вырытая могила

Что-то не так, думает Наоя.  Он не знает, что именно, но его влажная от ванны кожа покрывается мурашками. Сердце стучит в груди, словно отсчитывая секунды: первая, вторая, третья… Секунды до чего? Возможно, дело в тишине. Наоя не слышит ничего, кроме своего дыхания.  Стоя перед расстеленным футоном, он напряженно вглядывается в приоткрытое окно. Снаружи темень, ничего не видно, но… Меньше, чем доля секунды, и Наоя у окна. Почти сразу он чувствует себя глупо: за окном никого нет, а если бы и был, то в жизни не успел бы среагировать быстрее него. Наоя еще пару мгновений стоит, вглядываясь в черноту, пока не выдыхает и не принимается развязывать оби.  День был долгим, а за последние пару месяцев на него уже трижды покушались. Наоя не может винить себя за лишнюю паранойю, так? Завистливые неудачники в клане, неспособные понять свое место, так и жаждут прикончить его во сне — в бою-то они ничего не могут. Жалкие паразиты. К сожалению для них, Наоя осторожен и ни одно трусливое ничтожество не отберет у него титул главы.  Юката приятно скользит по телу, когда Наоя опускается на футон. Он смотрит в потолок, медленно моргая: в дни, когда он часто пользуется техникой, ему всегда тяжелее заснуть. В голове, привыкшей к нужде планировать двадцать четыре кадра в секунду, перманентно роется слишком много мыслей, каждую из которых он тут же бросает от раздражения и скуки.  Сегодня дело не только в этом. Наоя не хочет признавать, но он не хочет засыпать.  Ему кажется, что это ошибка, и эту ошибку он совершает.     «Проснись». Глазные яблоки копошатся под тонкими веками. «Просыпайся». Кончик носа дергается, пока приоткрытый рот поджимается тревожно. «Ну же». Пальцы ног сгибаются, будто от щекотки.  На… Наоя резко садится, потирая глаза, чтобы попытаться согнать усталость. Он прячет лицо в ладонях, слишком сонный, чтобы мыслить ясно, и чересчур громко дышит в гробовой тишине. Одеяло тяжелой ношей сползает с торса — ему кажется, оно его душило.  Все тело напряжено. Он мутно смотрит на прямоугольник серебристого света на татами, облизывая пересохшие губы. Пирсинг, как и зубы, странно зудит в хрящах. Что-то не так, снова думает Наоя. На этот раз мысль не легкая и не фоновая — она так и кричит, наполняя его кости опаской.  Наоя знает лишь одного человека, рядом с которым он чувствовал себя так. Он не успевает даже дернуться. — Привет, — горячий шепот на ухо. — Скучал?  Голос низкий, с интонациями медово мягкими. Ошеломленный, Наоя поначалу и не шевелится — лишь моргает, глядя вверх, до последнего отказываясь признавать происходящее. Чужие волосы щекочут щеку, а руки прижимают его запястья к футону: Наоя уверен, что не сдвинет их и на дюйм, даже если попытается. У него сбивается дыхание.  — Наоя, — зовут его нежно, тычась носом в щеку, словно ласковый пес. У Наои от этого переворачивается вверх дном желудок и спазмируется горло. — Посмотри на меня, ну. Разом, собрав всю силу в руках, он вскидывается… То есть, пытается. В ответ доносится лишь смешок. Наоя переводит на него расширенный, недоверчивый взгляд, а лунного света достаточно, чтобы он разглядел резкие очертания лица, спадающие на глаза черные волосы и широкие, сильные плечи.  Спираль в животе закручивается так туго, что Наое физически больно. Он годами не испытывал подобный страх.  — … Тоджи? — почти неслышимо произносит он.  Тоджи — это может быть только он — в ответ улыбается так широко, что это походит больше на оскал. Он отпускает запястья Наои, выпрямляясь, и теперь так возвышается, что это давит. Наоя все еще лежит на спине, неспособный отвести взгляд. Задней мыслью он думает, что, скорее всего, это сон. Тоджи часто ему снится с тех пор, как умер, и чаще всего сны с ним походят на кошмары: с кровью, соплями и сюрреалистичной жестокостью. Тоджи то убивает его, то трахает, то ломает кости, то целует, чтобы снова убить — Наоя привык. С годами ему становится легче.  — Да, — почти ласково подтверждает Тоджи. Дотягивается до его лица, убирая волосы со лба так, чтобы Наоя остался совсем уязвим, совсем открыт. Теплая ладонь на коже ощущается так знакомо, что Наоя с подступающей тошнотой понимает: это не сон. Ему не может такое присниться. — Ты так сладко спал. Я не хотел тебя будить, но сделал это. Простишь меня?  — Отпусти, — Наоя вновь набирает силы для рывка, лелеет смутную надежду, что за годы стал сильнее, что Тоджи не подавит его так же легко… И с нервным смехом понимает, что ошибся. Он такой беспомощный, что это даже жалко.  — Не пущу, — лениво придавливает его Тоджи, пользуясь возможностью притереться всем своим телом о его. Иррациональное чувство, что он стал больше и шире, преследует Наою. — Так ты меня приветствуешь, кузен? Даже не обнимешь? У тебя вообще есть сердце?  Его снисходительность злит Наою настолько, что он, наконец, не сдерживает себя — пользуется техникой и перекатывается на татами, ускальзывая от хватки Тоджи. Он тяжело дышит, словно запыхался, и смотрит на Тоджи враждебно, озлобленно, с ноткой былой уязвимости.  Тоджи лежит на футоне, подперев голову рукой, и глядит совсем не впечатленно, как в детстве, когда Наоя донимал его просьбами потренироваться или поесть вместе. Этот взгляд всегда преследовал Наою: что бы он ни делал, он всегда ощущал себя недостаточным, слабым, смешным.  Он стискивает зубы, подтягивая распахнувшуюся юкату.  — Какого… Какого черта ты тут делаешь? — Наоя облизывает губы.  — Навещаю тебя, — Тоджи отвечает так, словно в мире нет ничего проще и естественнее.  Готовый сойти с ума, Наоя с отчаянием напоминает: — Ты умер пять лет назад.  Тоджи отнюдь не выглядит мертвым. Его тело такое же здоровое, — даже здоровее, — а ухмылка уверенная. Он выглядит так, словно жил припеваючи все это время, но это неправда, не может быть правдой: Наоя сам видел его изуродованный Годжо Сатору труп, сам обратил его тело в прах и захоронил, подумав с недоверчивым облегчением, что все кончено, он свободен.  Неужели Тоджи его… обманул? В воспаленном мозгу Наои мысль звучит вероятной, хотя при всех усилиях Тоджи бы не сумел так качественно сымитировать смерть.  — Умер, — послушно подтверждает Тоджи. Вытягивает руку: Наоя разглядывает на ней кровь, уже засохшую и бурую на светлой коже. — Но, как видишь, ожил. Я пришел к тебе сразу, как открыл глаза и прибил старую маразматичку. Ты рад?  Наоя подавляет желание отползти, когда Тоджи приближается, загораживая весь свет. Он упрямо смотрит, как подходит Тоджи, как опускается на колени, оказываясь на одном уровне… — Не подходи ближе, — предостерегающим тоном приказывает Наоя. — А то что? — Тоджи ухмыляется и дотрагивается до его лодыжки. Наоя стискивает руки. — Что ты сделаешь?  Вопрос ставит Наою в тупик. Действительно, что он сделает? Он ничего не мог пять лет назад и ничего не может сейчас — ему в жизни не достичь уровня Тоджи. Он обречен стоять позади, зная свое место, и принимать то, что ему дает Тоджи, будь это плевок, оскорбление или член.  Пять лет назад Наоя так и думал. Он мирился, зная, что отношение Тоджи соответствует той иерархии, которой следовал сам Наоя. Было больно, но было правильно, а он всегда мог отыграться на тех, кто слабее — вот, что он думал.  Но то время давно прошло. Быть главой клана, на которого нельзя и взгляда поднять, сильно влияет на людей — Наоя, чье самомнение сильно урезал Тоджи, трахающий его лет с пятнадцати, тоже изменился. Мысль об унижении так выводит Наою, что он почти кричит: — Не трогай, блять, ме… — Тоджи тут же наваливается сверху, глуша его истеричный голос ладонью, прижатой ко рту. Наоя с глубоко вбитым ужасом видит, как лицо Тоджи леденеет — верный признак подступающей ярости. Он сам подписывает себе приговор.  — Тише, тш-ш, — шепчет Тоджи обманчиво нежно, но рука на лодыжке сжимает уже совсем не осторожно. — Ты ведь не хочешь перебудить все поместье, так? Что они о тебе подумают, если увидят нас? Ты не думал о том, каким посмешищем станешь?  