Крупным планом

***

В объективе фотокамеры мир всегда казался Джинсоль выстроенным, правильным, подвластным. Она могла поймать свет, поймать момент, поймать эмоцию — и заморозить её навсегда. В объективе она была главной. За объективом — только девушкой с русыми волосами до плеч, которая слишком долго ищет ракурс, чтобы никто не заметил, как дрожат руки. Кафе «Лас-Вегас» на окраине города не имело к настоящему Лас-Вегасу никакого отношения — старая вывеска, доставшаяся в наследство от предыдущего владельца, облупилась и светилась только двумя буквами: «Л» и «С». Внутри пахло корицей и старым деревом, за стойкой дремал кот, а в углу, за столиком у окна, сидела Лили. Джинсоль заметила её сразу, ещё с порога. Блондинка с прямой чёлкой, спущенной чуть на глаза, с кольцом в нижней губе, поблёскивающим при каждом глотке кофе, с камерой на шее — такой же, как у самой Джинсоль, только старше и потёртее. В этом жесте — поднести чашку к губам и задержать взгляд на вошедшей — было что-то такое, от чего Джинсоль споткнулась о порожек и едва не уронила свой рюкзак с техникой. — Ты фотограф? — спросила Лили, когда Джинсоль плюхнулась за соседний столик, делая вид, что не смотрит. Голос тихий, с хрипотцой. Металл кольца сверкнул на нижней губе. — А ты? — Любитель, — Лили улыбнулась, и Джинсоль поймала себя на том, что смотрит на это кольцо, на то, как оно двигается вместе с губой, как блестит в утреннем свете. — Снимаю всё, что кажется настоящим. Это редкость. — А я профессионально снимаю ненастоящее, — Джинсоль кивнула на свою камеру. — Свадьбы, корпоративы, детей с мыльными пузырями. — И тебе не грустно? В этом вопросе, заданном вроде бы небрежно, было столько глубины, что Джинсоль на мгновение забыла, как дышать. Лили смотрела сквозь чёлку, и в этом взгляде угадывалось что-то древнее, знающее, словно она видела не просто девушку с камерой, а все те снимки, которые та мечтала сделать, но боялась. — Грустно, — ответила Джинсоль честно. — Поэтому я пью здесь кофе по утрам. Смотрю на старую вывеску и придумываю, что за ней настоящий Лас-Вегас. Огни, казино, люди, которые не боятся проиграть. Лили допила кофе, встала, подошла ближе. От неё пахло дождём и мятой, хотя на улице светило солнце. — А ты боишься проиграть? — Я боюсь снимать то, что люблю, — выдохнула Джинсоль. — Потому что если не получится… если я не смогу передать… тогда и любви не было? Лили наклонилась, и Джинсоль почувствовала тепло её дыхания на своей щеке. — Сними меня, — сказала Лили. — Только честно. Без постановки, без мыльных пузырей. Просто меня. И тогда поймёшь, есть у тебя талант или нет. Она положила на стол визитку с адресом и вышла, оставив после себя только запах мяты и звон колокольчика над дверью.

