Agneau

Что ж, оказаться в плену не очень приятно. Не то чтобы Дазай не планировал этого, и всё же кто бы знал, как он ненавидит боль. Не раз и не два Мори говорил ему, что выходки Дазая - пустой риск, которому он себя подвергает в обмен на информацию, которая никогда не окажется ценнее его жизни, но Дазай с ним не согласен. Планы Мори всегда безупречны, это правда, но бывают ситуации, когда решают скорость и время. Множество информации, которую добывает Дазай, порой быстрее всего выудить в логове врага. Как туда попасть, да так, чтобы все вокруг свободно трепали языком? Ответ очевиден: нужно разыграть небольшой спектакль и попасть в плен; и чтобы из-за этого внутри логова врага устроили праздник. - Ну что, ублюдок, уже не такой болтливый? - ухмыляется его мучитель. - «Ублюдок» - ласковое прозвище, которым меня может называть только Чиби, - в тон ему ухмыляется разбитыми губами Дазай. - Моё имя - Дазай Осаму. - Да, да. Мы знаем, кто ты. Демон-Вундеркинд? Кровавый Палач? Ха! Жалкий неудачник. Два новых удара: один по лицу и один по рёбрам. Дазай давится воздухом и чувствует, как по подбородку бежит свежая кровь. Пока что у него нет никаких серьёзных повреждений, потому что дознаватели этой шайки знают, что не нужно раньше времени оставлять переломы и открытые раны, но Дазаю всё равно здесь не нравится. Такое неприятное место: пыльный затхлый подвал с крошечным окошком под самым потолком. Удерживающие его вздёрнутым в воздух цепи старые и ржавые, наверняка никогда не дезинфицировались. Его похитители знают, сколько заразы может храниться в крови? И вот она, чужая, старая, трётся о его некогда белоснежные бинты. Отвратительно. - Попался в такую простую ловушку, - продолжает насмехаться над ним крепко сбитый рослый мужчина лет за сорок, обходя по кругу и поигрывая мускулами; не ради попытки запугать, а потому что переполнен ложным адреналином. - Погоди, вот наверху решат, с чего именно начать, и ты запоёшь. Всё нам выложишь, ублюдок, и Портовая мафия сгорит дотла. - Вы такие мелочные, - вздыхает Дазай, запрокидывая голову и глядя скучающим взглядом на старый подвесной крюк, за который зацепили его путы. - Да, ваш бывший Босс проснулся под землёй, но он ведь был жив, не так ли? Не моя вина, что он не успел выкопать себя вовремя. Злобное рычание, типичное для обозлённой брошенной шавки, и ещё несколько ударов сотрясают покачивающееся тело. С давящимся хрипом Дазай роняет подбородок на грудь и сплёвывает забившую рот кровь. Чёрт возьми, ему показалось, что только что внутри него что-то лопнуло. Лучше других зная о человеческой анатомии с самой практической точки зрения, он понимает, что это лишь ощущение, а вся кровь из прокушенного языка и разбитого носа, но понимание не стирает боль. О, кто бы знал, как Дазай её ненавидит. Из-за этого сосредотачиваться на ней нет смысла, и Дазай вновь обращает внимание на своего временного палача. Тот продолжает разбрасываться пустыми угрозами, пытается запугать его дикими взглядами и кровожадными улыбками и совсем не осознаёт, что выглядит глупой танцующей обезьянкой. Портовая мафия будет уничтожена? Дазай слышал это и не раз, от самых разных своих похитителей и тех, кто оказывался в его ловушке, когда он сдавался в плен. Каждый раз одно и то же, и однажды Дазай не удержится и точно расскажет хоть кому-то из них перед последующей казнью о том, что такое Портовая мафия. Хотя он удивлён, что в этом вообще есть необходимость, потому что в целом враги Портовой мафии не глупы. И всё же они верят, что смогут уничтожить своими жалкими пятью или десятью тысячами бойцов многотысячную подпольную структуру, держащую в своих руках всю Йокогаму и часть территории Токио. Кем они себя мнят? Вездесущими богами? На такую помпезность никогда не замахивался даже Мори-сан, хотя вот уж у кого, а у него для этого есть все основания. - Устал наконец-то болтать? - ухмыляется его палач. - Ну, ничего, отдохни. Скоро тебя ждёт веселье. Веселье. Это слово никогда не сулит ничего хорошего. В данном случае Дазай подозревает, что его будут пытать, но обычно это слово в его присутствии использует Мори, и это означает только одно - горы работы. Хотя в настоящем Дазай с радостью бы предпочёл сидеть в его кабинете за чашкой чая, чем находиться в этом подвале. Минус у планов по сдаче в плен - помимо боли - всегда только один: Дазай узнаёт всё, что ему нужно, гораздо раньше, чем приходит спасение. Впрочем, стоит только подумать о том, кто именно придёт его спасать, и жизнь уже не кажется такой уж мрачной. Когда за его палачом захлопывается тяжёлая железная дверь, губы Дазая украшает улыбка. Его милый, такой милый Чиби. Поскорее бы.

- flashback -

В просторном зале вычурного особняка в европейском стиле всё сияет от блеска хрустальных люстр и женских драгоценностей. Рокот гомона разбавляет живая классическая музыка и хлопки то и дело открываемых бутылок шампанского. Все вокруг улыбаются, разговаривают, смеются. Атмосфера царит самая оживлённая и приятная, наполненная волнением, предвкушением и позитивом. Дазай смотрит на это всё со стороны, и его откровенно тошнит. - Дамы и господа! - привлекает всеобщее внимание хозяин вечера, Накамура Ёширо. - Близится полночь и час, которого все вы так ждали! Прошу, прошу! Проходите и устраивайтесь поудобнее! По гостям проходит ропот, и все они неуловимо, но быстро устремляются единым потоком к распахнувшимся в соседнее помещение дверям. Из той комнаты прислужники и охрана дома задают им направление к лестнице, что ведёт в подвальные помещения особняка, и Дазаю не хочется, совсем не хочется туда идти, но Мори подпихивает его в спину, и выбора не остаётся. Нет, конечно, Дазай мог бы прямо сейчас развернуться и уйти, но что толку? Рано или поздно Мори всё равно затащит его в это место. К тому же, в промежуток до этого «рано или поздно» он будет вызывать головную боль своими жалобами, причитаниями и откровенным нытьём. В подвальных помещениях особняка всех проводят небольшим лабиринтом в подземный зал, оборудованный сценой и рядами кресел. Вид напоминает амфитеатр, и Дазай не хочет думать о том, насколько шатким из-за этого помещения является конструкция фундамента дома. Всего пара блоков взрывчатки в нужных местах, и всё здесь взлетит на воздух. Но отвлечься на мысли о разрушении этого злачного места у него так и не получается. Гости рассаживаются, хозяин дома выходит на сцену, откуда-то начинает играть весьма бодрая танцевальная мелодия, и представление начинается: из-за «кулис» вытаскивают первого «раба». - Это омерзительно, - негромко говорит Дазай, наблюдая происходящее на сцене; окидывает брезгливым взглядом не столько голую девушку лет семнадцати или восемнадцати, сколько толпу людей вокруг. Все они только что вели себя так пристойно и благочестиво, но зачем они на самом деле собрались в этом особняке, в котором каждое новолуние третьего месяца проходят человеческие торги? Правильно, ради этих самых торгов. В этом месте человеческая жизнь приобретает весьма конкретную физическую ценность, и все они пришли сюда, чтобы провести оценку. Считается, что получить приглашение на подобный закрытый аукцион настоящая честь. Дазай не считает, что принятие этого приглашения сделало Мори много чести и сделало хоть какую-то честь принуждённому сопровождать его Дазаю. Всё происходящее жалко, вот и всё. - Это просто бизнес, Дазай-кун, - так же негромко отвечает ему Мори, сцепив пальцы в белых перчатках под подбородком и с откровенным безразличием наблюдая за сценой. - Этот конкретный аукцион частный, но иногда и мафии приходится заниматься подобными грязными вещами. Ты должен быть в курсе всех сфер. Дазай бросает на Мори цепкий взгляд. Он является самым молодым Руководителем Исполнительного комитета Портовой мафии за всё время её существования. Изначально он был беспризорником с улицы, мечтающим только об одном - быстрой и безболезненной смерти. Мори был тем, кто подобрал его и подарил ему убежище, цель и интерес к жизни. Мори был и тем, кто убил спятившего Старого