Наоя стал посмешищем, когда впервые раздвинул перед ним ноги, поддавшись страху и испугавшись боли, которой его подвергли. Его стоило лишь припугнуть, чтобы прогнуть, и Наоя сдался сам — в том возрасте он слишком легко забывал о гордости.  Тоджи ломал его годами, основательно и терпеливо. Наоя позволял ему это: сначала, потому что побоялся противиться, а потом — потому что не смог, слишком прочно засев на поводок. Поводок этот оборвался лишь со смертью Тоджи.  Тоджи не должен был возвращаться.  Наоя мычит, отчаянно мотая головой, и вздрагивает, когда Тоджи силой разводит его бедра, пристраиваясь между. Ситуация такая до боли знакомая, такая болезненно привычная, что тело мгновенно парализует от восставшего страха. А ведь Наоя считал, что повзрослел.  — Все хорошо, детка, расслабься, — Тоджи поглаживает его икры, с наслаждением сжимая плоть в руках. Он прищуривается: — Хотя не такая уж ты и детка теперь, да? Ты так вырос. Стал мужчиной.  Наоя никогда не мог быть мужчиной, если Тоджи был рядом. Он тут же становился инфантильным подобием себя самого: плаксивым и жалким.  — Зачем ты пришел? — Наоя закрывает глаза, отказываясь сдаваться, но не зная, как иначе можно поступить. Он мог бы вступить в драку, которую бы проиграл, и Тоджи все равно взял бы свое — просто Наое было бы больнее и унизительнее. Или унизительнее было бы сдаться без боя?  Грани размылись. Наоя просто хочет, чтобы Тоджи ушел.  — К кому еще мне идти? — легко отвечает Тоджи, снимая с себя футболку. Против воли Наоя прилипает взглядом к мышцам его груди и торса; подумать только, он так им восхищался. И, наверное, восхищается до сих пор — просто чувство это здорово размылось с того дня, как Тоджи начал его трахать. — Только ты меня любишь. — Я не люблю тебя, — с отчаянием отрицает Наоя, приподнимаясь на локтях. От этого юката сползает сильнее, почти открывая плечи.  — Неужели? — ухмыляется Тоджи, прижимая его колено к груди. Утыкается носом, вдыхая запах: его лицо так щекотно трется о чувствительную кожу, что Наоя стискивает зубы. — Так вкусно пахнешь. Купался перед сном?  Осознание неизбежного так больно бьет по Наое, что он тут же холодеет от злобы. Он что, так и будет лежать, как псина, подставившая живот, и принимать все, что с ним сделает Тоджи? Разве он нисколько не вырос за это время? Проблема не в том, что Наоя не может одолеть Тоджи — проблема в том, что он даже не пытается этого сделать и никогда не пытался.  Поэтому, не давая себе времени на раздумья, он с силой пинает Тоджи в грудь. Любой другой бы отлетел в стену и, возможно, сломал пару ребер, но Тоджи лишь легонько откидывается и смотрит на Наою с поднятыми бровями.  Дальше все происходит стремительно. Когда Тоджи пытается подмять его под себя, Наоя бьется об него лбом. Когда рука хватает его за челюсть, он впивается в нее зубами так сильно, что чувствует привкус меди. Стоит колену вклиниться меж бедер, как Наоя переворачивает их, стиснув ладони у Тоджи на крепкой шее — он искренне хочет его задушить.  От всей возни слышится лишь злое пыхтение, стук тел о татами и болезненные стоны.  — Наигрался? — холодно спрашивает Тоджи, сжав руку на запястьях Наои, пытающегося перекрыть ему воздух. Его лицо так беспристрастно, что Наоя злится еще сильнее — ногти впиваются в нежную кожу шеи, оставляя следы. Когда Тоджи надоедает его молчание, он бьет его по лицу.  Наоя, кажется, отключается ненадолго. Он вспоминает, как часами ранее присутствовал на собрании: будучи самым молодым в кругу престарелых неудачников, Наоя чувствовал себя на вершине мира. Не сдерживаемый ни Наобито, ни Тоджи, он наконец-то стал собой: высокомерным куском дерьма, слишком самодовольным, чтобы задумываться об окружающих. Наою это устраивало — он презирал всех, кто был хуже, а хуже были все. Годами никто не пошатывал его равновесие.  Пока шепот Тоджи не разбудил его посреди ночи. 