***

Квартира Лили оказалась именно такой, какой Джинсоль её представляла: старый дом, высокие потолки, стены, увешанные фотографиями. Чёрно-белые, цветные, странные, неуловимо-знакомые лица, пейзажи, в которых не сразу угадывался город, портреты, с которых хотелось отвести взгляд — слишком пронзительные. — Ты это снимала? — спросила Джинсоль, рассматривая фото девушки в окне поезда. — Я, — Лили стояла в дверях комнаты, прислонившись плечом к косяку. — Всё это я. Разные города, разные люди, одна я с камерой. В этом жесте — прислониться к косяку, скрестить руки на груди — было столько уязвимости, замаскированной под уверенность, что Джинсоль захотелось снять именно это. Сейчас. Не раздумывая. Она подняла камеру, поймала Лили в объектив. Та не отвела взгляда, не спряталась за чёлку, не улыбнулась дежурно. Просто смотрела в объектив так, будто видела Джинсоль насквозь. — Щелчок, — сказала Лили. — Ты всегда щёлкаешь, когда волнуешься. Нервно сжимаешь кнопку спуска. Джинсоль опустила камеру. — Откуда ты… — Я наблюдаю. Это тоже фотография, только без камеры. Лили шагнула в комнату, взяла Джинсоль за руку, повела к дивану. Там, среди подушек и пледов, пахло тем же, чем от неё самой — дождём и мятой, но теперь добавилось что-то ещё, тёплое, домашнее, настоящее. — Садись, — Лили указала на диван. — Я хочу показать тебе кое-что. Она взяла свой фотоаппарат, старенький, потёртый, и начала снимать. Не Джинсоль — комнату. Солнечный зайчик на стене. Пылинки в луче света. Чашку на столе. Книгу, раскрытую на середине. Джинсоль смотрела и понимала: это не просто предметы. Это способ рассказать о себе, не говоря ни слова. — Ты никогда не снимаешь себя, — сказала Джинсоль. — Некому, — Лили опустила камеру. — Да и не хочется. Я лучше буду за объективом. — А я хочу тебя снять, — Джинсоль встала, подошла ближе. — Позволишь? Лили замерла. В этом мгновении тишины было столько всего: и страх, и доверие, и то самое чувство, которое невозможно назвать, но невозможно не узнать. — Позволю, — выдохнула Лили. — Но сначала я сниму тебя. Они менялись камерами, как дети игрушками, и смеялись, когда у обеих не получалось поймать фокус. Джинсоль поймала себя на том, что впервые за долгое время не думает о настройках, о свете, о композиции. Она просто снимала — Лили, которая сидела на подоконнике, закутавшись в плед, Лили, которая пила чай, обхватив кружку ладонями, Лили, которая вдруг посмотрела прямо в объектив и улыбнулась — нежно, открыто, беззащитно. — У тебя кольцо в губе блестит, — сказала Джинсоль, опуская камеру. — Я всё время на него смотрю. — Нравится? — Очень. Лили подошла, встала совсем близко. Теперь Джинсоль видела каждую ресницу, каждую веснушку, едва заметную на переносице, каждое движение губ, обведённых металлом. — Потрогай, — прошептала Лили. Джинсоль подняла руку, пальцы дрожали. Когда кончик пальца коснулся холодного металла, Лили прикрыла глаза. В этом прикосновении было всё: напряжение последних часов, невысказанные слова, и то самое чувство глубины, о котором Джинсоль так долго мечтала, снимая чужие счастья. — Можно поцеловать? — спросила Джинсоль шёпотом. Вместо ответа Лили сама потянулась вперёд. Поцелуй был нежным, почти робким. Джинсоль чувствовала металл кольца на своих губах — холодный, гладкий, контрастирующий с теплом губ Лили. Она провела языком по кольцу, и Лили выдохнула ей в рот что-то неразборчивое, но очень нужное. — Ещё, — попросила Лили, отстраняясь на миллиметр. — Я хочу, чтобы ты сняла это. — Что? — Нас. Вместе. Сейчас. Камера стояла на штативе посередине комнаты. Лили установила таймер, показала Джинсоль, как настроить, чтобы снимать видео, а не фото. — Это будет честно, — сказала она. — Без постановки. Мы просто… будем.

