Пальцы на пульсе

***

Ее блеск для губ пахнет клубникой. Она смущается, теребит край клетчатой юбки, поправляет дрожащими пальцами сползший с колена белый чулок. На школьном дворе никого. Только ее подружка выглядывает нервно из-за угла спортивного корпуса. Она ждет ответа, а Дэмон молчит. Смотрит, как переливаются в лучах солнца крохотные блестки на пухлых щеках. Как тонкую голубоватую кожу под глазом чертит ресничка. Дэмон думает, как все сложится, шагни он сейчас ближе. Он коснется бережно, почти невесомо, уберет ресничку, поднимет взгляд. Она улыбнется этими своими ямочками. Может, встанет на носочки, схватившись аккуратно за его запястье, чтобы не потерять равновесие, потянется наверх. Он придержит за талию, зароется пальцами в плюшевый свитер. Интересно, клубничный только запах, или на вкус тоже? Дэмон сжимает руку в кулак, пятится тихонько назад. — Э-э-э. Прости, я занят в выходные. Мне… мне домой надо, так что… — А в следующие? — И в следующие тоже. Извини. Она не знает. Морщит нос, дуется, кажется, хочет спросить что-то еще, но Дэмон не дает. Он несется мимо, прочь со двора, врезается плечом в выскочившую из укрытия подружку. В спину летит «Придурок!», Дэмон извиняется на ходу. Он не расстраивается. Не очень то и хотелось. На отношения все равно нет времени, у него плаванье, и об учебе думать надо. Дэмону нет дела до девчонок. Совсем никакого. Лишь бы она не сильно расстроилась.

***

У нее сладкие духи, волосы золотой волной и длинные ноги. Она словно модель или актриса, ее легко представить королевой школы в каком-нибудь сериале про подростков. Дэмон, может быть, сыграл бы в нем главного героя, если бы не чудный талант к метаморфозам — от запаха ее парфюма. А так сойдет максимум за фрика, который появляется пару раз в сезон с шуткой про куриные мозги. Она не знает. Она покусывает колпачок от ручки и смотрит так пристально, что мурашки бегут: по шее, плечам, вдоль позвоночника, будто по оставленным черным маникюром дорожкам. Да когда же она отвернется? Дэмон прячет взгляд. Трясет коленкой, рисует каракули на полях конспекта и думает, как все сложится, если взглянуть в ответ. Он не станет притворяться, подойдет после пары и спросит прямо. Может, позовет в кино или в парк аттракционов. Она усмехнется, положит ладонь ему на плечо. Пальцы скользнут вниз, чуть царапая, ухватят за локоть. И Дэмон пойдет следом. В пустой кабинет, в кабинку туалета, в пыльную кладовку за кафетерием — пойдет, куда скажут, подстраиваясь под цокот каблуков. Зажмет у стены, почувствует острые ногти на лопатках, и мягкие губы, и сладкий аромат апельсина, а потом… Бум! Лоб бьется с глухим стуком о парту. Кажется, перестарался, потому что боль отдает в глазницы, препод замолкает, а староста косится как на умалишенного. — Келлерман! Если на голову свою наплевать, то казенное имущество не порти хотя бы. — Извините, — бубнит Дэмон в столешницу и косится в последний раз назад. Она закидывает ногу на ногу, шепчется о чем-то с подругой, но взгляд так и не отводит. Губы чуть дрожат — кажется, над ним смеются. Он утыкается носом в тетрадь. Хочется чихнуть.

