grape soda

Бомгю не верит в свою самоценность. Он отбрасывает телефон куда подальше, лежит в кровати весь день, не желая выходить из дома ни на секунду. А зачем? В очередной раз убеждаться в собственной никчемности, наблюдая за чужой “нормальностью” со стороны? Он чувствует, что заплывает жиром, и тело его стало гораздо тяжелее – все, как и говорила мама, ушло в ноги. Теперь они напоминали две уродливые редьки. Бомгю внутренне скривился. Тот человек, о котором он сейчас подумал, наверное, не выглядит так же удручающе и ему стоило бы взять с него пример. У этого “кого-то” достаточно худые ноги, он в принципе занимается собой в то время как Бомгю стесняется и подышать в сторону зала. У этого кого-то солнечная улыбка, потертые вансы и одно легкомысленное “ой" на тысячу передряг. Этот кто-то пах виноградовой газировкой, имел очаровательную родинку на шее, заливисто смеялся каждый раз, когда Бомгю несмешно шутил и заботливо дул на содравшуюся кожу на пыльных коленках после падения с велосипеда. Этот кто-то был Бомгю небезразличен. Бомгю не слышит вибрации телефона, потому что последние несколько дней тот существовал в режиме "не беспокоить”. И не хочет. Этому кому-то нельзя заразиться от Бомгю инаковатостью. Однако молчание длится совсем не долго. Сначала он слышит надрывистый писк резиновой утки, которую этот-самый-кто-то привязал изолентой к своему велосипеду по причине "почему бы и нет*, потом… Стук. Второй, следом – третий. Причём в придуманной ими же ритмичности. Бомгю не спешит открывать, надеясь, что само как-то минует. Но дверь открывает его же мама, и Бомгю хочет зарыться в одеяло с головой, что, собственно, и делает, надеясь, что этот кто-то сочтет его обессиленное тело за какую-нибудь крупногабаритную куклу. А самого Бомгю нет. Исчез. – Здравствуйте, миссис Чхве! – Бомгю слышит это со второго этажа. Почему-то уголки губ сами рвутся наверх, как бы он их не сдерживал. Он слышит топот и–"ой”. У этого кто-то всегда была проблема с лестницами. Дверь со скрипом открывается, и Бомгю замер, надеясь, что Тот не обратит внимания на его очертания под двумя слоями тонких одеял. Тишина тянется, а Бомгю по какой-то причине становится труднее дышать. Неужели Кто-то понял, что Бомгю всё же нет? – Хён, ты ужасно играешь в прятки, – и Бомгю взвизгивает, когда его за щиколотки тянут с кровати. Бомгю, пыхтя, брыкается, пока Тот все же не шлепается на пол в обнимку с его ступней, облаченной в дурацкий носок с кактусами. Все же приходится вынырнуть из-под душных одеял. – Привет, Кай. Я вообще-то спал, – хмуро врёт Бомгю, потирая глаза кулаками. Бомгю почти чувствует виноградную сладость на языке, когда Кай морщится от проникающего в комнату солнца, заставляющего веснушки, расплывшиеся по щекам, засиять рыжими полевками. – Вставай, поехали кататься, – улыбается он, а Бомгю почему-то не может ему отказать. Потому что не хочет, пусть это и кажется Бомгю чем-то до ужаса эгоистичным. Кай подпирает стену ногами, лежа спиной на неубранной постели Бомгю, пока сам Бомгю стягивает с себя ночную рубашку, внутренне стесняясь. Его предплечья испещрены сводными татуировками в виде пестрых бабочек над затягивающимися рубцами. Правда они уже немного потрескались. У Кая было много дешёвых жвачек. Тогда он тихо приговаривал: – Хён, если у бабочки будут изранены крылья, то она не сможет улететь. Тогда Бомгю не смог найти ответа, почему он все-таки заплакал. И вряд ли это из жалости к метафорическим бабочкам, хотя тогда он и соврал, что причина именно в этом. Кай напевает какую-то английскую песню, где Бомгю не понимает ни слова, но все равно прислушивается. А может это и не английский вовсе, Кай мог придумать и свой собственный язык и сказать, что это – английский. И Бомгю бы ему безоговорочно поверил. На улице не жарко, как летом, поэтому кофта Бомгю приходится как раз. В большей степени он ориентировался на Кая, ведь тот приехал в своей любимой зеленой толстовке, совместно купленной на рынке. Мама крикнула вслед, чтобы вернулся до темноты. Бомгю вспыхнул – при Кае это было особенно стыдно, будто ему