***

Свет за окном густел, переходя в синеву раннего вечера. Лили включила торшер в углу — мягкий, тёплый свет залил комнату, сделал её уютной, почти интимной. — Иди сюда, — позвала она, и Джинсоль послушно шагнула в круг света. Они стояли друг напротив друга, и камера снимала всё: как Лили проводит пальцем по скуле Джинсоль, как Джинсоль прикрывает глаза от этого прикосновения, как их дыхание сбивается в один ритм. — Ты красивая, — сказала Лили. — Ты даже не представляешь, насколько. — Я видела себя только в объективе, — ответила Джинсоль. — Всегда по ту сторону. — А сейчас ты здесь. Со мной. Лили наклонилась, поцеловала её шею, ключицу, плечо, оголённое широкой горловиной свитера. Джинсоль запрокинула голову, и в этом жесте было столько доверия, что Лили замерла на мгновение, просто любуясь. — Можно я раздену тебя? — спросила Лили. — Для камеры. Для нас. Джинсоль кивнула. Свитер полетел на пол. За ним — джинсы, футболка Лили, всё, что мешало чувствовать кожу. Камера тихо жужжала в углу, фиксируя каждое движение, каждый вздох. — Не бойся, — шептала Лили, покрывая поцелуями живот Джинсоль. — Ты в безопасности. Ты со мной. — Я не боюсь, — выдохнула Джинсоль. — Я… я так долго этого ждала. — Чего? — Чтобы кто-то увидел меня. Настоящую. Не через объектив, а вот так. Лили подняла голову, посмотрела в глаза. — Я вижу. И то, что я вижу, самое прекрасное, что я когда-либо снимала. Она легла сверху, прижалась всем телом, и Джинсоль чувствовала каждую точку соприкосновения — грудь, живот, бёдра, колени. Металл кольца касался её губ, шеи, ключиц, оставляя холодные дорожки, которые тут же становились горячими от дыхания. — Я хочу, чтобы ты говорила со мной, — прошептала Лили. — Говори всё, что чувствуешь. — Я чувствую… — Джинсоль запнулась, потому что Лили коснулась рукой между ног, нежно, почти невесомо. — Я чувствую, что схожу с ума. — Хорошо? — Лучше, чем хорошо. Лили улыбнулась, и кольцо блеснуло в свете торшера. — Тогда позволь мне сделать это ещё лучше. Она целовала её долго, бесконечно, спускаясь всё ниже, касаясь губами каждого сантиметра тела, и Джинсоль таяла, растворялась, исчезала в этом поцелуе. Когда губы Лили наконец оказались там, где хотелось больше всего, Джинсоль застонала, вцепившись пальцами в её волосы. — Не останавливайся, — попросила она. — Пожалуйста, не останавливайся. Лили и не думала. Она была нежной, медленной, изучающей, и каждое движение языка, каждое касание кольца вызывало новую волну дрожи. Джинсоль слышала себя словно со стороны — стоны, сбивчивое дыхание, всхлипы — и не узнавала этот голос. Он принадлежал кому-то другому, той, кто не боится чувствовать. — Ты такая сладкая, — выдохнула Лили, на секунду отрываясь. — Я могла бы делать это вечно. — Делай, — выдохнула Джинсоль. — Делай вечно. Когда оргазм накрыл её, Джинсоль закричала, выгибаясь, и в этом крике было всё: годы одиночества, тысячи пустых снимков, страх быть увиденной и огромное, всепоглощающее счастье от того, что её наконец увидели. Лили поднялась, легла рядом, прижала к себе. Джинсоль плакала, уткнувшись ей в плечо, и Лили гладила её по волосам, шептала что-то успокаивающее. — Это слёзы счастья, — сквозь всхлипы сказала Джинсоль. — Я просто… я никогда не думала, что так бывает. — Как? — Чтобы кто-то смотрел на тебя и видел не картинку, не объект, не историю для фото. А тебя. Просто тебя. Лили поцеловала её в висок. — А я никогда не думала, что позволю кому-то снимать меня. Особенно так. Особенно в такой момент. — Ты позволила? — Я доверилась. Они лежали в темноте, слушая, как жужжит камера — она всё ещё снимала, запечатлевая их переплетённые тела, их дыхание, их тишину.