***

Его красивое, самодовольное лицо тянет приложить пожестче о ближайшую твердую поверхность. Дэмон не сдерживался, метил в челюсть и под ребра, а он как будто и не защищался даже, осел безвольной куклой от первого удара под дых. Староста, кстати, тоже постарался, только расплачиваться теперь Дэмону. Он одет вульгарно, улыбается хитро и тактильный до неприличия. Его волосы мягкие, пахнут чем-то терпким, тяжелым, и сам он слишком большой, слишком близко, буквально везде. В глазах плывет: потолок, бледные пряди, плечо в синяках. Темные зрачки из-под ресниц смотрят задорно, будто смеются, и влажное дыхание дрожит на щеке. Лишь бы дотерпеть. У него сильные руки, цепкие пальцы, и горячий язык. Дэмон жмурится и думает, что будет, если немного поддасться. Прижаться, расслабиться, раздвинуть чуть шире колени. Он знает. Не то самое, конечно, но знает. Он поймет сразу, что победил, возьмет все, что предложено, потом влезет, куда не просили. Как бедро между ног, как губы на пульсе, как ладонь, крадущаяся вниз к пояснице. — Эй, я же сказал, не сопротивляйся. Мы договорились… — Не распускай руки. Такого уговора не было. — Расслабься, — шепчет он, жмется сильнее, так что в легких нет места, и копчик врезается в стену. Расслабься? Терпи, просто потерпи. Воздух дрожит густым, липким облаком. Жарко. Жарко, и страшно, и стыдно до ужаса. Он не целует, а ест: кусает и вылизывает, и давит, давит, вот-вот проглотит целиком. Дэмон не хочет. Хочет скинуть с себя, хочет взбрыкнуть, ударить, втоптать пошлость ухмылки в липкие туалетные плиты. Не получается. Ноги слабеют, голос срывается. Да что там с этим чертовым таймером? Дэмон стонет бессильно. Во всем виноват староста.

***

Она очень добрая. Она болтает с подружками у окна, и ее голос в людном кафетерии теряется в десятках других, но Дэмон помнит и так. Немного детский, мелодичный, тихий на грани шепота. Этим голосом озвучивать принцесс и волшебниц; услышишь раз — уже вряд ли когда-то забудешь. У нее в волосах цветочные заколки, и фенечка на тонком запястье, и пальцы теребят слегка розовую прядку. Она улыбается, и блеклое ноябрьское солнце играется тенями у нее на щеке. Дэмон жует булочку с кремом и думает, что будет, если все это заметит Тэнэ. Он не слепой, конечно — не буквально, и самого Дэмона считывает словно по субтитрам: все настроения, и приступы, и глупые загоны; только, видимо, радиус действия ограниченный. Ему бы перестать ошиваться рядом с Дэмом сутки напролет, зыркая изредка волком в сторону Кицы. Ему бы присмотреться, кинуть хоть взгляд в сторону окна. У нее глаза искрятся, и пластырь с утками на заусенце. Она помогает бабушкам с их котомками, она радуется искренне опоздавшим друзьям, она не унывает, не жалуется и любит свою кошку. А еще Тэнэ. Она любит Тэнэ. Смелее девушки Дэмон не встречал. — Все в порядке? Он дергается, опускает взгляд. Вторая булочка в горло не лезет, Дэмон тыкает пальцем в ее румяный бок. На пальце остается пудра. — Ага, не парься. — Ты какой-то притихший. Как пульс? — Нормально все. Забей, я не выспался. Он косится наверх. На бледные щеки, и хмурые брови, и глаза, сощуренные скептично. — Если что не так, сразу мне говоришь. У Тэнэ глаза не как у нее. Темные магниты, крошечные центры двух галактик. Черт знает, что творится по ту сторону, за бархатной тьмой зрачка. И глядит он вечно прямо вглубь, впивается в нутро, не моргая, так что Дэма трясти начинает через раз. — Ау? Ты слушаешь вообще? — Да, последнюю будешь? Я что-то наелся, — бубнит Дэмон невпопад, оглядывается снова к окну. Она смотрит в их сторону, краснеет чуть заметно и машет ему рукой. Она не знает. Может, это и к лучшему.

