Косячник

Санкт-Петербург, осень 1830 года. Настроение у Александра Сергеевича Пушкина было прескверное. И виной тому был не только промозлый осенний ветер с Невы, но и высокая, сутулая фигура с бакенбардами, которая вот уже третью неделю не давала ему покоя своим отсутствием. Ссора вышла глупая. До смешного глупая. Из-за какого-то паршивого бала, где Александр Христофорович Бенкендорф, Его Сиятельство, глава Третьего отделения и всевидящее око государя, имел неосторожность приревновать Пушкина к какой-то фрейлине. Сцена вышла отвратительная: шеф жандармов, сверкая глазами из-под густых бровей, шипел в углу: — Вы ведете себя как мальчишка! Ваше поведение компрометирует не только вас, но и… меня! Пушкин, который едва обратил внимание на эту фрейлину, тут же огрызнулся: — Ах, вот как? Я? Компрометирую вас? Быть может, вам, Ваше Сиятельство, стоит выдать мне официальный запрет на вздохи в присутствии особ женского пола? Бенкендорф побелел, круто развернулся на каблуках казенных сапог и вышел, хлопнув дверью бальной залы так, что с потолка посыпалась известка. И вот теперь Александр Сергеевич мрачно жевал кончик пера, глядя на запотевшее окно своей квартиры на Фонтанке. На душе скребли кошки. Он соскучился.

***

Тем временем в Зимнем дворце разворачивалась драма иного рода. Александр Христофорович Бенкендорф, гроза вольнодумцев и литераторов, сидел в кресле с таким видом, будто проглотил собственную шпагу. — Я не понимаю, Василий Андреевич, — глухо произнёс он, обращаясь к Жуковскому. — Уже спустя три дня я принёс свои первые извинения за свою несдержанность. Чего ещё он хочет? Жуковский, милейший человек и наставник цесаревича, деликатно кашлянул в кулак. — Видите ли, Александр Христофорович, извинения извинениям рознь. Ваше последнее послание… — Жуковский замялся. — Оно более походило на предписание явиться для дачи объяснений. «Находя ваше поведение несоответствующим…» Помилуйте, это же не служебная записка! Бенкендорф вскочил и гневно ударил кулаком по столу. — А как надо?! Я генерал-адъютант, Чёрт возьми! Глава Третьего отделения! Я не умею писать стихи! В кабинет бесшумно вошёл адъютант графа, молодой человек с лицом, навеки застывшим в выражении почтительного ужаса. — Ваше Сиятельство, цветы от Эмиля Клода доставлены, оркестр из Адмиралтейства ждёт команды, а повар Елисеев интересуется, жаренного осетра подавать или фаршированного? — Осетра отставить! — рявкнул Бенкендорф. — Цветы пока в ледник. С оркестром... Пусть ждут. Репетируют. Ступай! Адъютант исчез. — Оркестр? — Жуковский приподнял бровь. — Александр Христофорович, вы собираетесь петь серенаду? Под окнами Пушкина? Это, конечно, будет эффектно, но не слишком ли… по-немецки? — Ах, оставьте! Я в отчаянии! — Бенкендорф схватился за голову. — Он даже на порог меня не пустил! Дверь открыл, посмотрел как на пустое место и захлопнул! Прямо передо мной! Шефом жандармов! Вы понимаете? Дверь снова скрипнула, и в кабинет, шурша шелками, вплыла императрица Александра Фёдоровна в сопровождении своей фрейлины. — Александр Христофорович, mon cher, — мелодично начала она, — мне передали, что вы больны. И правда выглядите ужасно. Что случилось? Жуковский и Бенкендорф переглянулись. Светские сплетни разлетались по дворцу в мгновение ока. — Это всё Пушкин, — выпалил генерал, потеряв всякую дипломатичность. Императрица понимающе улыбнулась. Она, как и многие в столице, была в курсе этой пикантной истории. — Ах, эти поэты! — всплеснула она руками. — Перед ними нужно не извиняться, им нужно льстить. Хотите совет, мой друг? — Ваше Величество, я буду счастлив. — Подкупите его, — предложила она, но тут же поспешила исправиться, заметив взгляд Василия Андреевича, — то есть купите ему новое издание Байрона. И обязательно с личной подписью. Скажите, что императорская библиотека выписала его специально для него. — Но Байрона он уже читал, — буркнул Бенкендорф. — Александр Христофорович, — тон императрицы стал чуть строже, — дело не в книге, дело во внимании! В коридоре послышался топот маленьких ног, и в кабинет влетела великая княжна Мария Николаевна, которой было всего десять лет. Она тащила за собой ворчащего цесаревича Александра. — Папа сказал, что у дяди Бенкендорфа горе! — звонко объявила девочка. — У вас что, игрушку отняли? Взрослые переглянулись. Цесаревич, которому Жуковский только час назад пытался втолковать правила немецкой грамматики, с интересом уставился на шефа жандармов. — Машенька, тут всё гораздо сложнее, — мягко сказал Василий Андреевич, но девочка уже взобралась на колени к дяди Бенкендорфу. — Вы подеритесь с ним и помиритесь, — безапелляционно заявила она. — Мы с Сашей всегда так: сначала дерёмся, а потом вместе играем. — Мария, мы не деремся, мы спорим! — возмутился юноша. — Не ворчи, — шикнула на него сестра и снова повернулась к дяде Бенкендорфу. — А если он не хочет мириться, ты сломай его самую любимую вещь, а потом почини. Или подари что-нибудь такое, чего у него нет. Я Саше подарила жука в коробочке, он сначала обиделся, а потом улыбнулся. Жуковский усмехнулся. Цесаревич Александр, которому на тот момент было уже 12 лет, густо покраснел. — Придумал! — воскликнул он, желая перевести тему с жука на что-то более достойное. — Надо сделать так, чтобы он сам захотел вас простить. Удивите его! Бенкендорф смотрел на детей и чувствовал себя абсолютно раздавленным. Гроза тайных общество и всех декабристов терпел фиаско перед одним упрямым поэтом и совершенно не знал, что с этим делать. Совет десятилетней девочки про жука вдруг показался ему гениальным.

