Дьявольское отродье

      Воскресенье готов был его винить. Ярко и горько, так, как может святой винить грешника — с чувством, с толком, с расстановкой, потрясая факелами и выкрикивая оскорбления в полный голос.       Он сжимает чужое тонкое запястье, бледное, с выступающей косточкой, до побелевших костяшек, на лицо сама собой выползает разъяренная ухмылка, оскал, искажающий черты лица. Молодой мужчина перед ним — Ткач Снов, один из Ночных Дроздов... И, судя по слухам и словам некоторых из шпионов Воскресенья, связанный с КММ.       — Как ты посмел?... — из горла сам собой вырывается не ровный голос праведного священника, но почти что рык, и то ли это ярость волка, то ли вой раненого животного. — Как ты посмел предавать Семью, Нельсон?.. Ты осознаешь, какой грех ты совершаешь?..       Блондин, золотые вечно пушистые волосы до плеч, даже не смотрит — пялится на него в ответ с настолько искренним недоумением, что на секунду становится даже стыдно. Впрочем, чувство быстро пропадает.       Нельсон моргает один раз, другой, слова, наконец, регистрируются в чужой хорошенькой голове... И он, вывернувшись без усилий из хватки музыкальных пальцев Воскресения с мозолями от скрипки на подушечках, почти сгибается пополам, смеясь.       Это даже не смех — это искренний, яркий хохот, звоном колокольчиков отражающийся от стен пустой церкви и витражных стрельчатых окон, рассыпающийся яркими искрами поверх разноцветных бликов на барельефах.       — ...Я?... — наконец умудряется выдавить он в перерывах между смешками. — Ты... О, мать-Шипе... Ты серьезно, блядь?...       Матерное слово срывается с губ Грезотворца как любое другое — и это выбешивает Воскресенье ещё больше. Он шипит в ответ, как взъерошенный кот, даже перья на крыльях за ушами встают дыбом.       — Да, ты. — слова тяжело повисают в воздухе, но разбиваются о смешки мужчины напротив. — И ты, что, сумасшедший?... — с опаской уточняет он, оценив чужое состояние более пристально. — Что в этом смешного?       Нельсон выдыхает, проводит ладонью по лицу, продолжая улыбаться, садится прямо на мраморный узорчатый пол, скрестив ноги и вольготно откинувшись назад, оперевшись на ладони. Он, в своем черном костюме и галстуке, белой рубашке и с почти что по-женски мягкими чертами вообще не вписывается в общую обстановку, как чертово чернильное пятно.       — Садись. — хлопает ладонью по полу, несколько колец на пальцах тихо и протестующе звякают от этого жеста. — Расскажу тебе о тенях, которые отбрасывает непогрешимость Семьи, и для чего нужны эти тени на самом деле.       Теперь очередь Воскресенья пялиться на него в полной прострации. Впрочем тон Нельсона, всё ещё смешливый, но пронизанный серьезностью, как искусное полотно, интригует против воли. Он садится — гораздо более прилично, прошу заметить, и на край длинной лавки, а не на пол — и смотрит с явным раздражением, прямой спиной и сотней колючих вопросов во взгляде.       Нельсон одобрительно кивает, поправляет чуть съехавший нимб, покрытый шипами не в пример больше, чем у самого Воскресенья, задумчиво смотрит чуть в сторону, подбирая слова и прослеживая взглядом мягко-зеленых глаз узоры фресок.       — С чего бы начать... — размышляет он вслух, щелкает языком. — Придумал. Скажи, знаешь ли ты, чем была Пенакония до того, как стала планетой празднеств?...       А вот тут Воскресенье окончательно зависает. Моргает почти по-кошачьи, не синхронно и слева направо. Интересный поворот.       — ...Нет... — осторожно произносит он, смотря на этого странного Грезотворца. — А ты разве знаешь?       Нельсон улыбается — и эта улыбка сама по себе говорит больше, чем множество длинных речей на собраниях Глав Кланов. Хмыкает, чешет щеку аккуратным ногтем.       — Ох, тогда придется начинать с самого начала... Но я тебе потом предоставлю все доказательства, не беспокойся.       