Босса, использовав Дазая в качестве свидетеля якобы передачи полномочий, а после поднял мафию с колен. Они прошли долгий путь рука об руку до той точки, где между ними зародилось безоговорочное - даже если отчасти и манипулятивное - доверие, и Мори назвал его не только своим преемником, но и своим сыном. Итак, на сегодняшний день Дазай знает всё о Портовой мафии, обо всей её структуре, делах и внутренней грязи. И никогда за всю свою жизнь под крылом Мори он не слышал о том, чтобы они занимались торговлей людьми. «Значит», - подсказывает ему холодный голос разума, - «дело вовсе не в аукционе». Мори любит преподавать ему уроки: обычные уроки, уроки пыток и анатомии и больше всего жизненные уроки. Подперев подбородок костяшками пальцев, Дазай позволяет своему взгляду отвлечься от сцены и начать блуждать по толпе. Несколько секунд он изучает знакомые и незнакомые лица, что отпечатываются в его эйдетической памяти, а после в его мозгу происходит щелчок, и - вот оно. Из груди вырывается раздражённый вздох: так банально и просто. Человеческая природа. Самая обычная грязная человеческая природа. Раздутое самомнение, лицемерие, эгоизм и любовь к власти и силе. Все эти люди в зале присутствуют на этих торгах, чтобы показать себя: своё богатство, свою роскошь, своё положение. У них есть всё и даже больше, но что указывает на истинную привилегированность? Конечно же, для возомнившего себя господином ответ будет - наличие раба. Поэтому все они здесь: мужчины и женщины, в солидном возрасте и относительно молодые. Им нужны живые игрушки и слуги; им нужны ползающие на коленях прислужники; им нужны живые постельные игрушки; им нужны те, чьи жизни будут в их и только их руках - рабы. Иногда и мафии приходится заниматься подобными грязными вещами? Теперь Дазай понимает. Стоило сразу понять, что не всё так просто, потому что ни Мори, ни он сам не считают дела мафии грязными. Это слово относится лишь к тому, к чему они оба испытывают отвращение, и что ж, да, подобное происходящему ниже их достоинства, даже если они оба, опять же, всегда считают себя господами и королями положения. Вот только в отличие от толпы вокруг они есть таковые по своей сути. Гениальность, безжалостность, возведённое в искусство умение манипулировать, невероятная дальновидность и прозорливость, а также умение смягчать свою жёсткость грубой лаской: вот что делает их ими; вот что создаёт их привилегированное положение. И это не просто красивая маска или фальшивая позолота. Это их суть. Это в их костях. Это куда значительнее и глубже, чем наличие разумных игрушек. Как писал французский аристократ и политик Франсуа де Ларошфуко: «Если вы хотите нравиться другим, надо говорить о том, что они любят и что их трогает, избегать споров о вещах, им безразличных, редко задавать вопросы и никогда не давать повода думать, что вы умнее их». Дазай не помнит, где именно прочитал это его изречение, но помнит ещё одно: «Не о том думай, что у тебя спросили, а о том - для чего? Догадаешься, для чего, тогда поймёшь и, как надо ответить». Именно на этих двух высказываниях Дазай построил всю свою работу и деятельность в начале своего пути, и вот итог: он занимает место подле Мори, носит титул его преемника, стал Руководителем в шестнадцать и пред ним склоняет голову в искреннем уважении вся Портовая мафия. - Подкуп, - негромко озвучивает он, зная, что Мори ждёт от него реакции, ответа. - Вы привели меня сюда, чтобы показать всех этих людей, чтобы я запомнил их на будущее. Они жадные и слабые и готовы продаться за жалкую иллюзию контроля и власти над теми, кто намного слабее их, как будто это подтвердит их пустую силу. Поэтому у Коё-анэ-сан в её цветнике есть юные пионы. Они выполняют роль приманки и шпионов, когда мафии нужно умаслить одного из толстосумов в погоне за своей личной выгодой. - Как всегда такой умный мальчик, Дазай-кун, - одаривает его улыбкой Мори. - Теперь ты знаешь, зачем мы здесь. Я бы тоже предпочёл провести эту ночь в компании моей прекрасной Элис-чан, но не всегда всё идёт так, как нам хочется. Ты должен это понимать. - Если я уже всё понял, можно, я пойду? - пробует Дазай, ведь попытка не пытка, так говорят? - Нет, - усмехается Мори, кивая в сторону распинающегося на сцене Накамуры. - Это было бы крайне невежливо с нашей стороны. Подожди хотя бы час. - Час, - мёртвым голосом повторяет Дазай, впиваясь в начавшего тихо посмеиваться с его реакции Мори пустым взглядом. - Час, Мори-сан? Я не выдержу в этой дыре и пятнадцати минут. Обнажённые куски слабого мяса и пускающие на них слюни травоядные боровы? Отвратительно. Уж лучше отправьте меня на ещё одни переговоры с Министерством. - Отклонено, - теперь уже с откровенным весельем в тоне отзывается Мори. - Но если ты будешь хорошо себя вести, я разрешу тебе взять несколько внеплановых выходных, чтобы ты мог провести их со своими друзьями. К слову, об этом. Почему переговоры с Министерством тебя так раздражают, если их чаще всего проводит как раз-таки один из твоих друзей? Анго-кун, не так ли? Он привязался к тебе настолько, что, когда правда о его шпионаже была раскрыта, выбрал Порт вместо Министерства, которое когда-то пригрело его. Дазай как раз собирается ответить, что личные встречи с Анго в баре и встречи с Анго-мистером-совершенство за столом переговоров в откровенно удушающих кабинетах Министерства - совсем разные вещи, когда со стороны сцены раздаётся рычание и злобный крик. Резко повернув голову на шум, Дазай ищет взглядом его причину, и всё внутри него подбирается и замирает, когда он видит гримасу ярости на будто фарфоровом лице, искажённые в оскале разбитые в кровь губы и яростный взгляд пылающих огнём голубых глаз. Там, на сцене, слуги Накамуры удерживают в крепкой хватке мальчишку-полукровку. Его ярко-рыжие волосы горят огнём, молочно-белая кожа украшена ссадинами и синяками, а в конвульсивных попытках вырваться столько ненависти, отчаяния и злого стыда за свою полную обнажённость, что становится трудно дышать. - О, - выдыхает Дазай, сам того не осознавая. Картина. У него дома есть картина, которую ему подарил другой Руководитель, Рандо. Он привёз её из своей заграничной командировки и подарил Дазаю в день его становления Руководителем как «напоминание о хрупкости, жестокости и подлости жизни». На картине этой царит багровый фон и сидит на переднем плане молодой юноша. Сидит он в уязвимой позе с подобранными под себя ногами и раздвинутыми в стороны для равновесия коленями. Его хрупкое тело и скромность прикрыты белой льняной туникой, а слабые тонкие руки прижимают к груди пушистого ягнёнка. У ягнёнка этого крылья на спине, по две пары задних и передних копыт, две головы и вторая пара глаз под основными глазами. Мальчик склонился над ягнёнком, будто защищая его. У него нет лица, оно размыто, и лишь стекают с его подбородка, пропитывая белую кучерявую шерсть, крупные прозрачные слёзы. - Эта картина называется «Агнец Божий», - сказал Рандо, пока Дазай сверлил взглядом картину, чувствуя, как что-то странное начинает ворочаться у него в груди. - Надеюсь, она понравится тебе, Дазай-кун. Она понравилась Дазаю. И не понравилась одновременно. Он повесил её в гостиной и разглядывал часами, пытаясь понять, почему она так его завораживает и в то же время вызывает отвращение и даже тошноту. Наверное, всё было в заложенном в картину художником смысле, в завуалировано прорисованных на холсте человеческих пороках. Ягнёнок на заклание с двумя головами и глазами демона. Хрупкий юноша, не понимающий, что держит в своих руках воплощение зла. Его голые раздвинутые ноги и белый цвет на фоне насыщенного бордо: невинность, первая кровь, порок, жертва. Растление и утешение в обманчивом свете. Падение и потеря собственного света во тьме. Извечная борьба света и тени. Искажение и обман. Соблазнение под прикрытием девственности: взгляд Гумберта на Лолиту. Доказательство того, что непорочных и невинных нет. - Лот номер семь, - громко объявляет Накамура. - Начальная цена... - Я беру его. Воцаряется