***

Первая попытка примирения была связана с цветами. Бенкендорф, решив действовать тонко, как советовала императрица, прислал корзинку с алыми розами и записку: «Надеюсь, они не слишком официальны? Ваш А.Х.». Лакей вернулся через десять минут с корзиной и мятой запиской, на которой рукой Пушкина было приписано: «Куда их? Прямиком в моё досье? Оставьте их себе для протокола. Или отошлите фрейлинам, с которыми я по-вашему мнению флиртую». Вторая попытка была с книгой. Роскошное издание Байрона с золотым тиснением и экслибрисом императорской библиотеки. В ответ спустя час пришла записка: «Благодарю. Чувствую себя поднадзорным, получившим казенный паёк. Пушкин». Тогда Бенкендорф решил действовать по-военному, масштабно. В дело пошёл оркестр. Холодным ноябрьским вечером под окнами квартиры Пушкина на Фонтанке выстроились сорок музыкантов Адмиралтейского оркестра. Дирижёр взмахнул палочкой, и грянула увертюра к «Севильскому цирюльнику». Пушкин, писавший в это время «Моцарта и Сальери», от неожиданности пролил чернила на чистовой лист. Высунувшись в форточку, он узрел сие столпотворение и аж побагровел. — Какого дьявола?! — заорал он. Из-за угла, закутанный в шинель, вышел Бенкендорф. — Александр Сергеевич! — крикнул он, пытаясь перекричать духовные инструменты. — Это вам! В знак… ну вы понимаете! — Я понимаю только то, что вы мешаете мне работать, Александр Христофорович! — прокричал Пушкин в ответ. — Это Россини! — надрывался Бенкендорф. — А мне больше по нраву Моцарт! — и Пушкин захлопнул окно. Оркестр доиграл до конца. Собралась толпа зевак. Городовые не знали, разгонять ли музыкантов самого шефа жандармов или охранять. Бенкендорф простоял под окнами до самого финала, а потом махнул рукой, и оркестр, устало переговариваясь, ушёл в темноту. Четвертая попытка, дорогой арабский скакун в подарок, закончилась тем, что лошадь принял конюх, а Пушкин передал через него записку: «Животное не виновато в ваших ошибках. Оставлю себе, но это ничего не значит». Пятой попыткой извиниться стал огромный торт в виде раскрытой книги, на котором кремом было выведено «Прости», который вернулся в кабинет графа наполовину съеденным с припиской: «Вкусно. Но этого мало». Шестая попытка была самой абсурдной. Вдохновленный советом маленькой княжны про «сломать и починить», Бенкендорф явился сам, без предупреждения. Он знал, что у Пушкина есть любимая трость — наследство его деда, старинная. План был такой: он врывается, случайно «ломает» трость, а на следующий день приносит точно такую же, но новую, заказанную у лучшего мастера. План провалился с треском. Пушкин, увидев Бенкендорфа в дверях, попытался её закрыть, но шеф жандармов, человек сильный, поднажал. Началась борьба: Пушкин тянул дверь, Бенкендорф — её толкал. — Впустите! Это вопрос государственной важности! — прохрипел