Он постукивает тонкими длинными пальцами по мрамору, молчит некоторое время снова. Поворачивает голову к Воскресенью — взгляд серьезный и острый, тяжелый... И честный, как бы сам Воскресенье не хотел это признавать.       — Пенакония была бесплодной планетой, покрытой бесчисленными пустынями... — и голос Нельсона тоже теперь тихий... И почти горький. — Ни озерца, ни моря, только редкие ручьи, и те пересыхали в самые жаркие месяцы. И в этом мареве горячего воздуха, в этих миражах на горизонте, жили люди. Ну как, жили... Выживали. И по причине благ от самой Пенаконии, на которые она была скудна... И по причине иной.       И следующие слова падают тонной ледяной воды за шиворот, пыльным мешком прибивая к земле — Воскресенье едва успевает подавить дрожь, холодком пробежавшую по позвоночнику.       Нельсон чуть наклоняет голову вбок, голос почти задумчивый, но... — Пенакония была планетой рабов. — произносит он, смотря прямо на священника. — Тюрьмой под управлением Корпорации Межзвездного Мира, которая заставляла бесчисленных заключенных собирать переполненные Пузыри Памяти для Сада Воспоминаний в надежде остановить распространение катастрофы. Со временем заключённые теряли связи с реальностью, оставаясь во снах... Точнее, в том, что позже получит название „синестезийные грезы”, а позже и вовсе станет теми Грезами, которые ты знаешь.       Он дает словам повиснуть в воздухе, густой вуалью опадая на всё убранство — от барельефов до слегка облупившейся спинки лавки, — и продолжает всё тем же тихим, пробирающим теперь почти до костей задумчивым голосом.       — Ты ведь знаешь Авантюрина, верно?... Один из Десяти Каменных Сердец, подчиненный Алмаза, недавно приезжал на Пенаконию... Ты точно должен был заметить этот... Кхм, давай обзовем это „след”, на его шее. Это не след, не татуировка, не узор. Это клеймо. — проводит ладонью по волосам, тяжело вздохнув. — Горячим железом, как скот, уникальный номер или, проще говоря, штрих-код... Как товар, знаешь? Так клеймят рабов. Уже восемь тысяч лет прошло, а нравы КММ не поменялись... Впрочем, раньше они ставили это клеймо в другое место, но давай пока пропустим эту часть, если ты не против.       Воскресенье молча кивает в ответ, соглашаясь с каждым вопросом, озвученным Нельсоном. Да, встречал. Да, видел. Да, давай пропустим — потому что он не уверен, что готов услышать ещё больше об этом рабском прошлом и его деталях прямо сейчас.       Нельсон кивает одобрительно, призрак улыбки дергает уголки губ.       — Что же, продолжим... Когда Безымянные прибыли на эту планету, начался бунт, объединение разных фракций рабов, и в целом, думаю, суть ты уловил. Позже эти самые Безымянные и истории о них трансформировались в те символы Пенаконии, которые ты знаешь сейчас — Хану, Часик и так далее... Впрочем, всё было достаточно сильно отцензурено — ни к чему детям знать, что Ханунуэ матерился, как сапожник, и постоянно курил сигары, а Михаил был той ещё совой по режиму сна и по утрам врезался в стены, ругаясь на них за то, что они оказались на его пути... Впрочем, я отвлекся, это не слишком важные детали. Так вот, когда началось создание Семьи, было решено, что будет выбран один человек, неизвестный будущим членам Семьи, который будет наблюдать за происходящим... И, кхм, „исправлять” ситуацию, если потребуется.       Он слегка наклоняется вперёд, обхватив лодыжки ладонями и пальцами. Несколько прядей падают на лицо, затмевая его взгляд.       — Они решили создать Демона для святости Семьи. Того, кто возьмёт на себя все грехи, чтобы остальные оставались светлыми, белыми и чистыми в глазах людей. Того, кто готов испачкать руки кровью ради благополучия Пенаконии, если понадобится, кто сможет принимать самые сложные решения, кто будет жить, скрываясь на виду, отслеживая проблемы и решая их до того, как они станут катастрофой. Настоящий Глава Семьи, о котором никто не узнает. Пастушья собака. Друг овец, но родня волкам.       