тишина. Только что был гомон и ропот, и первые выкрики, а вот все смолкли, повернув головы в их с Мори сторону. Как особо важным гостям, им выделили место на самом верху подвального амфитеатра, вдали от основной толпы. Всё это время они были сокрыты в тени, но теперь будто вышли на свет. - Ах, Дазай-доно, - откровенно нервно улыбается Накамура. - Но я ещё не озвучил... - Мне всё равно, - роняет Дазай, склоняя голову к плечу и пронзая его взглядом, от которого даже у бывалых ветеранов мафии начинают трястись поджилки, что уж говорить про этого «шоумена». - Сколько бы он ни стоил, я беру его. Накамура меняется в лице, как будто только что открыл в полу своего подвала существование золотой жилы. Всего один щелчок пальцев, и рыжеволосого мальчишку уводят за сцену, награждая за очередные пинки и крики ударом тока, от которого у него подкашиваются колени. Толпа начинает негодовать, тут и там начинают слышаться возражения и возмущения, но стоит Дазаю бросить вниз один резкий ледяной взгляд, и все мгновенно затыкаются. Их бахвальство и раздутое самомнение не поможет им, если они решат выступить против него, Дазая Осаму, Кровавого Палача Портовой мафии. Они это знают, потому и закрывают рты, не желая быть опущенными и потерять друг перед другом своё жалкое пустое лицо. - Отличное приобретение для цветника Коё-кун, - комментирует Мори, когда Дазай откидывается на спинку кресла и вновь начинает блуждать взглядом по собравшимся гостям. - Он будет пользоваться большим спросом. - Я купил его не в подарок анэ-сан,  - отвечает Дазай, переводя взгляд на кулисы, будто сможет увидеть сквозь них стоящие по ту сторону охрану и многочисленные клетки. - Тогда, ты купил его для себя? - не скрывая удивления, смотрит на него Мори. - Я не думал, что тебя интересуют дети, Дазай-кун. - Вам тоже не нравятся дети, Мори-сан, - фыркает Дазай, бросая на него раздражённый взгляд. - Это не мешает вам распускать слухи о любви к маленьким девочкам и вести себя так вызывающе на публике с Элис. Полагаю, яблочко от яблони? У вас есть образ, который нужно поддерживать. У меня тоже есть свой. - Хм-м, понимаю, - задумчиво кивает Мори; а после возвращает взгляд на сцену и легко взмахивает рукой. - Как тебе будет угодно. В любом случае, когда он тебе надоест, отдай его Коё-кун. Пусть отрабатывает у неё образовавшийся долг. Если, конечно, ты не убьёшь его с непривычки: похоже, конкретно эта живая игрушка непредсказуема и строптива. Ты так не любишь лишний шум, Дазай-кун, что даже Акутагава-кун стал у тебя шёлковым. Этому мальчику и без того досталось от жизни. Не мучай его слишком, если до этого дойдёт. Правда в том, что Дазай понятия не имеет, что будет делать с этим мальчишкой. Накамура предоставит ему всю личную информацию и результаты обследования, но ему, вероятно, около тринадцати или четырнадцати. Слишком взрослый для простого похищения с улицы. Слишком громкий, яростный, непримиримый. Нет, таких на улицах единицы. Значит, результат продажи со стороны собственной семьи остаётся самым верным вариантом. Матери обычно более привязаны к своим детям, значит, отец. Алкоголик? Игроман? Член какой-нибудь шайки, что не тем перешла дорогу? В любом случае, человек жалкий и трусливый, абсолютно гнилой изнутри, раз в обмен на сохранность своей шкуры продал собственного сына. «Слуга? Смешно», - мысленно перечисляет Дазай, прикрыв от скуки глаза. - «Раб? Ещё смешнее. Зачем мне раб? Да и слуга без надобности. Ему придётся жить в моём доме. Даже звучит утомительно. Явно такой шумный и злой. От него будут одни неприятности. Отпустить? Нет, на нём теперь висит долг. Может, и вправду отдать анэ-сан? Она быстро его приструнит, но - тогда этот огонь в глазах погаснет. Хм-м-м, что же мне с ним делать?». Со стороны Мори раздаётся невнятный шум. Бросив на него взгляд, Дазай видит дёрнувшийся глаз, недобрый прищур и поджатые губы. Когда он переводит взгляд на сцену, видит юную девочку лет десяти, очередную полукровку или даже иностранку со светлыми золотистыми волосами. Она похожа на Элис. Пальцы Мори с такой силой сжимают подлокотники кресла, что слышится треск. Дазай прячет в уголках губ злую ухмылку. Если ему не будет покоя в этом месте, справедливо, что и Мори - тоже.

- end flashback -

Боль в затёкших руках возвращает Дазая в реальность, и он приподнимает голову, прислушиваясь. Судя по всему, какое-то время ждать гостей ему не придётся, поэтому он запрокидывает голову, осматривает удерживающий его руки крюк и начинает понемногу раскачиваться. Его отбитые рёбра кричат не делать этого, как и саднящие запястья, на которые приходится весь его вес, но крепление крюка в потолке слабое, и Дазай знает, что добьётся успеха. Минута, две, три, пять, семь, десять наполняющей всё его нутро монотонной боли, и крюк со скрежетом вывинчивается из потолка. Тело Дазая тут же рушится на пол, и он глухо стонет от боли. О, они все за это заплатят. «Ты сам в этом виноват, ублюдок, так хватит ныть», - раздаётся в его голове недовольное рычание. Ах, его милый цепной чиби-пёс. Всегда с ним, даже когда не рядом. Губы невольно растягиваются в улыбке, когда Дазай представляет, как где-то там его Чуя волнуется, переживает и на всех парах мчится спасать его на своём дурацком малиновом байке. Разве Альбатросс не мог подарить его протеже что-нибудь менее заметное? Ах, да. Альбатросс и незаметность. Вопрос отпадает. Вместо этого в попытке отвлечься от своего незавидного положения Дазай задумывается о том, как это всё-таки странно: то, как четыре года жизни под его крылом изменили Чую. Когда Дазай выкупил его, Чуе было четырнадцать лет. Как он и предполагал, отец продал его людям Накамуры за большие долги в их же казино. Однако Чуя не был его настоящим сыном. То ли его жена подобрала с улицы беспризорного мальчишку, которому было всего пять лет, а после заболела и умерла, то ли сам мужчина в то время сжалился над ним, а уже после начал использовать ради попрошайничества и воровства, достоверно неизвестно. Факт в том, что «отец» продал Чую и продал за немалые деньги, чтобы покрыть свои долги, но сам Чуя вот уж точно не собирался безропотно сдаваться на откуп судьбе. Когда его привезли в дом Дазая, он был таким диким, агрессивным, абсолютно загнанным в угол. Его весьма красивое как для полукровки лицо постоянно было искажено злобой, яростью и ненавистью. Он напоминал дикого зверя, что мечется в клетке-доме Дазая. Пожалуй, даже хорошо, что Дазай решил держать его не в своих апартаментах в штабе, где проводил большую часть времени, а в загородном особняке посреди лесного массива. Это спасло его от лишней головной боли, а после сослужило и хорошую службу в тренировке и закалке как Чуи, который то и дело пытался сбежать - и даже иногда сбегал - так и приставленного к нему сторожевым псом Акутагавы, которому приходилось следить за Чуей и преследовать его по всему лесу, где тот хоронился так же умело, как лис в норе. Конечно, его находили. Конечно, его возвращали. И каждый раз он кричал, рычал, пинался и призывал на голову своих мучителей всех демонов ада. Он был удивительным. Ему некуда было бежать, но жизнь на улице была для него дороже жизни в золотой клетке. Дазай так и не придумал по первости, что с ним делать, поэтому прислуга обращалась с Чуей, как с гостем хозяина. В доме для него было всё, и всё же Накахара Чуя бежал, бежал, бежал. Он был таким яростным и непримиримым, таким непомерно стойким и упёртым, что невольно вызывал восхищение. Было одно удовольствие провоцировать его, задевать, манипулировать им и давить на него, вызывая все эти бесконечные, бесценные в своей яркости живые подлинные эмоции. Чуя так сильно ненавидел его. Дазай упивался этим; упивался той игрой в кошки-мышки, которую они вели между собой. Пока Чуя не сбежал по-настоящему. Его не могли найти трое суток. Не сообщили об этом, потому что надеялись найти, но больше боялись реакции. И правильно, потому что когда Дазай узнал, он был в ярости. Не в шумной, крикливой, импульсивной ярости, которая обычно переполняла