***

— Прости, малыш, прости меня, — теплые губы покрывают поцелуями-бабочками лицо, щекоча дыханием подбородок и щеки. — Я случайно, ладно? Не рассчитал силу, честно-честно… Наоя хмурится, с усилием открывая глаза. В голове странная пустота: что-то звенит о черепную коробку, словно мотаясь в панике, но сам он почти апатичен. Щека горит — Наоя чувствует наливающийся синяк там, куда его ударили. Ударили? Кто?  — Голова кружится, — бормочет он, медленно моргая. Он снова на футоне. В исходном положении. Когда последние минуты начинают воскресать в памяти, он напряженно вцепляется в простынь, не осмеливаясь больше ни отползти, ни поднять на Тоджи руку — впервые Наоя не испытывает ничего, кроме страха.  — С тобой все в порядке, — ласково говорит  Тоджи, поглаживая его скулы и щеки. Когда их взгляды встречаются, он улыбается: — Ну и зачем ты полез драться? Это стоило того?  Не знаю. Наоя жмурится, не двигаясь, когда Тоджи по-хозяйски устраивается между его бедер и наклоняется за поцелуем: поначалу он лишь невинно соприкасается губами, не заходя дальше, словно пытается вспомнить, каково это. Когда ладонь накрывает щеку, Наоя по забытой, казалось, привычке открывает рот: в него тут же проникает влажный шершавый язык. Тоджи вылизывает его рот так, словно заново с ним знакомится. Покусывает губы и язык, пользуясь малейшей возможностью причинить боль, и тесно вжимается в него пахом — Наоя чувствует, что он твердый. Голова больше не болит, но у него онемела щека, по которой прошелся удар.  Вырубиться от одной оплеухи — позорно настолько, что он с трудом переваривает эту мысль.  — Ты думал обо мне? — жадно дышит Тоджи, утыкаясь в покалывающую от страха шею. Его зубы с силой впиваются в мясо: — Ответь.  — Н… Да, — вынужденно выдавливает Наоя, передумывая врать: он подумал, что Тоджи  — снившийся ему годами — сразу поймает на лжи.  — Мой хороший, — смеется Тоджи, лизнув место, которое укусил. Его большие руки шарят по телу Наои, словно не в силах решиться, где ему остановиться: сжавшись пару раз на ягодицах, ладони опускаются на лодыжки, одну из которых Тоджи тут же поднимает. Наоя невольно напрягается, зная, что от полного обнажения его разделяет лишь белье. — Я пришел к тебе сразу, как ожил. Ты рад? Видишь, как ты мне дорог?  Тоджи никогда не мог вовремя остановиться. Вместо того чтобы, как все адекватные мужчины, трахнуть киску и забыть, он обязан был исследовать все: ему доставляло удовольствие трогать Наою там, где никто другой бы не осмелился.  — Ты так хорошо пахнешь, детка, — бормочет он, скользя носом от щиколотки к колену. Наоя безучастно смотрит в потолок, стараясь не обращать внимания на то, что происходит ниже. — Но ты расстроил меня.  Когда влажные зубы играючи прикусывают мизинец, Наоя вздрагивает и невольно опускает взгляд: Тоджи, втягивая щеки, берет в рот его пальцы с таким удовольствием, словно ему это действительно нравится. Языком он обводит мизинчик, давя на мягкие подушечки, а рукой стискивает пятку, словно пытается ее сломать.  Наое приходится напрячься, чтобы не отдернуть ногу. Его лицо обдает жаром.  — Перестань, — шипит он, чувствуя себя не в своей тарелке.  — Тебе не нравится? — Тоджи с хлопком выпускает палец изо рта. — Знаешь, идя сюда, я планировал как следует отлизать твою дырку, чтобы с нее капало, и только затем трахнуть, но… Теперь мне кажется, что ты не заслужил. Ты ведь ударил меня.  Наоя уже понимает, к чему он ведет, когда крупная ладонь обхватывает его лодыжку. Испугавшись, он пытается отдернуть ногу — Тоджи держит ее крепко.  — Тш-ш, потерпи чуток, — шепчет он, наклоняясь ниже. — Не надо, — Наоя испуганно бормочет. Локти бестолково скользят по футону, когда он пробует отползти. — Тоджи, не… Он кричит прежде, чем успевает закончить. Тоджи тут же зажимает ему рот: голос Наои на секунду успевает раздаться в тишине, прежде чем превращается в невнятное истеричное мычание. Он бьется в объятиях Тоджи, тут же придавившего его собой, не зная, чего конкретно хочет: кататься по полу в слезах или убить Тоджи. От необходимости выплеснуть боль он со всей дури кусает Тоджи за ребро ладони — чем больнее, тем сильнее он сжимает челюсти.  — Полегче, — тихо смеется Тоджи, целуя его в алую вспотевшую щеку, по которой стекает слезинка. Тоджи это нравится: тут же смягчив тон, он принимается ворковать: — Маленький, не плачь…  — Иди к черту, — выдавливает между всхлипывающими стонами Наоя. Малейшее движение ногой отзывается нестерпимой болью в костях — Тоджи, кажется, сломал ему лодыжку. Он имеет наглость поцеловать его опухающую щиколотку, довольно улыбаясь.  — Лежи смирно. Больно больше не будет. Он врет, Наоя знает, что врет: от члена Тоджи больно было всегда. Он не может перестать всхлипывать; боль не успокаивается, острой пульсацией распространяясь по всему телу. Наоя не двигается, когда Тоджи окончательно развязывает юкату и жадно припадает к его животу, скользя носом под белье, словно пес.  Наоя никогда не чувствовал себя таким жалким.  — Ты совсем не изменился, — тепло говорит Тоджи, крепко обхватывая ягодицы под тканью: он тут же начинает их мять и сжимать, словно Наоя лишь хорошо сделанная кукла. — Но задница стала больше. И бицепсы. Ты что, качался, чтобы быть похожим на меня?  Наоя решает не отвечать, озлобленно отвернувшись. Тоджи этого не терпит: схватив за челюсть, он настойчиво его целует, щедро делясь слюной.  — Не смей отворачиваться, — хрипло приказывает он, прислонившись лбом к его лбу. — Иначе я сломаю тебе вторую лодыжку.  Глаза у Наои широко распахнуты.  Он не закрывает их, даже когда крупные шершавые пальцы впервые трогают его киску, неспешно проникая внутрь. Тоджи с любопытством проходится по стенкам, растягивая их и игнорируя то, как искажается бледное лицо Наои. Его большой палец на пробу теребит клитор, от чего Наоя дергается. Он не хочет получать удовольствия.  — Такой же тугой, — с удовлетворением тянет Тоджи, выскальзывая из него. Показывает пальцы: между указательным и средним тянется тонкая ниточка смазки. — И влажный. Тебя возбуждает боль, Нао?  — Нет, — мотает головой Наоя, чувствуя, как подрагивают от напряжения разведенные бедра. Хочется прикрыться краем юкаты, но он знает, что это невозможно — Тоджи не даст.  Тоджи не даст, Тоджи не позволит, Тоджи не допустит… Вся осознанная жизнь Наои подведена под желания и нужды Тоджи: начиная с того дня, когда он впервые грубо взял его, избив на тренировочном поле, заканчивая днем, когда он восстал из-под земли, решив, что первое, что он должен сделать — трахнуть Наою как можно унизительнее.  Сломанную лодыжку простреливает болью, и из Наои вырывается рыдание.  — Я ненавижу тебя, — выдавливает он между подавленными содроганиями, преодолевая то, как болезненно сжимается горло.  — Ты любишь меня, — убежденно напоминает Тоджи. Его влажные от смазки и слюны пальцы грубо проходятся по складкам, нарочно игнорируя клитор, и издевательски размазывают по бедрам выделения: он словно стремится запятнать Наою всеми доступными средствами. — Разве не ты бегал за мной, вымаливая спарринги?  Мышцы бедер горят, когда Тоджи прижимает его колени к животу, открывая вид на пухлую румяную киску.  — Мне было одиннадцать. — Чем же ты теперь недоволен, м? — Тоджи кусает внутреннюю сторону бедра, всасывая и с хлопком выпуская кожу. — Я здесь, с тобой. Я никогда от тебя не уйду.  Тоджи в своих прикосновениях груб и непоследователен. Он переходит от одной части тела к другой, торопливо лаская и трогая, словно не может решить, чего хочет больше, и потому уделяет внимание всему, что видит: коленям, бедрам, груди. Его жадный рот не отстает ни на секунду.  Когда его твердый член проходится по складкам, нежной на ощупь головкой собирая влагу, Наоя задерживает дыхание.  — Дыши, детка, — Тоджи шумно целует его в макушку, гладя по стянувшей от слез щеке, как ребенка. Тон у него нежный, словно он уговаривает мальчишку потерпеть укольчик. — Мы ведь не хотим, чтобы тебе было больно?  — Мне в любом случае будет больно, — бормочет Наоя, моргая, чтобы не пролить слез. Когда это произошло впервые, через боль и стыд Наоя был даже польщен. Из всех, в кого можно было засунуть член, Тоджи выбрал его — значит, он был самым красивым, самым соблазнительным, самым-самым. Тоджи был щедрым на комплименты, а Наоя — падок на внимание от мужчин постарше, которыми восхищался. Единственным таким мужчиной был Тоджи. Разве можно винить Наою в том, что он пытался утешить себя этим вниманием?  Тоджи стонет, скользя внутрь головкой. Наоя уже чувствует жжение: он кусает губу, со страхом дожидаясь момента, когда Тоджи войдет полностью и разорвет его. Тоджи удобнее подхватывает его ноги под коленями, поднимая их так, чтобы доступа к киске стало больше.  — Примешь папин член? — спрашивает он и не дожидается ответа.  Юный Наоя достаточно быстро понял, что он не был особенным. У него было смазливое лицо, красивое тело и тугая киска, которую Тоджи мог трахать, наслаждаясь тем, что унижает будущего главу клана — возможно, он мнил это своеобразной местью за годы пренебрежения. Весь налет надежды слетел с него в миг, когда Наоя это осознал: он был удобным, вот и все.  По какой-то причине Тоджи не мог отстать, насытившись тем, что забрал все его первые разы и испортил для всего мира. Он продолжал — целовать, издеваться и брать.  Наоя жмурится, когда пустоту внутри наполняет член. Тоджи жадно наблюдает за его лицом, медленно проникая внутрь, сантиметр за сантиметром, давая прочувствовать каждую вену. Это ощущается до того интимно и унизительно, что Наоя хочет плакать от собственной беспомощности. Лодыжка все еще болит: Тоджи не думал о его состоянии, когда задирал ноги себе в угоду.  Когда половина помещается внутрь, Тоджи совершает резкий толчок — и погружается полностью, по яйца, шлепнувшиеся о ягодицы. Это движение выбивает весь дух из Наои.  — Я скучал по тебе, — низко проговаривает Тоджи, прикрыв глаза. Он теснее вжимается пахом, словно пытаясь войти глубже, хотя глубже некуда — кончик члена упирается куда-то внутрь, принося тупую, ноющую боль. Его толстые мускулистые руки обнимают колени Наои, фиксируя его удобнее, чтобы начать двигаться. — Киска, ради которой можно и умереть.  Тело беспомощно цепляется за быстро входящий-выходящий член. Это отвратительно — чувствовать, как тесно его стенки оплетают Тоджи лишь для того, чтобы он безжалостно выскользнул и толкнулся обратно, посылая жжение по растянутой киске. Наоя вздрагивает, когда бедра касаются его ягодиц: это ощущается интимнее, чем член внутри.  Тоджи эгоистично гонится за удовольствием, не давая времени привыкнуть и приспособиться. Мелкие стоны слетают с губ. Слезящимися глазами Наоя замечает искривление его бровей и намек на румянец на лице: Тоджи никогда не стеснялся показывать, как приятно разрушать его.  