просто силу, а неистовый вызов всем законам, по которым когда-либо строились отношения между телами и желаниями. Звук плотных, наполненных яиц, сшибающихся о кожу в такт каждому удару, заполнил комнату, превращая стыд в наваждение. Он был настолько вульгарным, что мозг Чимина, будто бы сорвавшийся с цепи, стал воспринимать всё происходящее не как бессвязный вихрь страсти, а как нечто нарочито выставленное на свет — показательное, нарочито скабрёзное, и от этого ещё более восхитительное. Юнги запустил ладонь под живот Чимина, нащупал его член и обхватил его снизу, мягко, но без всякой деликатности, и начал дрочить в том же ритме, в каком входил в него. Каждый удар, каждое сдавленное движение руки порождало невыносимое напряжение, заставля Чимина рассыпаться на атомы, а потом собираться в новую, неведомую форму — не больше не меньше, как единственный, на этот вечер, смысл существования. Он не помнил, кричал ли, бессвязно ли шептал или просто закрывал рот, боясь, что внутри разорвёт на части. Ужасно чётко ощущал только, как в горле взбухает судорожный ком, а глаза режет от слёз и набегающих цветных кругов. Кожа на члене горела, будто по ней провели раскалённой проволокой, и Чимин даже не сразу понял, что Юнги снова говорит с ним, не прерывая движений. — Так я трахал ту девушку из стаффа, Чимини — хрипло выдохнул он, подаваясь вперёд, так что у Чимина перед глазами заплясали чёрные мушки. Чимин хотел вжаться в дерево спинкой, исчезнуть, раствориться, но язык не слушался, и он только хрипло взвыл, прокусив губу до крови. — Милый, отвечай мне, когда я с тобой разговариваю, — шепнул Юнги, не сбавляя темпа. Его пальцы сдавили горло сильнее, в глазах Чимина вспыхнуло белое, и на миг он перестал ориентироваться, где вверх, а где низ. — Я… — прохрипел он, но воздуха не было, и голос оборвался. Юнги отпустил чуть-чуть, давая вдохнуть, улыбнулся в изгиб его шеи и наклонился ниже, впечатывая зубы в плечо. Жёстко, до боли, до кровавого, мокрого пятна на коже. — Ты что? — прижал язык к уху, и Чимин почувствовал, как в основании позвоночника что-то готовится обрушиться лавиной. Он сгреб ладонью руку Юнги со своей шеи, впился ногтями в пальцы, оставляя царапины. — Я хочу, чтобы ты… не останавливался, — выдохнул Чимин, почти с тихим рыданием, и сам не понял до конца, говорил ли о боли или о каждом следующем движении. Юнги резко засмеялся ему в затылок — коротко, с хрипотцой, как будто только этого и ждал, и снова вогнал себя в Чимина до конца, так что из груди того вылетел стон уже совершенно животный, не имеющий с человеческой речью ровным счетом ничего общего. Никакие мысли, никакие воспоминания уже не протискивались между этими ударами: всё существование Чимина сузилось до этого сдавленного микрокосма с запахом спермы. Руки Юнги держали его крепче, чем кто-либо в жизни, и в этом странном, механаническом ритме был не то чтобы комфорт — была спасительная, самоубийственная простота, к которой хотелось вернуться ещё много раз после. Юнги забил гвоздь в финальную точку одним последним, отчаянным толчком: сперва в теле Чимина сорвалась струна, выстрелив наотмашь по всему внутреннему пространству, потом всё слилось в единой рябящей вспышке — и он кончил, судорожно и много, будто разбил в себе что-то слишком долго сдерживаемое. Его сперма брызнула на пол, на пальцы Юнги, и с этого момента Чимин уже не видел ничего, кроме белых сполохов и горько-сладкой черноты под веками. Юнги зашипел, впиваясь ногтями в бёдра Чимина, удерживая его на месте, и тогда Чимин ощутил, как внутри него разрывается нечто горячее, липкое, и оно хлещет, заполняя до краёв, проливаясь наружу по бёдрам, стекая к коленям вязкими дорожками. Юнги кончал в него, изливаясь без остатка, будто хотел запечатать свои следы на каждом миллиметре его тела. С каждым новым толчком сперма стремительно вытекала обратно, обжигая кожу и смешиваясь с потом, испаряясь в воздухе едким, унижающим, но невозможным не любить запахом. Пальцы Юнги ослабли, и Чимин, лишённый поддержки, навалился грудью на край стула, а потом съехал на пол, ударившись щекой о холодный кафель. В висках так стучало, будто в голове болтались камни, и каждое дыхание резало лёгкие. Он остался лежать, не в силах подняться, тяжело хватая ртом воздух и чувствуя, как по подбородку стекает слюна, а по бедру — тёплая, густая сперма Юнги. Всё в теле вибрировало на низкой, мерзкой частоте. Мышцы дрожали, ноги не слушались, будто он пробежал марафон через чёрную воду. Он ощупал пол пальцами и попытался подтянуться к стене, но руки предательски соскальзывали, не подчиняясь командам мозга, и тогда Чимин оставил попытки выбраться из этого состояния и просто лежал, утыкаясь лбом в тёмное, залитое спермой пятно плитки. Несколько минут Чимин просто лежал, не шевелясь, вцепившись пальцами в шов между плитками. Затем почувствовал дотрагивание — сперва мягкое, как у противника, который сдался, а потом всё привычнее, наглее. Юнги наклонился над ним, размазал