Чую. Нет, это была тёмная, глубокая, глухая, откровенно опасная ярость, почувствовав которую в очередной раз упустивший Чую Акутагава побледнел и замер вытянувшейся перед ним струной. В его обычно диких вызывающих глазах застыл страх. Он понял, что по-настоящему облажался, а когда кто-то из личных подчинённых Дазая по-настоящему лажал, результат обычно был один - жестокая и мучительная смерть. - Выпусти моих псов, - приказал ему Дазай, стоя на входных ступенях особняка с таким видом, какой мог бы быть у тёмного жнеца. - Если они не найдут Чую в течение часа, вызови Накаджиму. Вы вернёте моего милого маленького ягнёнка домой или я вас всех освежую. Доберманы потеряли след Чуи к северо-западу от особняка из-за протекающего там широкого бурного ручья. Накаджима Ацуши, второй подчинённый Дазая, которого он в своё время подобрал сбежавшим из приюта маленьким ребёнком с улицы, продвинулся куда дальше. След вывел его и сопровождающего его Акутагаву к полузаброшенному поселению. Там жили одни старики, и в амбаре одного из них Чуя как раз пытался найти передышку и временный приют. Он выглядел ужасно, когда его притащили обратно: грязный, изодранный, в потерявшей былой лоск одежде и откровенно дрожащий. Впрочем, дрожь эта не била его изначально. Нет, она проникла в его кости, когда он увидел стоящего на пороге дома Дазая. - Хорошая работа, Ацуши-кун, - искренне похвалил Дазай, зарываясь пальцами в мягкую белую шевелюру, из-за чего Ацуши едва слышно довольно мурлыкнул; а после переключил внимание на почти переставших дышать под его тяжёлым тёмным взглядом Чую и Акутагаву. - Вы двое. Идите за мной. Пожалуй, это было впервые, когда Чуя беспрекословно послушался его. Это так же был первый раз в их противостоянии, когда он взмолил о пощаде. Кто бы знал, что на него, такого эгоистичного и зацикленного лишь на себе одном, можно воздействовать угрозой чужой жизни? Мало того, они с Акутагавой ведь цапались, как кошка с собакой, взаимно ненавидя присутствие друг друга. Другой бы на его месте порадовался, наблюдая чужое наказание, но Чуя не был таким. Нет, когда Дазай привёл их обоих в подвальную камерную пыточную, Чуя сразу понял, что что-то не так. Даже раньше, чем Акутагава пристегнул его кандалами к стене, а сам стал снимать свой извечный чёрный плащ. Позже Дазай задним числом осознал, что Чуя настолько хорошо изучил своего невольного сторожа, что сразу понял, что бояться ему в тот поздний вечер нужно было не за себя. Что ж, так оно и было. - Итак, - негромко произнёс он тогда, неторопливо обходя Акутагаву по кругу и попутно крутя в пальцах рукоять длинного кнута. - Ты упустил его. Ты потерял его. Ты не доложил об этом. С учётом того, как много ты жаловался на него и якобы впустую потраченное время, я предполагаю, что ты намеренно отпустил его и... - Нет, Дазай-сан! - вскинул на него дикий, откровенно испуганный взгляд Акутагава. - Всё не... - Молчать. Удар был не таким уж и сильным, но Акутагаву как подкосило. Его хрип боли потонул в ошарашенном вскрике Чуи, который явно до последнего не думал, что Дазай собирается кого-то пытать. Но это не было пыткой, нет. Это было наказанием. Акутагава должен был запомнить свою ошибку, а Чуя должен был увидеть последствия своих действий. Поэтому вслед за первым ударом посыпались остальные, и так до тех пор, пока милостиво оставленная на спине Акутагавы белая рубашка не окрасилась полностью красным, а сам он не рухнул сначала на колени, а после и на четвереньки, не в силах удерживать себя на ногах. - Ты знаешь, мне не нравится наказывать тебя, Акутагава-кун, - мягко сказал Дазай, присаживаясь возле него на корточки и почти любовно проводя рукоятью хлыста по хрупкой линии челюсти. - И наказываю я тебя не за то, что ты не смог найти его. Я знаю, что ты не смог бы сделать этого сам, потому что был таким хорошим мальчиком и выполнял мой приказ не использовать твою силу. Но ты упустил его, хотя для человека твоего калибра уследить за слабым гражданским должно быть лёгким делом. И ты не сообщил мне о его пропаже, решив поиграть в начальника самому себе. Посмотри, чем могло закончиться твоё своеволие: мой ягнёнок мог оказаться для меня потерян, и тогда на заклание моему разочарованию пришлось бы пойти тебе. Мори-сан был бы так расстроен, если бы ты умер, Акутагава-кун. Такой молодой, но такой перспективный, ты был бы потерян для него и для мафии. А разве ты хотел бы огорчить нашего дорого Босса? Разве ты хотел бы так огорчить вложившего в тебя столь сил и времени меня? - Нет, - едва слышно, сквозь слёзы ненависти к самому себе, своей глупости и слабости прошептал Акутагава, предпринимая смелую попытку поднять голову и посмотреть на него. - Нет, Дазай-сан. Я бы никогда... - Вот и хорошо, - улыбнулся Дазай, взъерошивая мокрые от пота чёрные волосы тем же ласковым жестом, которым взъерошил до этого волосы Ацуши; улыбка не коснулась его тёмных матовых глаз. - А теперь ты посидишь здесь немного и подумаешь о своём поведении, хорошо? Просто чтобы я был в тебе уверен. Дождавшись кивка, Дазай поднялся с корточек и перевёл взгляд на Чую. Тот смотрел на Акутагаву с затаённой виной и жалостью, но когда поднял взгляд на Дазая, в тёмной синеве полыхнул гнев и затаённый страх. Подойдя ближе, бросив безразличный взгляд на чужие истёртые кандалами запястья - Чуя пытался вырваться, чтобы спасти Акутагаву от него - Дазай прижал рукоять плети к его подбородку и склонил голову к плечу. - Что касается тебя, Чуя, - негромко, вкрадчиво начал он. - Ты только что стал свидетелем последствий своего плохого поведения. Я дал тебе всё, не попросив взамен ничего, но ты только и делал всё это время, что доставлял мне и всем вокруг неприятности. Посмотри туда, - кивнул он в сторону Акутагавы. - Знаешь, как долго будет заживать его спина? Месяцы. Если ты снова сбежишь, мы трое вновь окажемся здесь, и только представь, какую боль он испытает, когда на совсем свежие раны вновь обрушится кнут. Впрочем, если я ещё хоть раз услышу что-то о твоих нелепых побегах, видеть Акутагаву, как и беспокоиться о нём, тебе больше не придётся. Я отдам тебя анэ-сан в её цветник. Знаешь, что это? Это молодые юноши и девушки, красоту и юность которых используют для ублажения наших старых и потенциальных новых клиентов. Ты очень красивый, Чуя. Ты будешь пользоваться большим спросом у людей вроде Накамуры-сана. Подумай об этом. После этого Дазай ушёл, оставив Акутагаву и Чую закрытыми в пыточной ровно на три дня в обмен на те три дня, что Чуя провёл в бегах, а Акутагава утаивал от него информацию. Когда он вернулся на рассвете четвёртого дня и открыл дверь, то сразу понял по их взглядам, по взгляду Чуи: наконец-то, разум обоих проснулся, и всё обещало измениться. Но что именно делать с Чуей, Дазаю подсказали его друзья: Ода и Анго. Когда во время их встречи в «Lupin» Дазай обмолвился о том, что у него теперь есть питомец, но он совершенно не представляет, что с ним делать, Ода предложил его дрессировать. Анго, который заточенным на происки Дазая двадцать шестым чувством сразу понял, что речь идёт не о собаке или попугае, тут же начал шипеть ему на ухо, что люди не игрушки, что это бесчеловечно, что неправильно держать кого-то взаперти. Привычно проигнорировав его занудство, Дазай выбрал прислушаться к Одасаку. Тренировки? Обучение? Что ж, он мог что-то с этим сделать. - Зачем всё это? - с подозрением спросил Чуя, глядя на учебники, но выглядя, впрочем, куда более смиренно, чем раньше. - На тебе висит долг мафии, - напомнил ему с легкомысленным видом Дазай, как будто в этой сумме не было почти бесконечных нулей. - Тебе придётся его отработать. Если не хочешь быть одним из цветков нашей дорогой анэ-сан, значит, придётся использовать тебя по-другому. За то время, что я наблюдал за тобой, ты показал ум, сообразительность, целеустремлённость, изворотливость и готовность добиваться своего любыми способами. Это то, с чем я определённо могу работать. Итак, у тебя есть два года на обучение и подготовку, а после я вверю тебе... Хм... Ну, какое-нибудь