Воскресенье пытается вспомнить о том, что дыхание, вообще-то — необходимая организму функция, даже в Грезах. Сама мысль о том, что существует что-то подобное, что кто-то ради святости Семьи добровольно занял такую роль, роль жертвенного агнца, положив голову на плаху и неся на себе все грехи этой планеты... Вымораживает нутро, заставляя тошноту липким кислым комком замереть в горле. Он смотрит на Нельсона — и замечает скрытую усталость во взгляде, кривую улыбку-ухмылку, на вид расслабленную позу... Нельсон терпеливо ждет, когда кусочки пазла в чужой святой голове встанут на места.       Воскресенье делает резкий вдох сквозь зубы, наконец осознав — и ощутив себя, во-первых, невероятно тупым, во-вторых, до отвращения маленьким перед лицом услышанной, неохотно признаем, правды, шипастой и острой, как нимб Нельсона, спокойно парящий над облаком блондинистых волос.       — И ты...? — выходит почти дрожаще и явно более задушенно, чем подразумевалось.       Нельсон хмыкает снова, ещё более одобрительно, поднимается на ноги, картинно кланяется, приложив ладонь к груди, выпрямляется, смотрит на него с каким-то извращенным весельем, сверкающим поверх усталости в чужих зеленых глазах.       — Единственный и неповторимый. Один из рабов, освобожденных Безымянными, участник восстания, первый из галовианцев, присоединившийся к тогда совсем маленькой Семье, кто согласился на эту роль добровольно, скрываясь на виду за маской обычного Грезотворца... Эманатор Гармонии, владелец этой чертовой планеты по соглашению с Тьернаном, Михаилом, Ханунуэ и Разалиной, единственный настоящий Глава Семьи с самого начала и по текущий день, то есть, восемь тысяч лет и ещё немного. Привет. Теперь ты единственный, кроме меня, кто из текущих жителей Пенаконии знает правду.       И в качестве доказательства предыдущих слов он слегка ослабляет галстук-удавку, расстегивает пару пуговиц кристально-белой рубашки, опускает воротник вниз...       Будь они в реальности, а не в Грезах, Воскресенье уверен, что словил бы сердечный приступ от того, что прямо перед его глазами.       Прямо над правой ключицей на коже Нельсона белеет давно зажившее, но от того не менее сакральное по своей уродливой сути клеймо — похожее на авантюриново, черное, шестнадцать вертикальных черт разной ширины.       Слова покидают Воскресенье на несколько долгих минут, мысли скачут бешеными кроликами. Теперь все становится таким до боли очевидным — и постоянная беззаботность Нельсона, и его вечная неявная опека над вверенными ему стажерами, только учащимися ткать Грезы из осколков в здания, дороги и шедевры, и его отлучки, редкие, но долгие, и даже то, как он всегда выглядит знающим больше, чем на самом деле.       Наконец священник сглатывает противный и тяжёлый комок в горле, пытается собрать в кучу разбросанные по разуму буквы, сформулировать хотя бы подобие адекватного вопроса... Хотя что вообще может быть адекватным, в такой-то ситуации. Эмоции переполняют — шок, недоумение, ярость, но выше всего... Вина. Глубокая и искренняя вина за то, что Воскресенье вообще посмел обвинить этого человека, этого... В предательстве. В предательстве того конструкта, ради которого сидящий перед ним добровольно надел на себя этот хомут — о, теперь даже его нимб выглядит очень очевидной подсказкой к его истинной роли в Семье.       — Ты... — слово вырывается полузадушенным хрипом, но Нельсон понимает вопрос, кивает.       — Ага. — тихо хмыкает, окончательно растрепывает волосы, зарывшись в них пальцами, и, кажется, дернув пару прядей, зажав их случайно между колец. — Неожиданно, а?...       Преуменьшение.       По общим канонам, отбросив всё, перед Воскресеньем сейчас сидит абсолютный грешник — руки Нельсона явно даже не по локоть, а по плечи в крови и грязи всех ошибок, грехов и просчетов Пенаконии и Семьи, но... Но из истории слова не выкинешь. Этот мужчина — не грешник. Мученик, добровольно вставший в тени ради того, чтобы в глазах остальных и самих себя Семья, и сам Воскресенье в том числе, оставались святыми и незапятнанными.       