ладонью жидкость по внутренней стороне бедра. Потом, с какой-то даже пронзительной нежностью потащил за плечи к себе, сгребая, как раненое животное. Сел на пол рядом, прижал к себе Чимина спиной, обхватил его за грудь, а подбородок уткнул в ключицу, долго не двигаясь. Чимин слушал, как у Юнги мерно колотится сердце и как по телу отзывается биением всё, что только что с ними произошло — как будто его кости звенят другим, новым строем. Он не думал ни о чем, не хотел вспоминать, кто они есть по ту сторону этой комнаты и где начинается чужой мир. Хотелось только, чтобы эта невозможная близость не распалась ни на секунду, чтобы хватка рук на груди не расползласьдаже тогда, когда воздух стынет, напоминая, как невыносимо сыро и холодно за пределами человеческой оболочки. — Ты всё ещё хочешь остаться? — выдохнул Юнги ему в ухо. Чимин не сразу понял, что вопрос адресован ему — он не знал, где заканчивается его тело, и где начинается чужая кожа. Но глаза всё же сфокусировались на столике перед ними, и Чимин, медленно, как будто через вату, пополз к нему, вытянувшись вдоль пола. Пальцы нащупали пачку сигарет, и он, перевернувшись на спину, сунул одну в рот. Сел, согнув ноги в позе лотоса, и чиркнул зажигалкой. Дым резанул по горлу, но Чимин лишь сладко прищурился, жадно втягивая в себя остатки чужих прикосновений. Он был абсолютно голый, слипшийся от пота и спермы, разрисованный пятнами синяков и царапин, и в первую секунду его не интересовало ничего из мира, где стыд был хоть каплей важен. Юнги наблюдал за ним как-то лениво, все еще впол-оборота, но Чимин знал — сейчас его взгляд сосредоточен только на нем. Уголки губ дрогнули — не в усмешке, а в какой-то хрупкой, растрепанной благодарности. — Пожалуй, я останусь у тебя здесь навсегда, — выдохнул Чимин почти беззвучно. Сигарета дрожала между его пальцами, пока он следил, как пепел падает на кафель крупными хлопьями. Юнги смотрел на него сквозь дым, прищурившись, и щелчком вытащил у него сигарету, затянулся, как будто пробовал на вкус его остатки. — Ты хорошо трахаешь, — сказал Чимин, — не могу себе отказать, в таком удовольствии. — Всегда знал, что дело лишь в моем члене. — засмеялся Юнги. Чимин улыбнулся, глядя на скалящиеся десны Юнги. В каждой улыбке, в каждом слове, в каждом касании был он — человек, которого Чимин любил, и ничего, кроме этого, сейчас не существовало. Не смущаясь своей обнажённости, он развернулся к Юнги, сел на пятки, а потом медленно, с каким-то почти театральным достоинством кивнул. — Я люблю тебя. Я люблю тебя за дерзость, — выдохнул Чимин, даже не пытаясь скрыть, как дрожит голос, — за спокойствие и агрессию, за то, как ты властвуешь надо мной, даже когда мы просто курим после. Я люблю тебя за свободу внутри, за то, что тебе не нужны поводки. За власть — и за то, что не сдаёшь её просто так. За прямоту. За то, как ты можешь просто сказать "мне похуй". Юнги смотрел на него молча, и Чимин вдруг понял, что ещё ни одному человеку не говорил о себе так подробно — и, быть может, теперь ему уже не нужно было даже слушать ответ, он мог бы просто раствориться в этой вспышке честности и больше никогда не собирать себя обратно. — Девять лет, — сказал Чимин, и в этом "девять лет" не было обычной боли, только усталость и что-то, похожее на до боли знакомое облегчение. — Я так задолбался притворяться, что мне нормально быть без тебя. Я не хочу больше никуда от тебя дёргаться, — сказал Чимин, сцепив пальцы в замок, будто мог удержать этим простым жестом всю свою странную, рваную любовь. Он выдохнул медленно, и у самого края дыхания в голосе проступила дрожь — не от страха, от какого-то святого, почти детского упрямства. — Я хочу остаться. Посмотреть, что будет, если не сбегать от того, что делаешь со мной ты. Может, мне хватит гордости, чтобы признать: мне нужен человек, который… — … у которого такой ахуенный член, и который так невероятно хорошо вытряхивает из тебя сущность. — оборвал Чимина Юнги, и в его голосе не было злости, только хрипотцой густевшая нежность и немного злорадства. Чимин, не выдержав, заржал, хлопнув себя по лбу. Голос срывался, и, кажется, даже если бы он хотел возмутиться, получилось бы только сильнее любить это бесстыдство. У них обоих в глазах стояли слёзы, но Юнги был слишком гордым, чтобы моргнуть, а Чимин — слишком уставшим, чтобы скрывать, как ему хорошо. Они сидели на холодном кафеле, уткнувшись друг в друга лбами, и смеялись так долго, что в какой-то момент Юнги потерял равновесие и привалился к стене, увлекая за собой Чимина. — Главное, — сказал он, и в голосе, впервые за вечер, не было ни тени смеха, только голая напряжённость, — никогда не пожалей об этом. Чимин кивнул, перехватив дыхание, и прикрыл глаза: казалось, что всё, кроме этих рук и этого голоса, испарилось. Он ждал, что скажет Юнги, но тот только молчал, стискивая его сильнее. Тогда Чимин, с облегчённой улыбкой, выдохнул: — Я никогда не был так уверен ни в чём, как уверен в тебе сейчас.