своё старое дело. Так ты сможешь начать окупаться. Что для тебя, что для меня - беспроигрышный вариант. Чуя какое-то время обдумывал его слова, сверля при этом пристальным цепким взглядом, а после на его лице мелькнула какая-то непонятная Дазаю эмоция, и он оскалил зубы в ухмылке, какой Дазай не видел на его лице с тех пор, как выпорол при нём хлыстом Акутагаву. - Однажды я убью тебя, Дазай Осаму, - прошипел Чуя гадюкой, сверкая глазами так же яростно, как сверкал ими обнажённый на сцене подвала Накамуры под жадными взглядами волков вокруг. - Я клянусь тебе в этом. - Прелестно, Чуя, - сладко пропел Дазай, чувствуя воодушевление и странный огонь в груди от этой пылающей алым огнём ада ярости, нацеленной на само его естество. - Я буду с нетерпением ждать. Вот только с того дня прошло четыре года, Чуе уже восемнадцать, а Дазай всё ещё жив. У мафии были свои взлёты и падения за это время, и не раз Дазай оказывался на грани, но ни разу за всё это время он не подвергался нападкам со стороны Чуи. На самом деле, Чуя начал его откровенно игнорировать. Осознав в какой-то момент, что знания и положение - это сила, он с головой ушёл в учёбу, сгрызая гранит науки так быстро, что вскоре Дазаю пришлось передать его на попечение Пианиста. - Вы всерьёз хотите повесить на меня этого сопляка, Дазай-доно? - спросил тот с удивлением, сомнением и нотой недовольства в тоне. - Если вы забыли, у меня уже есть личный крест в лице Альбатросса. - Не будь таким злым, - пропел Липпманн, кружа вокруг застывшего Чуи голодной акулой. - Просто посмотри на него! Дазай-доно прав, он такой милый ягнёночек. Его сожрут, если мы не позаботимся о нём. - Кого ты назвал ягнёночком? - тут же взвился Чуя, позабыв о своём ступоре, вызванном давлением стольких сильных аур на него со всех сторон. - Ну, ну, Чуя, не будь грубым, - одёрнул его Дазай, похлопывая по голове; тут же отдёрнул руку, чтобы избежать удара. - Но Липпманн прав. Мой Чуя очень милый ягнёнок. Только строптивый и совсем не думает головой, прежде чем что-то говорить. Я боюсь, он вляпается без меня в неприятности. Так что, пожалуйста, позаботьтесь о нём. - Можем ли мы тренировать его? - спросил извивающийся на своём месте Альбатросс, начисто проигнорировав высказывание Пианиста в свой адрес. - Он выглядит так, будто ему не помешает съесть немного земли. Может, даже асфальта или бетона. - О, я буду только рад, - широко улыбнулся ему Дазай, игнорируя очередное шипение Чуи. - Этикетом с ним займётся после Коё-анэ-сан, но манеры? Да, думаю, будет неплохо привить ему немного манер. - Отлично! - в один голос воскликнули Альбатросс и Липпманн. - Я ненавижу вас, Дазай-доно, - устало вздохнул, растирая переносицу, Пианист. Так Чуя оказался на попечении «Флагов». Когда Мори узнал об этом, то был удивлён выбором Дазая, но оставил этот вопрос под его контролем. В конце концов, у Дазая было так мало развлечений и вещей, которыми он интересовался. Если он задумал превратить Чую в образцового мафиози, пусть так. В лучшем случае, у них появится ещё один смышлёный подчинённый. В худшем... Что ж, нет такой проблемы, касающейся нерадивых подчинённых, которую не решили бы сломанная челюсть и три пули в лоб. Чего ждать от своей затеи, Дазай и сам не знал. Пока Чуя был заперт у него дома, всё было просто и понятно хотя бы в отношении его заточения, но кто знал, что Чуя будет делать, вновь оказавшись во внешнем мире. Что ж, как оказалось позднее, он опять попытался сбежать. Это аукнулось ему «уроком» от Пианиста, назначенного ответственным за его голову, и визитом к Доку, который чипировал его, как собаку. После этого, согласно регулярно поступающим Дазаю отчётам, Чуя впал в ярость, и пришлось задействовать Айсмена, чтобы усмирить его. Дазаю оставалось только гадать, насколько Чуя вышел из себя и что сделал, если пришлось задействовать этого человека из всех, однако самолично прийти и узнать он не мог, потому что Мори захотел лицензию от Специального отдела, на горизонте появилась группировка «Мимик», и Дазаю стало резко не до этого. Пока Анго в очередной раз разыгрывал из себя двойного агента, на этот раз между Министерством и «Мимик», Дазай и Ода разбирались с Андре Жидом, который оказался спятившим старым воякой, верящим, что имеет право втягивать в свои проблемы с головой других лишь потому, что может. В это время Чуя под руководством «Флагов» начал достигать определённых успехов. Ведомый злостью, желанием обрести свободу и мечтами о мести, он снова взялся за ум, начал серьёзно относиться к урокам Пианиста и физической подготовке Айсмена, а также добился того, что ему позволили помогать в делах, касающихся подпольных ювелирных камней. Это было направление, которое в свою юность от скуки развил Дазай, и которое после перешло под руководство Пианиста, став частью его работы с деньгами. Когда Дазай снова увидел Чую спустя месяцы разлуки, того было не узнать. Стараниями Липпманна, не иначе, тот выглядел таким хорошеньким юным мафиози в чёрно-белом костюме и при перчатках и пиджаке. Ему только-только исполнилось пятнадцать - день, который Дазаю со всем сожалением пришлось из-за «Мимик» пропустить - но как статно и уверенно он выглядел. Притаившись в тени бара «Старый свет», являющегося своего рода опорным пунктом «Флагов», Дазай какое-то время наблюдал за его общением с переполняющими помещение мафиози; за тем, как он о чём-то спорил с Пианистом, размахивая зажатыми в руках бумагами; за тем, как он с воплями пытался сбросить с себя подобравшегося со спины Альбатросса, который решил, что Чуя и Пианист слишком заработались, и пришло время сделать перерыв. И тогда в Дазае вдруг взыграла жадность. Чуя не выглядел более спокойным или счастливым в этом месте, но всё выглядело так, будто он успел позабыть о нём. Обычно из-за своей паранойи и постоянной недоверчивой настороженности, он мгновенно чувствовал если не присутствие Дазая, то его взгляд. Но тогда он просто был там, вдали от Дазая, в кругу света и людей, которым явно успел стать небезразличен, и Дазай вдруг почувствовал, как между ними образуется пропасть. Казалось бы, какое ему было до этого дело? Да, он купил Чую, но тот был самым обычным мальчишкой, беспризорником почти что с улицы. И всё же Дазаю не понравилось это чувство, и он решительно шагнул вперёд. - Ну, ну, вы только посмотрите на это! Мой ягнёнок умеет выглядеть прилично? - сладко улыбнулся он, проходя меж столиками вперёд. - Дазай-доно? - удивлённо вскинул брови Пианист, поднимаясь ему навстречу. - Что привело вас сюда? - Я наконец-то закончил с делами и решил отпраздновать это, - кивнул ему Дазай, продолжая сверлить взглядом затылок застывшего Чуи. - У вас здесь всегда был такой превосходный виски, и в отличие от занудных барменов других заведений вы никогда не отказываете мне в капле яда. - Вам просто нравится трепать нам нервы, - улыбнулся ему сидящий по ту сторону стойки Док. - Однажды я отравлю вас, Дазай-доно, и что на это скажет Босс? - Думаю, он очень расстроится, - пожал плечами Дазай, делая вид, что не замечает, как присутствующая мафиозная шушера на побегушках у «Флагов» откровенно бледнеет и потеет, слушая их разговор. - Эй, Чуя. Ты такой грубый. Даже не поприветствуешь меня? Когда Чуя повернулся, у Дазая на мгновение замерло дыхание. Казалось бы, прошло не так уж и много времени, но Чуя и в самом деле изменился. Теперь, когда у него была цель и был план, он больше не действовал так бездумно, как в прошлом. В любой другой день он бы раскричался, но в настоящем он лишь посмотрел на него из-за разницы в их росте снизу вверх, и на лице его была такая идеальная в своей пустоте маска, что Дазай был готов аплодировать стоя. Чуя смотрел на него потемневшими до синевы глазами, выражающими весь бурлящий в глубине его сущности гнев, но выражение лица его оставалось ровным, губы не кривились, ни один мускул не дёрнулся. В повисшей напряжённой тишине под взором нескольких десятков глаз он смотрел на Дазая, смотрел Дазаю в глаза и явно отказывался склонить голову.