семь, а не семнадцать. Но Кай, казалось бы, не услышал. Он вприпрыжку догнал свой упавший на траву велосипед, сопровождая это шебуршанием какой-то мелочевки в карманах. Подув на руль велосипеда в своей чудной манере, он рукой случайно цепляет резиновую утку, заставляя ту истошно закричать. Велосипед Бомгю с кривым рулем облеплен цветастыми наклейками из детских журналов. Опять же, от Кая. У Кая от Бомгю же только пачка пластырей в рюкзачке и упаковка влажных салфеток. Даже неловко. Потому что именно Бомгю постоянно падает с велосипеда. Кофту он надел действительно не зря – щёки щиплет прохладный ветер. Бомгю втягивает воздух в движении, и лёгкие впервые за несколько дней расправляются. Они перекидываются парой слов, пока едут. Кай что-то кричит, но ветер уносит слова. Бомгю видит только его улыбку – и этого достаточно. Куда едут? Бомгю не знает. Кай, кажется, тоже. Но Кая это никогда не останавливало. А куда Кай, туда и Бомгю. Они едут совсем рядом, и Бомгю внезапно замечает, что Кай с его блондинистыми волосами, раздуваемыми ветром, похож на одуванчик. Подуешь – и разлетится. Кай разгоняется и весело кричит: – Хён, смотри как я могу! Он расправляет руки в стороны, заставляя Бомгю впечатленно фыркнуть. Он не хочет, чтобы Кай разлетался, поэтому старается даже не дышать. Бомгю видит его победоносную улыбку, когда Кай оборачивается, чтобы увидеть реакцию. Бомгю хочется выкрикнуть что-то вроде “осторожно" или “дурак", но воздух будто выбило из груди. Он выдохнул. Бам! Бомгю резко давит на тормоз, заставляя старый велосипед задребезжать. Он вскакивает с велосипеда и бежит к Каю, распластавшемуся по траве. По его содранному локтю стекала дорожка крови, напоминающая Бомгю бабушкин джем. Сколько себя помнил Бомгю, Кай никогда не плакал. И сейчас нет. Обычно он улыбается и произносит свое легкомысленное “ой", когда случайно обжигается о костер, на котором они жарят зефирки у речки; нередко покупает виноградную газировку, когда проваливает контрольную по математике из-за того, что они с Бомгю смотрели аниме всю ночь; и так же часто шутит и по-дельфиньи смеется своим проблемам в лицо. Но сейчас он не улыбался, не смеялся и виноградная газировка оказалась со странной кислинкой. И это было страшнее, если бы Кай рыдал. Бомгю молча роется в сумке Кая, выуживая пластыри с мультяшными утками. Кай, непривычно тихий, садится и поджимает истекающий кровью локоть, чтобы Бомгю было проще его наклеить. – Я просто смотрел на тебя, и в какой-то момент забыл, что я еду. Бомгю поднимает на него взгляд, останавливая пластырь в нескольких жалких миллиметрах от теплой кожи Кая. И совсем не замечает, как собственные губы начинают дрожать. – Ты… – голос Бомгю сипит, приходится откашляться, – Ты дурак. Кай согласно кивает. – Ага, я знаю. – Ты мог убиться. – Ну не убился же. Бомгю хочет Кая ударить. Или обнять. Или взвыть побитой псиной. Но вместо этого всего, глаза начинает предательски щипать. Только не это. Только не сейчас. И только не при Кае. – Знаешь, хён, – Кай вдруг вновь становится тем самым серьёзным. Тем страшным серьёзным, которого Бомгю боится больше, чем плачущего. Несуществующего, – Я боялся… Боялся, что ты… Что однажды, когда я приду, тебя не будет. Бомгю замирает. Ветер вновь ерошит волосы Кая, в очередной раз делая те похожими на одуванчик. Бомгю вновь боится дышать. – Не в комнате, – продолжает Кай тихо, – а, типа, вообще. Вообще не будет. Бомгю хочет истерически рассмеяться. Или заплакать. Думается: это я должен бояться, что ты разлетишься. Это ты – светлый и хрупкий. Это ты падаешь с велосипеда, потому что смотришь на меня. – Я… У Бомгю не находится слов. Он тянется вперед, совсем не дыша, и улавливает сладость виноградной газировки, или это ему уже показалось. Бомгю касается его губ своими. Осторожно, будто Кай всё ещё одуванчик и одно неверное движение развеет его по ветру. Он чувствует, как Кай замирает. Бомгю чувствует спертый в чужой груди вдох, так и не вышедши й наружу. А потом Кай отвечает. И ощущается это как сделать выдох после того, как слишком долго задержал дыхание.