***

До двери бегут наперегонки. Дэмон, конечно, быстрее, но в затылок летят снежки, он отвлекается, увязает в сугробе. Тэнэ ловит его у самого крыльца. — Что ж ты такой быстрый, зараза… — задыхается, держит крепко за плечо, будто опасается, что Дэмон убежит снова. Он остается на месте. Пока Тэнэ глотает воздух, хватаясь за живот, Дэмон смотрит на небо. Там сквозь розовую вату облаков раскаленной лавой проливается закат, и крупные хлопья кружат над крышами, и тянет улыбаться. Он трет искусанные морозом щеки, пряча улыбку в кулаке. — Пойдем? — хрипит Тэнэ, прочищает горло. — Ага. Дверь затворяется с легким хлопком, вспыхивает теплым светом люстра, Дэма сгребают за шиворот. Шапка падает на пол сразу. Шарф путается, давит, и шерстяной пух лезет в рот, так что Дэмон вырывается со смехом, бьет по рукам. — Задушишь же, маньяк! Погоди, сам сниму. — Прости, не хотел. Тэнэ замер, про собственные шарф и куртку забыв напрочь. Он будто проклят тоже, скован чарами в восковую статую, и только зрачки горят, живые и цепкие, следуют плавно за каждым его движением. Шарф скользит, оседает на полочку с обувью, вжикает молния. С ботинок натечет — надо, наверное, разуться, сходить за шварбой. Дэмон переминается, доски скрипят под подошвой, а где-то вдали гудит вечерний поезд. В доме тихо. Слышно только чужое дыхание и стук в грудной клетке. Лицо горит. У Тэнэ розовый от мороза нос, и подтаявшие снежинки на щеках блестят влажно. Отросшие пряди спадают на лоб, он отмирает, зачесывает их назад и вдруг оказывается совсем рядом. Шуршит пуховик. Дэмон паникует, подпирает лопатками стену. — Как себя чувствуешь? — Хорошо. Тэнэ пахнет мокрым снегом и кофе с корицей из пекарни. Пальто сползает с плеч. Застревает в локтях, Дэмон выпутывается, дергает Тэнэ за рукав. Пуховик ему велик: рукава до середины ладони, и топорщится немного в плечах. Тэнэ его стаскивает парой движений, не отводя взгляда. Глаза в глаза — воздуха мало. — Мне остановиться? — Нет. Пальцы на пульсе. Щекоткой на шее, вверх по скуле, и Дэмон вздрагивает. Сглатывает всухую — после кофе хочется пить. — Дэм. — М? — Ты уверен? — Думаю, да. Замирает, хмурится. — Думаешь? — Точно да. Нервничаю просто. — Я тоже, — хрипло, низко до мурашек. Дэмон вдыхает поглубже, в пустоту под ребрами. Тянется за рукой, растирает замерзшие костяшки, но быстро сдается. На бледном запястье паутина синих вен, кости белеют под кожей. Там внутри тоже пульс — спешит, заходится, будто вот-вот догонит его собственное сердце. Тэнэ дышит неровно, часто и глядит снова, не моргая. — Знаешь, — шепчет Дэмон еле слышно сквозь гул взбудораженной крови, — Ты когда на меня смотришь вот так, мне кажется, это все. Тяжелый случай, уже не откачают. — Знаю. — Каждый раз так, — он усмехается, опускает глаза — на носы их ботинок, стиснутые вместе. У Дэмона массивные, а Тэнэ до сих пор в кроссах в такую погоду, — Долго же до меня доходило, что это из-за тебя. — Знаю. Он знает. Он видел Дэмона счастливым, видел злым и подавленным, смущенным и спящим, в перьях и совсем без одежды. Дэмон будто вечно нагой, все чувства наружу, все тайны напоказ. Тэнэ вжимается, дышит в щеку. Дышать… как дышать? Его пальцы ледяные, ничем не согреть, зато от взгляда так жарко: одна секунда, и с обрыва в пылающую бездну. Дэмон больше не думает. У него сердце грохочет, и пот на затылке, и руки потряхивает — это ведь не смертельно? Он умрет? Ноги не держат, спина сползает по стенке вниз. — Расслабься, слышишь, Дэм? Таблетки работают, и я рядом. Его голос урчит, танцует по нервам дикой кошкой. У него холодные пальцы, и сухие горячие губы — и они у Дэмона на шее. Жажда сносит мысли душной волной. Дэмон не сопротивляется. Он почти готов умолять. Потому что это оно, то самое. Пазл сошелся, небесные тела выстроились в ряд, и ключ с громоподобным щелчком повернулся в замочной скважине. Здесь его место, на пороге зимнего вечера, в кольце худых рук и с несущимся в лихорадочной пляске пульсом. Здесь просто Дэм — такой, какой есть, без масок и прикрас, и сдерживаться не надо, и можно на время не думать. Тэнэ смотрит опасно, и стонет сдавленно, будто тигр рычит, но целуется почти невесомо — мягкой патокой, снежным облаком. Он заслуживает счастья, получит от Дэмона все на свете, все, что пожелает. Безграничное доверие — глупая вещь, но у Тэнэ оно есть. Дэмон подарил, и оно вырвалось, утонуло в табачной дымке голодных глаз. Он прикрывает свои, зарывается пальцами в темные пряди на виске. Перебирает, ласкает за ухом, выгибается под чужой ладонью и дрожит. Дэмону не страшно. Вечерняя тишина разливается вокруг — пылью в закатных лучах, и мягкостью губ, и запахом кофе, и Тэнэ… Тэнэ рядом. Главное — дышать.

***