Лодыжка, прижатая к чужому животу, разрывается. — Мне бо-ольно, — сипло ноет Наоя, цепляясь за запястье Тоджи. Его голос подрагивает в такт толчкам. — Отпусти.  — Тут? — лениво отвечает Тоджи, переместив руку на сломанную лодыжку. Его палец интимно поглаживает щиколотку, следом запросто обвив ее полностью рукой: ладони у Тоджи огромные. — Это за твое поведение, помнишь?  Наоя визгливо стонет в подушку, когда он безжалостно давит на сломанную кость. На краткую секунду даже наступает облегчение, но потом все взрывается. Он не удерживается от всхлипа.  — Какие красивые слезки, — воркует Тоджи, большим пальцем стирая с щеки стекающую слезинку. Он слизывает соль с кожи, на мгновение приостановив толчки. Ничего теперь не отвлекает Наою от ощущений в ноге. — Может, сломать тебе еще что-то?  — Не надо, — испуганно мотает головой Наоя, невольно сжимаясь на члене. Тоджи от этого стонет, толкнувшись дико, как животное, что не в силах себя контролировать.  Тоджи не слушает, взяв его за запястье и с намеком сжав:  — Может, тут? — кость гудит под его напором. Он трогает твердый подрагивающий живот, пересчитывая пальцем ребра: — А может тут? Или здесь? Где будет больнее, Нао?  — Пожалуйста, — сипло выдавливает Наоя, накрывая руку Тоджи своей, чтобы остановить.  Тоджи тут же пользуется этим, чтобы переплести их пальцы. Он удобнее устраивается у него между ног, отчего член внутри болезненно растягивает стенки, и нависает сверху, зажав обе руки у Наои над головой. Теперь их лица совсем близко:  Наоя всхлипывает одновременно от облегчения — от отсутствия новой боли — и нежелания с Тоджи целоваться.  — Такой красивый, — хрипло бормочет, одновременно вновь начиная двигать тазом: мелкие плавные толчки ощущаются интимнее, когда Тоджи смотрит ему в глаза. Поцелуй жадный и мокрый. Тоджи практически наваливается сверху, обеспечивая максимальный контакт кожи с кожей, трение сосков о соски. Наоя влажный от пота. — Скажи, что любишь меня.  Выдавить получается лишь шмыганье: в киске с каждым движением разливается странное тепло, словно из трещинок, оставленных Тоджи, потекли капельки крови. Наоя знает, что это не так — боль всегда была сильнее причиненного вреда, но это не мешало сердцу тревожно колотиться в груди.  — Ну же, — Тоджи нетерпеливо толкается, задерживаясь внутри. — Скажи, что любишь, иначе я не остановлюсь.  — Я… — Наоя сжимает губы, смотря в расплывающийся перед глазами потолок. Когда его с намеком кусают в шею, он сдается: — … люблю тебя.  Тоджи стонет. Движения его бедер теряют устойчивый, регулярный ритм, став неряшливее и бесконтрольнее; Наое чудится, что член его увеличивается внутри, достигая тех местечек, о существовании которых он и не подозревал.  — Ты любишь и сделаешь для меня все, — настаивает Тоджи дальше.  — Я-я… люблю тебя… и сделаю все.  — Ты не отдашься никому, кроме меня. — Никому… кроме тебя.  Толчок. Стон, полный удовлетворения. — Мой хороший мальчик.  Когда Тоджи кончает, он на долгие несколько секунд задерживается внутри, дожидаясь, пока тесные влажные стенки не выдоят из него все. Весь его вес наваливается сверху — Наое тяжело дышать. Он сорвано вдыхает и выдыхает, прерываясь на всхлипы.  Выскользнув, Тоджи укладывается на бок, прижимая его к себе сильной, хозяйской рукой. Сперма лениво стекает на футон.  — Я больше никогда не уйду, — обещает он, целуя Наою в щеку. — Ты рад?  Наоя не отвечает.  Лодыжка болит, а внутри словно разлито пламя.