Багровый фон. Слабый загнанный в угол мальчик. Разведённые голые ноги, тонкая льняная туника и текущие по подбородку слёзы. Ягнёнок о двух головах, в демонических глазах которого горит синий огонь. Тонкие руки, что оплетают его. Пустое, безликое милосердие, баюкающее в своих объятиях сосредоточие зла.

- Что такое, Чуя? - спросил Дазай, подаваясь вперёд, накрывая своей тенью, сотрясаемый непонятной, сладкой до тошноты дрожью изнутри. - Ты не рад меня видеть? Всё произошло так быстро. Фасад треснул, наружу вырвались необузданные эмоции, и Чуя бросился вперёд. Он был быстрый, такой быстрый; куда быстрее, чем был до того, как Дазай оставил его «Флагам». Кий в его руках разломился напополам с такой лёгкостью, будто был тростинкой. Щепки полетели в сторону. Мафиози начали паниковать. Поднялся шум. Чую попытались остановить, но не смогли достать. Дазай же ловко увернулся от первого удара, ушёл от второго и не смог удержаться от громкого смеха. В ответ на его смех Чуя сорвался в дикое рычание, и да, да, да, всё фасад: он совсем не изменился. Возможно, «Флаги» приодели его и даже нацепили на него своего рода ошейник - это точно дело рук Липпманна - но в глубине души Чуя остался всё тем же жаждущим отомстить ему, жаждущим убить его диким зверёнышем. Это был хороший вечер, даже если Пианист прервал веселье, обвив шею Чуи леской и заставив его отступить. Дазаю не понравилось видеть «поводок» Чуи в чужих руках, но он сам доверил обучение Чуи Пианисту, так что ему пришлось стерпеть. К тому же, даже если Чую усмирили, он всё ещё был вынужден терпеть присутствие Дазая, пока тот расспрашивал Пианиста о его успехах и о том, как обстоят дела с каналами драгоценных камней. Когда Дазай услышал о фокусе со спрятанными в конфетных шапках алмазами, то не удержался и потрепал придумавшего это Чую по голове; после чего пришлось спешно отдёргивать руку от громко клацнувших оскаленных в раздражении зубов. - Я горжусь тобой, Чуя, - вполне искренне заявил тогда он. - Ты наконец-то взялся за ум и начал приносить пользу. Чудесно. Жду не дождусь увидеть, как далеко ты пойдёшь. Чуя пошёл далеко. Он становился всё лучше под руководством «Флагов» и получил-таки после своего шестнадцатилетия один из каналов сбыта драгоценных камней под свой контроль. Дазай ждал подвоха, как ждал подвоха и Пианист, но ничего так и не произошло. Не то Чуя смирился с тем, что оказался в мафии, не то ему нравилось иметь хоть что-то своё, не то он строил какие-то долгоиграющие планы, но польза от его работы была очевидна, а потому его в основном оставили в покое. Конечно, что «Флаги», что Дазай продолжали следить за ним, постоянно испытывать его и проводить проверки, но чем дальше они заходили, тем лишь лучше становился Чуя, и это всем им приносило облегчение и покой. Но сближение между Дазаем и Чуей произошло не из-за послушности Чуи и не из-за его хорошей работы на благо мафии. Нет, на сближение они пошли после того, как были на пару похищены. Это произошло в один из тех дней, когда Дазай подстерёг Чую, чтобы провести время в его компании. Даже спустя пролетевшие месяцы ему нравилось выводить Чую из себя, пить рождаемые им искренние в своём буйстве эмоции. Чуя был особенным, Дазай просто знал это. В чём эта особенность выражалась, он понятия не имел, но его тянуло к Чуе, постоянно, будто магнит образовался в груди. Возможно, из-за этого он и потерял обычную бдительность. Анализируя задним числом произошедшее, Дазай понимал, что будь он в тот вечер один, ни за что бы не попался в чужие лапы. Это было банально. Очередные враги Портовой мафии, возомнившие о себе невесть что. Очередные разговоры о том, что Портовая мафия сгорит. Очередные пафосные и крайне банальные описания того, что они сделают с самим Дазаем-жалким-псом-мафии-Осаму и его шавкой. Дазай слушал всё это в пол уха, больше воспроизводя злодейскую-речь-вариант-номер-пять из глубин своей памяти. Всё его внимание было сосредоточено на Чуе, который дикими глазами смотрел на разложенные на столике пыточной инструменты. Это была естественная реакция, но также и отчасти странная. Чуя был напуган, впервые на памяти Дазая с того дня, когда Акутагава поплатился кровью за его выходки. Но это также не было обычным страхом. Чуя смотрел на инструменты и будто их не видел. В его глазах метались какие-то непонятные эмоции, как будто он пытается что-то вспомнить или как будто что-то давно забытое вдруг начало терзать его чутьё изнутри. Их мучители тоже заметили это. Они скалились, издевались и глумились над Чуей, а после решили, что с него и начнут. - Посмотрим, как быстро ты обмочишься от страха, хлюпик, - сплюнул один из них, цепляя с подноса щипцы и молоток. - О, серьёзно? - подал голос Дазай, откровенно закатывая глаза. - Собираетесь самоутверждаться за счёт ребёнка? Большие страшные мафиози. Смешно. Интересно, репутация вашей шайки так раздута как раз из-за этого? Избиваете слабых детишек и мните после этого себя непобедимыми силачами? Разумеется, они тут же забыли про Чую и переключились на него; и переключались всякий раз, как только Дазай открывал свой рот, не желая, чтобы они и пальцем коснулись Чуи. А сам Чуя смотрел на него; смотрел во все глаза, смотрел со страхом и глубоким непониманием. Его лицо было как открытая книга: зачем Дазай это делает, почему защищает его, зачем выводит их пленителей из себя. У Дазая было много ответов на эти вопросы; и не было ответов вообще. Почему. Кто знает, почему. Потому что он в ответе за Чую после его покупки? Потому что Чуя ещё не отработал долг? Потому что Чуя принадлежит ему? Буквально, по документам сделки. Потому что Чуя оказался полезен для мафии? Или потому что Дазая притягивали его искренние эмоции, жар его гнева и пылкое желание отомстить за искалеченную жизнь? Когда их похитители ушли, он напоминал отбивную. У него болела голова, болело лицо, болели вывернутые путами руки, болел отбитый торс. На его пальцах не хватало ногтей, из правого уха текла кровь, его нос был превращён в кровавое месиво, и он не чувствовал разбитых губ. Это не помешало ему достать из-под бинтов на правом запястье шпильку и освободиться от удерживающих кандалов. Размытие перед глазами, как и накатившая тошнота, быстро дало знать, что у него сотрясение, но Дазай не собирался останавливаться. Сделав пару глубоких вдохов, он добрался до продолжающего смотреть на него дикими глазами Чуи и освободил его от оков, подталкивая в сторону стены, наверху которой было узкое прямоугольное окно, и отрывая от своей грязной от крови рубашки большой кусок ткани. - Ты обмотаешь руку и разобьёшь окно, - негромко, монотонно начал он, впихивая ткань в трясущие руки Чуи. - Я подсажу тебя, и ты выберешься наружу. Этот дом - логово группировки Шиндо. Там наверняка бродят сторожевые псы, потому что сам Шиндо обожает бойцовых собак. Когда-то, во времена нашего союза, он был тем, кто подарил мне одного из моих псов. Ты помнишь тренировки с ними? Помнишь, как я пускал за тобой свору в лесу? - Д-да, - заикаясь, прохрипел Чуя, всё ещё глядя на него дикими глазами, полными мешанины из эмоций и чувств. Да, он не мог забыть. До того, как отдать «Флагам», Дазай немного занимался его физической подготовкой. Зарядка, отжимания, подтягивания, работа с прессом и ногами, тягание железа и бег. Бывали дни, когда Чуя мнил о себе невесть что, и тогда Дазай опасно улыбался и приглашал его на пробежку в лесу. В первый раз Чуя не знал, что произойдёт, поэтому на его руках и ногах осталось много следов укусов, даже если псы Дазая были идеально натренированы и не собирались его загрызать. В последующие разы это было своего рода тестами: как быстро Чуя преодолеет очередную дистанцию, если на хвосте у него будет жаждущая его крови свора. Это были хорошенькие деньки. Они изрядно закалили Чую и хорошо развлекли самого