Глаза и нос начинает подозрительно щипать от смеси подавляющей вины и искреннего сочувствия — не жалости, оскорблять этого человека жалостью будет абсолютным кощунством. И снова Воскресенье приходит к мысли, только усугубляющей стыд, покрывающий щеки пятнами: обвинять в предательстве того, кто год за годом, век за веком ставил Семью выше себя, положил на алтарь всё, что мог, не получая ничего в ответ, взвалил на себя эту неподъемную ношу...       — Мне так жаль... — наконец получается произнести у него, продавив слова через сжавшееся горло. — Я... Я думал, что ты...       Нельсон как-то слишком уж понимающе вздыхает, уже успевший снова сесть на пол, подпирает щеку ладонью, поставив локоть на колено. И голос его тоже понимающий и почти обреченный... Смирившийся.       — И ты правда думаешь, что ты первый, кто обвиняет меня в этом?...       Слова выдергивают Воскресенье из шторма мыслей и всепоглощающей вины — он вытаращивается на Грезотворца, Демона, почти комично круглыми глазами. А Нельсон продолжает, ностальгически и горько улыбаясь.       — Ну, точнее, за последние лет двести первый, тут спору нет... кто же был до тебя... А, вспомнил! Из Клана Люцерн, такая смешная женщина-пепеши, сначала почти с кулаками на меня набросилась, а потом плакала, извинялась... Помощь предлагала... Дурочка. — вздыхает, и улыбка становится почти гордой. — Такая слабая телом и такая сильная духом...       Воскресенье красноречиво смеряет взглядом его самого. Ну да, с этой андрогинной фигурой, растрепанными волосами и крыльями, лежащими, словно корсет, сам Нельсон на великомученика тоже особо не тянет. Правда, тем не менее, говорит сама за себя.       Проводит ладонью по лицу, снимая паутину шока и усталости, смотрит на него снова, вздыхает тяжело. Голос всё ещё дрожит, но звучит чуть лучше, чем раньше.       — Восемь тысяч лет... — мозг священника отказывается осознавать эту цифру. С момента создания Семьи до сегодняшнего дня... — И никто не знал?...       — Хей, в этом и суть! — Нельсон тихо смеется, всплеснув руками. — Когда я, Тьернан, Ханунуэ, Разалина и Михаил это придумывали, весь смысл был в том, чтобы никто — вообще никто — не был в курсе того, что Семья не так уж и безгрешна. Даже сама Семья. Особенно Семья. Потому что невозможно ощущать себя святым, если знаешь, что кто-то там где-то там несет эту ношу за всех сразу.       Воскресенье кивает медленно, продолжая осознавать масштаб и тяжесть ситуации. Вина, сострадание — они всё ещё здесь, но теперь к ним добавляется скорбь и пока ещё робкое, но искреннее восхищение. Восхищение — за самопожертвование из раза в раз, за тихую, но такую важную работу... Скорбь — потому что он обвинил Нельсона в том единственном, от чего он защищает их всех.       Буквы умудряются собраться во что-то удобоваримое снова, и он медленно озвучивает следующий вопрос, мучающий его.       — Почему?.. — совсем тихо, но в пустой церкви слышно каждое слово. — Почему... Ты согласился?..       Горькая улыбка так и остается на чужом лице.       — Потому что старую собаку не научить новым трюкам. А раба, участвовавшего в восстании, жестоком, попрошу заметить, не переодеть в чистое душой, не стереть память о прошлом и не заставить поверить в свободу по щелчку пальцев. Ты правда думаешь, что человек, забивавший надсмотрщиков собственными цепями и стерший о наручники запястья в кровь, сможет стать святым и непогрешимым вот так просто?...       Воскресенье замолкает снова. Как ни было бы горько признавать эту правду... Это правда. Нельзя просто так сделать из лягушки кролика и изменить пережитое.       Грезотворец почти замирает, задумчивый, крылья на голове — шесть штук, по три с каждой стороны — трепещут слабо, выдавая напряженность чужих мыслей.       — Не сможет. — отвечает Нельсон самостоятельно, тяжелый выдох срывается с его губ. — Поэтому я выбрал делать то, что умею, и так, как умею, но на благо того, что мы с Безымянными построили. Я люблю эту планету, искренне люблю, и сделаю всё для её счастья... Весь смысл пастушьей собаки в том, что овцы считают её своей и не замечают, а волки знают о её существовании и потому не подходят к стаду слишком близко. Просто знай, что всё это время всё, что я делаю, независимо от конкретного случая, так или иначе служит на благо Семьи.       Воскресенье рвано вздыхает снова — но облегчить ощущение вины это вообще не помогает. А Нельсон, откинув голову к потолку и обнажив бледную шею, тихо напевает с легкой улыбкой на губах.       — She said: You think the devil has horns... Well, so did I. But I was wrong — his hair is comb and he wears a suite and tie. He's nice, polite. He'll catch you by surprise. A smile so bright, you'd never bat an eye...       Замерев, он слушает — голос у Нельсона мягкий, меланхоличный и бархатный, и слова... Песня, по крайней мере, этот отрывок, словно написана специально для него. И ещё одна мысль возникает в голове, словно лопнул мыльный пузырь.       — Нельсон... — осторожно начинает священник, дождавшись, когда мужчина замолчит. — Тогда, когда ты уезжал на несколько месяцев... Ты говорил, что решаешь какие-то вопросы с КММ и поставками, но... Это была ложь, правильно? В это время ты...       Выполнял свою настоящую работу, не договаривает он, но Грезотворец понимает. Хмыкает, кивает, отвечает нормально:       — Вообще-то, и то, и то. — улыбается мягко, взгляд спокойный. — Ругался с Алмазом. Знаю его уже лет четыреста, а он как был мудаком, так и остался... Спорим с ним, как собаки на сене, он с поразительной упертостью пытается у меня купить, я с такой же поразительной упертостью методично шлю его нахуй. Впрочем, мы вроде пришли к соглашению о том, что он идет к чертям на кулички, так что...       Тот факт, что Нельсон так спокойно упоминает подобные временные рамки и Алмаза, из всех вариантов... Только добавляет новых слоев к откровениям. Воскресенье встряхивает головой, заставляя маленькие крылья за ушами мотнуться взад-вперед, снова сосредотачивает внимание на собеседнике.       — И что же такого он хотел купить, что вы с ним ругались аж четыре века?...       Нельсон молча тычет пальцем в пол. Дыхание Воскресенья снова теряется где-то на подступах к легким. Ну конечно. Разве будет глава Десяти Каменных Сердец мелочиться в своих желаниях?.. Алмаз пытался выкупить у Нельсона Пенаконию. Планету целиком, со всеми ресурсами, источниками дохода, жителями.... А Нельсон упорно посылал его куда подальше раз за разом, на протяжении четырёхсот лет, сохранив в итоге планету в безопасности от загребущих лап КММ. Воскресенье ещё раз за этот разговор ощущает себя невероятно маленьким и невероятно глупым винтиком в этой огромной конструкции.        — Ты пытаешься мне сказать... — он тяжело сглатывает, но продолжает, даже не замечая, что тоже начинает ругаться, — Что Алмаз гребаных четыре века пытался купить у тебя чертову планету... А ты всё это время слал его нахрен?       — Ага. — Нельсон беззаботно пожимает плечами, прокручивая большим пальцем кольцо на указательном. — Я же сказал тебе, что он мудак.       Воскресенье хмыкает недоверчиво. Четырехсотлетняя вражда с Алмазом из-за владения целой планетой... и Нельсон ведет себя так, словно это очередной вторник. Он качает головой в неверии, удивлении и проклевывающемся уважении, медленно, но верно запускающем свои корни всё глубже.       — А ты, — сказал он, все еще пытаясь все обработать — ну, слишком много откровений за какой-то час на одного бедного Воскресенье, имейте совесть. — Ты все это время отказывался. Даже когда он предлагал… Что, я уверен, невероятные суммы или что-то подобное?       — Ну... — он улыбается почти игриво, наклонив голову набок. — Ты упускаешь несколько важных моментов. Даже если убрать из уравнения мою безусловную преданность Семье и любовь к Пенаконии... Я в несколько раз старше, чем он, я тоже Эманатор, пусть и иду по другому Пути, у меня было гораздо больше времени, чтобы привыкнуть к этой силе, и, в конце концов, я владею планетой развлечений, которая приносит охренеть какой доход — нахера мне его деньги?!       Воскресенье моргает.       Ну, если смотреть с этой стороны... Действительно. Все вполне логично. Он уже чуть более спокойно озвучивает следующий вопрос:       — То есть все эти разы, когда ты уезжал... Ты ругался с Алмазом.       — Не только... — снимает кольцо, смотрит, как металл отражает разноцветные блики, надевает обратно. — Станция госпожи Герты, Гильдия Эрудитов, сделки с Лофу... По мелочи, остальное уже и не вспомню.       Подобный беззаботный тон заставляет вздрогнуть снова. Нельсон говорит так, словно сообщает погоду за окном, а не раскрывает подобные тайны о договорах межпланетного масштаба... Какая ирония. Вся вселенная в курсе... Кроме самой Семьи. Вес вины и стыда давит ещё сильнее.       — Я знаю твой следующий интерес. — тихо смеется грезотворец, покачав головой. — Как с таким количеством дел я ещё и за самой Пенаконией следить успеваю, верно? Ну, смотри...       Он пальцем рисует в воздухе схематичное изображение птицы — золотые линии повисают, стягиваются... И вот уже на его предплечье, мягко сжав когтями рукав пиджака, сидит вполне себе обычная птица, кажется, ворон либо сорока.       — Вот так. Не волнуйся, я не слежу за каждым разговором... — замечает он проблески испуганного понимания на лице Воскресенья. — Они — создания Гармонии. Они чувствуют эмоции и контекст... И если понимают, что речь идет о предательстве или разладе, то наблюдают ещё некоторое время, и, только если все подтвердится, сообщают мне.       Нормальная, привычная птица, даже перья чистит очень натурально... Только вот глаза-бусины при повороте головы отблескивают слабым радужным блеском. Нельсон чешет птицу под клювом, продолжает:       — И, давай будем честны: ты сам хотя бы раз, ведя важный разговор, обращал внимание на какого-нибудь воробья, чирикающего за окном?       И снова он прав. Воскресенье, будучи полностью искренним с собой, признает: ни разу. Ни разу за всю свою жизнь он не обращал внимания на птиц или других животных — зачем?.. Следует признать, что метод Нельсона простой, но очень эффективный.       — И как... Это работает?...       — В качестве примера... — птица закончила со своими перьями и по какой-то причине начала прихорашивать уже Нельсона, перебравшись на его плечо. — Около трех месяцев назад какой-то пепеши пытался заключить сделку с одним донельзя подозрительным анклавом... Так что уже утром анонимный донос со всеми подтверждениями оказался на столе у Гончих. — он отвечает на явно читающийся шок приподнятой бровью. — Что? Думаешь, я сам всё решаю? Нет уж, спасибо, я один, а вас много... Гончие нормально работают, я просто даю им наводку.       Ага. Собака пастуха приводит гончих на след волка в овечьей шкуре. Как... Иронично.       Но что делает ещё хуже — спокойный голос Нельсона, когда он об этом говорит. Словно он ожидал предательства. Словно это далеко не первый, не десятый и даже не сотый раз. Становится еще горьче от этого понимания.       — О, Шипе... — Воскресенье прячет лицо в ладонях, рвано вздохнув. — И я посмел подумать, что ты... Эоны...       Самоненависть в этот момент пробивает какие-то невероятные высоты. Восемь чертовых тысячелетий. Не ожидая ничего в ответ, получая одни лишь подозрения и обвинения, при том, что сам Нельсон только и делает, что поддерживает этот хрупкий баланс Семьи с самого начала...       — Иди сюда. — раздается тихий голос вместе с мягким хлопком ладони по мраморному полу.       Воскресенье поднимает голову — птица уже улетела в приоткрытое окно, а Нельсон... Улыбается. Мягко, тепло и очень понимающе. И повторяет ещё раз:       — Просто иди сюда. Я не злюсь.       