Бенкендорф. — Вот именно! — пропыхтел Пушкин. — Я уже наигрался в вашу государственную важность! В этот момент на лестничной клетке появился Никита, верный слуга Пушкина, с вязанкой дров. Завязалась суматоха. Бенкендорф, пытаясь одновременно сохранить лицо и не упасть, запнулся о дрова, влетел в прихожую и, взмахнув руками, уронил ту самую драгоценную трость. Та, к счастью Пушкина, не сломалась, а только закатилась под комод. Повисла пауза. Бенкендорф, сидя на полу в перепачканном мундире, смотрел на Пушкина. Пушкин смотрел на Бенкендорфа. — Это было подстроено? — ледяным тоном спросил поэт. — Что? — не понял Бенкендорф. — Вы специально уронили трость моего деда? — Я? Специально? Да как вы смеете?! — Бенкендорф вскочил, отряхиваясь. — Я пришел мириться! А вы!.. У вас тут дрова прямо посреди прихожей! — Это дрова для камина, а не для вас, — парировал Пушкин. — И вообще, мириться приходят с чистыми руками и трезвой головой, а не врываются, как жандармы на обыск! — Я не врывался! Я хотел… я хотел вам кое-что сказать! — Говорите сейчас. Я слушаю. Бенкендорф открыл рот и закрыл. Все заранее заготовленные слова, все советы Жуковского, вылетели из головы. — Я… — выдавил он. — Я был неправ. На том балу. Я вёл себя как ревнивый дурак. Пушкин сложил руки на груди. — Дальше. — Я не имел права… следить за каждым вашим взглядом, но я… — голос Бенкендорфа дрогнул. — Я не могу иначе. Когда вы смотрите на кого-то другого, мне кажется, что ещё мгновение и вы осознаете, что связались не с тем! Пушкин молчал. Молчание длилось минуту, другую. — А оркестр? — вдруг спросил Пушкин. — А лошадь? А торт с кремом? Вы, Ваше Сиятельство, похоже, вообще не умеете делать ничего наполовину. — Я привык бить по площадям, — буркнул Бенкендорф. — То есть, если ревновать, то до скандала, а если мириться, то с оркестром? — в голосе Пушкина послышалась знакомая ироничная нотка. — Выходит, что так, — вздохнул Александр. Пушкин подошёл и поднял упавшую трость. Осмотрел её на предмет повреждений и поставил на место. — Садитесь, — кивнул он на стул. — Раз уж ворвались. Чай будете? Только предупреждаю, ромашковый. Никита! Самовар! Бенкендорф, не веря своему счастью, осторожно опустился на краешек стула. Он всё ещё был перепачкан пылью, его мундир съехал набок, но в глазах появился живой блеск. — Саша, — начал он тихо. — Молчите, — перебил его Пушкин, наливая чай. — Чай пить будем молча, а потом… потом расскажешь, откуда взялся этот абсурдный оркестр. Уверен, это очень интересная история. Бенкендорф улыбнулся. Впервые почти за месяц. За окном моросил холодный дождь, в камине потрескивали дрова, пахло ромашкой и чуть-чуть — петербургской сыростью. Мир, пусть и шаткий, был восстановлен. И больше никакие фрейлины, оркестры и трости не могли встать между ними. По крайней мере, до следующей ссоры.