Дазая. - Ты убежишь от них, - уверенно сказал Дазай, заглядывая Чуе в глаза. - Ты слышишь меня? Ты убежишь от псов, перелезешь через забор и будешь двигаться к западному шоссе. Ты помнишь, как ориентироваться на местности? - Да, - снова хрипло, но уже чуть увереннее отозвался Чуя, потому что и это они тоже проходили вместе. - Ты знаешь, Док внедрил в тебя чип. Они уже в курсе, что нас похитили, потому что твой чип отклонился от привычных маршрутов, и об этом поступил сигнал. Они подберут тебя, как только смогут. А теперь... - А ты? - Дазай замер, когда в его запястье впились холодные липкие пальцы. - Ты не собираешься выбираться? Ты что, хочешь остаться здесь? - Очень мило, что Чуя волнуется обо мне, - криво улыбнулся он, - и у меня действительно модельная талия, что бы там ни говорил Липпманн, но я не пролезу через это окно. - Нет, - вдруг возразил Чуя, ещё сильнее сжимая его запястье и всё глядя и глядя своими дикими, почти почерневшими глазами. - Я не оставлю тебя здесь. Я не... - А теперь Чуя будет слушать и слушать внимательно, - жёстко прервал его Дазай, впиваясь пальцами в его подбородок и вздёргивая голову вверх. - Из-за того, что я отдал Чую на поиграться «Флагам», он забыл о том, кто из нас есть кто. Я твой начальник, Чуя. Я твой Босс и твой хозяин. Я отдаю тебе приказ, и ты выполняешь его, слышишь? Я говорю бежать, и ты бежишь. Я говорю прыгать, и ты спрашиваешь, как высоко. Сейчас я говорю тебе разбить окно, вылезти наверх, убежать от сторожевых псов, преодолеть забор и двигаться к западному шоссе, где тебя подберёт кто-то из «Флагов». И ты сделаешь это, Чуя. Потому что это приказ. Какое-то время они играли в гляделки, а после Чуя впервые на его памяти отвёл глаза и едва уловимо опустил голову. В любой другой ситуации Дазая почувствовал бы удовлетворение, почувствовал бы на языке сладость победы, но у них не было на это времени. Как только Чуя сдулся, Дазай подсадил его к себе на плечи, чтобы он сумел разбить окно, а после помог встать на плечи ногами, чтобы суметь выползти наружу. Окно было узким, и Чуе пришлось непросто, но он справился. Как только он оказался снаружи, в проёме окна показалось его лицо. Какое-то время он смотрел на Дазая, что смотрел на него снизу вверх в ответ, а после где-то в стороне послышался собачий вой, и Чуя тут же исчез. Оставшись один, Дазай сполз тогда на пол, обнимая руками отбитые рёбра, и задумался о том, как порой поворачивается жизнь. Дазай никогда не собирался привязывать Чую к себе, даже спустя месяцы так и не понимая до конца, зачем купил его и что с ним делать, и всё же это явно произошло. Что удивительно, не то чтобы на этот раз Дазай что-то планировал. Он манипулировал Чуей, когда наказывал на его глазах за его же выходки Акутагаву, но точно не манипулировал им, когда перетягивал внимание их похитителей на себя. Он не разыгрывал из себя рыцаря и не разыгрывал из себя героя. Он не пытался защитить Чую в общем понимании этого слова. Нет, он просто не хотел, чтобы эти жалкие крысы прикасались к тому, что принадлежит ему. Тот факт, что Чуя был явно напуган предстоящими пытками, тоже сыграл свою роль, но это было второстепенно. И всё же Чуя - явно всё это понимающий Чуя, такой наблюдательный Чуя, совсем не глупый Чуя - мгновенно проникся к нему. Такая малость, больше в угоду себе, чем ему, и всё же между ними мгновенно образовалась странная и очень тонкая, но невероятно прочная нить. - Ах, надеюсь, Чуя-чан не разучился быстро бегать, - улыбнулся он, услышав вскоре громкий собачий лай. - Будет жаль, если на его коже оставит отпечаток хоть одна чужая грязная пасть. Спасение пришло к Дазаю... В какое-то время. Он не помнит точно, как тогда всё произошло. Из-за сотрясения его способность мыслить ясно вскоре отказала, и, кажется, из-за собачьего шума похитители явились проверить камеру, узнали о побеге Чуи и очень расстроились. Это расстройство привело к тому, что захлёбывающийся кровью Дазай в какой-то момент потерял сознание, а когда он открыл глаза в следующий раз, вокруг него уже хлопотала бригада врачей во главе с Элис, которая просверлила его раздражённым взглядом и удалилась, чтобы позвать Мори; который наградил его таким же взглядом, но ещё и начал причитать, усугубляя и без того мучающую его сильную головную боль. - Ах, и Чуя-кун ждёт в коридоре, - сообщил ему Мори минут двадцать спустя, когда устал песочить его по третьему кругу. - Он выглядит просто ужасно, но отказывается уходить, пока не убедится, что с тобой всё хорошо. Ты завёл нового питомца, Дазай-кун? Сначала Акутагава-кун, потом Накаджима-кун, а теперь Чуя-кун? Мило. Он такой верный. Когда Дазай остался в палате один, и Чуя вошёл к нему с разрешения Мори, он и в самом деле выглядел скверно. Помятый, грязный, поцарапанный, но дело было не во внешнем виде, а в его глазах. В его бездонных потемневших до синевы глазах, которыми он впился в Дазая с такой интенсивностью, что тот дышать перестал. А после возможность дышать у него просто исчезла, потому что чужой вес навалился на него всем собой, сдавливая повреждённые рёбра, а нос забили растрёпанные рыжие пряди волос. Чуя упал на него всем собой, обнимая, сдавливая так крепко, будто боялся, что Дазай исчезнет дымом. Потом так же быстро, как оказался рядом, он рывком отстранился, со всей силы ударил его в живот, заставив подавиться вздохом, и вылетел из палаты, с грохотом захлопнув за собой дверь. - О, Чуя, - с несвойственной ему грубой нежностью в тоне улыбнулся Дазай, растирая живот. - Такой милый. Совсем не умеешь нормально показывать свои тёплые чувства. Из-за многочисленных повреждений Мори и Элис решили погрузить его в лечебную кому. Дазай потерял полторы недели времени из-за неё, а когда пришёл в себя, на прикроватной тумбочке в вазе стоял совсем свежий букет цветов. Белые лилии и ликорис. Дазай долго смотрел на них, а после принял решение. Он сделает Накахару Чую своим протеже, обучит его всему, что знает, и после они станут партнёрами по делам мафии и не только. Когда-то давно Мори предлагал ему взять кого-нибудь в подмогу, но Дазай привык полагаться только на себя. После всего, что произошло между ним и Чуей, он был уверен, что на этот раз у него всё получится. Что на этот раз у них обоих всё получится, а ненависть Чуи к нему и все пожелания смерти станут лишь приятной, как необычная специя, остринкой. Когда где-то над головой слышатся вопли, крики и грохот, Дазай приоткрывает глаза и улыбается. Неловко извернувшись на полу, он переворачивается на бок лицом к двери камеры и впивается в неё выжидающим взглядом. Его воображение так живо рисует всё то, что в настоящем происходит там, наверху, что ему хочется довольно урчать. О, там наверняка царит хаос, валятся подкошенные тела и брызжут во все стороны струи крови. Чуя мог отправиться за ним один, но это не значит, что кто-то отпустил бы его в одиночку. «Флаги» наверняка с ним, как и Акутагава с Ацуши, которые ни за что бы не бросили Дазая на произвол судьбы. Его похитители в настоящем наверняка в сотый раз жалеют о том, что связались с ним. Интересно, живы ли ещё его палачи? Дазай хотел бы, чтобы это было так; хотел бы мелочно и злорадно бросить им в лицо, что всё это время не он был у них в плену, а они у него. Речь о величии Портовой мафии так глупа и помпезна, но Дазай хотел бы прочесть её им, этим наивным идиотам. Быть может, одного даже можно было бы пощадить, чтобы он бросился петлять крысой, попутно разнося по тени Йокогамы очередные кровавые слухи. Когда входная дверь наконец-то распахивается, Дазай открывает рот, чтобы сказать что-нибудь приторно сладкое и такое же приторно милое, потому что Чуя так забавно бесится из-за этого каждый раз, но - все слова застревают у него в горле. Потому что на пороге его камеры стоит Чуя, да, это так, но он не просто стоит там, а