***

Утром Джинсоль проснулась первая. Лили спала рядом, разметав по подушке светлые волосы, чёлка сбилась набок, открывая лоб. Во сне она казалась моложе, беззащитнее, и Джинсоль поймала себя на том, что снова тянется к камере. Но камера была не нужна. Этот момент она запомнила без снимка — свет, падающий на лицо Лили, её приоткрытые губы с блестящим колечком, тихое дыхание, пахнущее мятой. Лили открыла глаза, увидела, что Джинсоль смотрит, и улыбнулась. — Долго спишь? — Долго смотрю на тебя. — И как? — Хочу снова. Лили потянулась, как кошка, и Джинсоль почувствовала, как внутри разливается тепло. Она никогда не думала, что утро может быть таким — неспешным, нежным, полным обещаний. — А видео? — спросила Лили. — Мы вчера сняли… — Оно останется у нас, — ответила Джинсоль. — Никто его не увидит. Это только наше. — Ты не хочешь показать миру, какая я? — Мир не заслужил тебя видеть. Лили засмеялась, притянула Джинсоль к себе, поцеловала — долго, глубоко, так, что у той перехватило дыхание. Кольцо холодило губы, и Джинсоль поняла, что будет помнить это ощущение всегда. — Знаешь, что я хочу сделать? — спросила Лили, отрываясь. — Что? — Поехали со мной. Сегодня. У меня съёмка в другом городе, я должна была ехать одна. А теперь хочу, чтобы ты была рядом. — А камера? — Камера поедет с нами. Но снимать будем только то, что захотим. Без заказов, без клиентов, без мыльных пузырей. Джинсоль смотрела на неё и видела не просто красивую девушку с пирсингом в губе. Она видела человека, который не боится быть настоящим. Который снимает мир честно и ждёт того же от других. — Я согласна, — сказала она. — Куда едем? — К морю, — Лили улыбнулась. — Там сейчас пусто, холодно, неуютно. Самое время снимать что-то тёплое. — Мы будем этим тёплым? — Мы будем. Через час они сидели в старом автомобиле Лили, пили кофе из термоса и смотрели, как за окном проплывает утро. Камера лежала на заднем сиденье, выключенная, но Джинсоль знала: самые важные кадры уже сняты. Они остались вчера вечером, в тёплом свете торшера, в её всхлипах и его молчаливом согласии. — Эй, — сказала Лили, не отрывая взгляда от дороги. — Я хочу, чтобы ты знала. Я никогда никого не снимала так, как тебя. Не потому что ты красивая или фотогеничная. А потому что с тобой я чувствую себя настоящей. — Ты и есть настоящая, — ответила Джинсоль. — С тобой — да. Без тебя — только пытаюсь. Она протянула руку, сжала пальцы Джинсоль. В этом жесте было простое обещание: я здесь, я рядом, я не уйду. Море встретило их ветром и криками чаек. Пустой пляж, серое небо, белая пена прибоя. Они шли по мокрому песку, оставляя следы, которые тут же смывало волной. — Сними меня, — попросила Лили, останавливаясь. — Здесь. Сейчас. Только честно. Джинсоль подняла камеру, поймала в объектив фигуру на фоне моря. Лили стояла, подставив лицо ветру, волосы развевались, чёлка трепетала, кольцо в губе блестело, отражая серый свет неба. Щелчок. — Ещё, — сказала Лили. Щелчок. Щелчок. Щелчок. Джинсоль снимала, пока не кончилась плёнка. А потом опустила камеру и просто смотрела. На море. На небо. На Лили, которая шла к ней по мокрому песку. — Ну что? — спросила Лили, подходя. — Получилось? — Получилось, — ответила Джинсоль. — Но главное не в камере. Главное — здесь. Она прижала ладонь к груди Лили, туда, где билось сердце. — Я чувствую тебя, — прошептала она. — Даже без снимков. Даже без камеры. Ты во мне. Лили накрыла её руку своей, прижала крепче. — Тогда оставайся, — сказала она. — Во мне. Навсегда. Джинсоль кивнула. Ветер дул с моря, холодный и солёный, но внутри было тепло, как в том кадре, который они оставили на память — не на плёнке, а в самой глубине, там, где живёт настоящее. Камера на шее тихо покачивалась в такт дыханию. Но снимать больше ничего не хотелось. Хотелось просто быть. Здесь. С ней. В этом дне, который начался с кофе в старом кафе и обещал длиться вечность.

***