Священник поднимается с лавки, делает несколько шагов, каждый из которых ощущается словно сотня. Нельсон улыбается ещё мягче, тянет его за запястье на себя, усаживает боком между ног, обнимает одной рукой за плечи.       И с тихим хлопком раскрывает крылья.       Кажется, это первый раз, когда Воскресенье вообще видит их в этом состоянии. Не просто большие — огромные, метров восемь в размахе, больше почти в два раза, чем у обычных галовианцев, абсолютно белые, снежно-чистые, пушистые и...       Мягкие. Потому что Нельсон заворачивает их обоих в свои крылья, словно в кокон шелкопряда.       — Я не злюсь. — терпеливо и мягко повторяет он, положив чужую голову на свое плечо и зарывшись пальцем в его волосы. — Я же сказал, вся суть в том, что овцы считают собаку своей и не замечают, а волки её опасаются.       Глаза и нос Воскресенья снова подозрительно щиплет, и он зарывается лицом в его шею, сжав в пальцах ткань пиджака на его спине. Тело дрожит против воли, все эмоции, которые он чувствовал и подавлял во время этого разговора, в этом мягком коконе захлестывают с головой, как девятибалльный шторм.       — Ты... Мне так жаль, о, Эоны... — вырываются из него слова между тихими, почти беззвучными всхлипами. — Мне так жаль...       Нельсон продолжает гладить по волосам, прижавшись щекой к виску, покачивает почти как ребенка, не успокаивая, а именно давая выплеснуть все эмоции, грозящиеся утопить в себе.       — Я знаю... — и голос все такой же мягкий и спокойный. — Я понимаю. Всё в порядке.       Нихрена не в порядке, хочется крикнуть в ответ, но из горла вырывается только очередной задушенный всхлип. Этот человек, тот, кто называет себя «демоном», тот, кто, очевидно, совершил и ещё совершит неисчислимое количество абсолютно ужасных вещей, о которых не упомянут из страха даже в темных переулках… И все ради благополучия Семьи и Пенаконии. год за годом. Век за веком. Снова и снова...       Имеет самые чистые, самые белые и самые большие крылья из всех, кого встречал Воскресенье. И ореол Нельсона... Корона из терний, понимает он. Вот почему там так много шипов.       — И не надо винить себя за то, что ты думал раньше. — тихо бормочет Нельсон, проводя пальцами через его уже спутавшиеся пряди. — Ты не виноват, потому что вся суть моей роли в том, что я — та самая тень, которую не видят и ненавидят. Я добровольно положил голову на плаху восемь тысяч лет назад, я раб, избравший сам себе хозяина, невидимый пастух, собака с ошейником, защищающим её шею от волчьих клыков.       Воскресенье просто сжимает ткань в пальцах крепче. Бескорыстный, самопожертвенный идиот.       — Я-то? — хмыкает Нельсон, и приходит осознание, что вот эта фраза была сказана вслух. — Немного. Признаю, есть грешок...       И ещё тысяча-другая в придачу... Но винить его за это просто не получается. Потому что причина для его действий...       — Идиот. — дрожащим от нервного срыва голосом повторяет Воскресенье, стукнув ладонью по чужому плечу. Совсем слабо, и он вообще не уверен, что Нельсон хоть что-то почувствовал.       — Я знаю. — раздается над ухом тихий смешок в ответ, и его обнимают чуть сильнее. — Я больше удивлен, что ты так быстро мне поверил... Обычно это занимало раза в полтора больше времени. — молчит несколько секунд, продолжая гладить его волосы, лопатки и крылья, а потом добавляет: — Спасибо.       Точно придурок, мысленно заключает священник, подавляя очередной почти жалобный и совершенно унизительный всхлип. Благодарить за что-то такое простое, когда сам Нельсон сделал столько...       Он окончательно растворяется в объятиях, и уже не до конца понятно, кого Воскресенье пытается успокоить — то ли себя, то ли его. Этого белокрылого мученика с руками по плечи в крови.       Этого Демона, который оказался более святым, чем многие из тех, кого считают ангелами.