стоит, окружённый слабым алым светом. И как только Дазай видит этот свет, «Исповедь» в глубине его сущности вскидывает голову и подбирается, как перед прыжком. Но на этот раз она не обнуляет его самого изнутри и не пытается обесцветить его мир до такой степени, что хоть в петлю лезь. Нет, она тянется к этому алому свету, порождая то самое ощущение странной привязанности, что Дазай испытывал до этого в отношении Чуи и не мог при этом объяснить бесчисленное множество раз. - Чуя? - негромко зовёт он, неуклюже приподнимая ноющее тело на локте. - Я не знаю, какого чёрта происходит, - напряжённо цедит тот, делая шаг вперёд, но какой-то шаткий, неуверенный. - Мы вломились внутрь, и Накаджима сказал, где тебя искать, а потом прямо передо мной выскочил какой-то мудак и выстрелил мне в голову. Только пуля зависла, а потом этого мудака отбросило от меня, и он пробил своей башкой три стены. Пианист сказал мне успокоиться и найти тебя. Как, чёрт возьми, я могу успокоиться? Свечение вокруг него становится ярче. Пол под его ногами проминается и проседает с громким скрежетом камня и бетона. Ах, интересно. Чуя явно напуган той чертовщиной, что с ним творится, но оно и понятно. О существовании эсперов знают немногие, и никто не собирался рассказывать о них Чуе, потому что тот не обладал сам никаким даром. Видимо, они все ошибались. Но почему сейчас? Очевидно, угроза жизни. Однако Чуе уже восемнадцать, и он «староват» для проявления способности. Это помимо того, что угрозы его жизни возникали и до мафии, и внутри неё не раз и не два. Интересно. Очень интересно. Настолько, что Дазай переполняет внезапный приступ энергии, и он без посторонней помощи поднимается на ноги и начинает идти вперёд. - Всё в порядке, Чуя, - негромко, намеренно ровно говорит он, перехватив дикий взгляд потемневших до синевы глаз. - Я объясню тебе, когда мы вернёмся домой, а пока... Его пальцы касаются чужой щеки, и вспыхивает прозрачно-голубое свечение. Алый свет вокруг Чуи тут же исчезает. Сам Чуя замирает под его прикосновением - слишком неожиданным, слишком нежным для того, что есть между ними - а после хватает за запястье и дёргает на себя, впиваясь пристальным взглядом в глаза. - Ты не увильнёшь, - цедит сквозь зубы. - Ты действительно объяснишь мне, какого чёрта происходит. - Конечно, Чуя, - кивает Дазай; а после ради понижения градуса напряжения натягивает привычную маску шута, дует губы и повисает на шее Чуи. - Но всё это потом, а пока: почему мой милый ягнёнок так груб со мной? Я просидел здесь так долго и был избит и изранен, но Чуя совсем обо мне не переживает! - Заткнись, чёрт возьми, - тут же огрызается Чуя, пытаясь его от себя отцепить. - С чего я должен переживать о тебе, ублюдок? Я лишь боялся, что они перестараются, и тогда я не смогу насладиться, убивая тебя сам! - Ах, жестоко, так жестоко! - восклицает Дазай, продолжая цепляться за него осьминогом до тех пор, пока Чуя с рычанием не сдаётся и не хватает его в охапку, вынося из камеры с настолько громким топотом, насколько это возможно. - Чуя разбивает мне сердце! - Скажи спасибо, что не лицо, - огрызается на него Чуя, юркая вверх по лестнице. И да, там настоящее побоище, и разруха, и трупы, и реки крови. Стоит им появиться, и по обе стороны тут же оказываются Акутагава и Ацуши, что сверлят его цепкими взглядами, пока «Флаги» заканчивают паковать нескольких пленных. - Вы ужасно выглядите, Дазай-доно, - вздыхает Пианист. - Знаете, какой будет реакция Босса? - Не знаю и не узнаю в ближайшее время, потому что мы с Чуей едем домой, - наигранно легкомысленно машет им всем из хватки Чуи Дазай. Тут же все взгляды прилипают к Чуе, ставшему, вне сомнения, звездой этого вечера, и тот ёжится, будто стараясь стать меньше. Но это Накахара Чуя, такой смелый и стойкий ягнёнок Дазая, так что мгновение спустя он уже выпрямляется во весь рост, вскидывает подбородок и проходит к выходу, игнорируя всех и вся и лишь крепче сжимая свою хватку вокруг Дазая; делая вид, что чуть не продырявленная голова и внезапная магическая способность нисколько не выбили его из колеи, не затронули. Только в машине он позволяет своей маске упасть. Растерев лицо ладонями, он бросает взгляд на водителя, и тот тут же поднимает перегородку. В иллюзорном уединении Чуя стаскивает перчатку с правой руки и крепко сжимает руку Дазая. - Ты в порядке? - спрашивает негромко, взволнованно, хрипло. И снова Дазай думает о том, как причудливы порой повороты судьбы. Дазай купил Чую, и тот так искренне его ненавидел, но чем всё закончилось? Тем, что в настоящем, спустя всего каких-то жалких четыре года, которые в мафии идут по ощущениям едва не за сорок лет, Чуя так искренне волнуется о нём. Хотя удивительно, конечно, не это волнение, которое он проявлял и раньше. Нет, удивительно то, что когда Дазай сказал, что они едут домой, он именно это имел в виду. Потому что его апартаменты в штабе теперь не только его, как и пустой некогда особняк теперь принадлежит не только ему. Чуя живёт с ним уже как два месяца. Но даже это не так странно и удивительно, как тот факт, что они с Чуей состоят в том, что другие люди назвали бы отношениями, уже как пять месяцев. Дазай... Не знает, как это произошло. Они с Чуей просто начали сближаться после того их совместного похищения, всё чаще проводить время вместе, разговаривать и узнавать друг друга. Они всё ещё дрались и пытались изводить друг друга, и Дазай издевался над Чуей, пока тот кричал о его кровавом убийстве, но вместе со всем этим связь между ними становилась всё крепче и крепче. Как и решил, Дазай начал лично обучать Чую, и тот показал себя таким хорошим учеником. Быстро, так быстро они начали работать вместе, и Дазай начал посвящать его в свои планы. В какой-то момент дошло до того, что Дазай даже познакомил Чую с Одой и Анго. Это было доверием с его стороны, и он понятия не имел, какого чёрта проявил его, но и Чуя был не лучше. Потому что он принял это доверие и так легко вписался в их компанию, хотя его лицо - открытая книга, всегда - так и кричало о том, что он не понимает, какого чёрта делает это и терпит их всех. А потом это просто началось: взгляды, прикосновения и лёгкий флирт. Чуя вдруг стал увиваться вокруг него и косо смотреть на всех, кто хоть на минуту привлекал внимание Дазая. Это было забавно, и Дазай сразу это заметил, но не понимал, что с этим делать. Человеческие эмоции так сложны и изменчивы. Что, если он не так понял? Что, если Чуя сам не понимает, что творит? Что, если это просто очередная игра, и Дазай сделает фатальную ошибку, если приблизится, пересечёт черту? Как оказалось, когда Чуя схватил его за лацканы пиджака и неуклюже, но настойчиво поцеловал на вечеринке по случаю своего восемнадцатого дня рождения, это не было игрой, и он порядком устал от того, что Дазай, как он выразился, тупит. Дазай в ответ заявил, что Чуя просто трус, который не смог признаться словами. Чуя послал его к чёрту, Дазай послал его туда же в ответ, и всё закончилось для них привычной дракой. Что было непривычно, так это то, что после этого Чуя успокаивал его ушибы не антисептиком и мазями, а поцелуями и лёгкими прикосновениями. И вот где-то там и тогда, той ночью, по окончании праздника, между ними всё и началось. - Я в порядке, - негромко отвечает Дазай, переворачивая руку ладонью вверх и переплетая их пальцы. - Мы приедем домой и примем долгую горячую ванну, потом поужинаем, а потом я расскажу Чуе всё, что он захочет узнать. - Обещаешь? - хмуро, но больше устало спрашивает Чуя, откидываясь на спинку сиденья, но по-прежнему глядя на него. В спонтанном порыве, Дазай поднимает их переплетённые пальцы к своему лицу и оставляет на его костяшках мягкий лёгкий поцелуй; шепчет в них же непривычно искренне для себя, но привычно искренне для их отношений: - Обещаю, Чуя. Я обещаю.

|End|