Милый дом

Сумерки сгущаются, превращая окрестности в расплывчатую, серо-синюю тень. Дом, который Джеюн купил за бесценок, возвышается перед ним молчаливым склепом. Двухэтажная громада пыльно-серого цвета стоит на краю заросшего мхом участка. Шим смотрит на этот особняк и не чувствует ничего, кроме тяжёлой безысходности. Ни радости от покупки, ни облегчения, ни даже любопытства. Лишь пробирающее до костей осознание того, что теперь это место — его. Когда шатен подходит ближе, отрицать уже невозможно — тяжелый запах ударяет в нос. Воздух здесь давно сдох и начал разлагаться. Смердит так мерзотно, будто это место годами служило пристанищем для стаи бомжей. Запах тухлятины въедается в ноздри, оседает на языке тошнотворным привкусом. Горло судорожно сжимается спазмом. Желудок неприятно сводит, и ему кажется, что сейчас его действительно вывернет прямо здесь, на покосившемся крыльце этого проклятого дома. Он торопливо прижимает рукав куртки к лицу, закрывая рот и нос, и это немного помогает. — Чем так несёт? — раздражённо цедит он сквозь плотно сжатые зубы, утыкаясь плотнее в рукав. — Вот же чёрт… Я этого не вынесу. Шим толкает громоздкую, тяжёлую дверь. Петли протестующе скрипят и нехотя впускают. Желудок снова скручивает, и он всё же не выдерживает и блюёт в огромную вазу, стоящую прямо у входа. Джеюну становится окончательно нехорошо. И каким-то чудесным образом вонь уступает запаху пыли и железа, давая лёгким глоток более-менее нормального воздуха. — Похуй… — облегчённо выдыхает Джеюн. — Всё равно эта ваза занимает много места. Выброшу. Шим на ощупь шарит в кармане, достаёт телефон и включает фонарик. Луч света прорезает темноту, выхватывая из неё куски интерьера. Половицы под его ногами жалобно скрипят, отдаваясь протяжным эхом, которое прокатывается по пустому дому и возвращается назад с лёгкой задержкой. Джеюну кажется, что он здесь не один. Он останавливается. Возможно, какой-то бомж давно тут поселился и срёт прямо посреди прихожей, подтираясь шторами… — Здесь кто-то есть? — орёт Шим, не беспокоясь о том, что его могут услышать соседи, ведь ближайшие дома находятся слишком далеко, чтобы услышать его. В ответ звенящая тишина. Свет фонарика скользит по гостиной, выхватывая из темноты обрывки пространства — куски выцветших стен, облупившуюся краску, извилистые тени, которые тянутся по полу. Пыль кружится, вспыхивая мелкими серебристыми искрами. В самом центре гостиной возвышается массивный камин, сложенный из тёмного камня. Свет фонарика задерживается на тёмном зеве камина. Сначала Джеюну кажется, что внутри лежат обычные остатки старых дров. Но фонарь скользит дальше. И тогда он чётко видит, что это не дрова… Среди серой пепельной массы белеют тонкие, неровные останки. Несколько обглоданных костей беспорядочно разбросаны среди пепла. Джеюн невольно выдыхает, чувствуя, как мерзкий холодок скользит по позвоночнику. Фонарик в его руке дрожит, и луч света срывается, пляшет по стенам, снова возвращаясь к тёмной пасти камина. — Надеюсь, меня не ждёт такая же участь, — хмыкает Джеюн, усмехаясь собственной шутке. Он пытается не зацикливаться на увиденном, решает, что это останки какой-нибудь крупной птицы. Над камином висит треснувшая деревянная полка, на которой когда-то, вероятно, стояли фотографии или часы. Теперь там лишь толстый слой пыли. Его взгляд цепляется за серый диван и такие же кресла. Он продолжает осматривать первый этаж. Невзрачная маленькая кухня его не радует. Ванная оказывается неожиданно просторной и чистой. Плитка, стены, шкафчики — всё выдержано в тех же серых оттенках. У хозяина дома, видимо, была болезненная привязанность к этому цвету. — Безвкусица какая… — бросает Шим, проводя взглядом по гладким поверхностям.— Хотя могло быть и хуже. На первом этаже он больше ничего не находит. Только большой серый шкаф, доверху набитый старыми книгами, корешки которых покрыты слоем пыли. И ещё одну вещь… Небольшую серебряную статуэтку оленя. Она стоит на полке так, словно за ним наблюдают. Шим задерживает на ней взгляд. Почему-то эта вещь оставляет внутри неприятный осадок. На втором этаже его встречает коридор, уходящий вглубь дома. На этом этаже почему-то становится прохладнее. Джеюн чувствует, как неприятный холодок медленно пробирается под кожу. Наверное, просто вечерний воздух. Одна из дверей не поддаётся. Ручка даже не двигается. И сама дверь выглядит подозрительно. Она темнее остальных. Шим задерживает на ней взгляд и пожимает плечами. — Ладно, — бормочет он, — вскрою позже. Вторая дверь открывается без сопротивления. Комната за ней оказывается спальней: широкая кровать из грубого серого дерева, две такие же тумбы по бокам, пустой шкаф. И снова — ни одного зеркала. Почему-то именно это начинает раздражать сильнее всего. В голове верещит запоздалая мысль: возможно, это была плохая идея — бросить всё и приехать в эту глушь, в дом, который он даже не видел своими глазами. Но, если быть честным с самим собой, к тому моменту ему уже было всё равно. Началось всё с глупых игровых автоматов. Вскоре он узнал, что можно делать ставки… Джеюн помнил десятки вечеров, когда сидел перед экраном, сжимая телефон так, будто от силы его пальцев зависел исход матча. Он был уверен, что в этот раз «Барселона» точно выиграет. Ему всегда казалось, что он чувствует игру. Что понимает её лучше других. Что видит закономерности, которые ускользают от остальных. Каждое поражение казалось случайностью. Каждая победа — доказательством его правоты. Поэтому он продолжал ставить. Когда закончились собственные деньги, он занял у друзей. Когда стало неловко занимать у друзей — занял у родственников. Он убеждал себя, что это последний раз. Что всё вернёт после следующего матча. Но следующего матча всегда оказывалось недостаточно. Долги росли, как плесень в тёмной комнате... Он продал квартиру в центре города. Квартиру, которую когда-то покупал с гордостью, представляя себе взрослую жизнь. Потом он потерял машину. Последние месяцы он фактически жил в ней. Спал на заднем сиденье, укрываясь старым пледом, парковался в тёмных дворах, чтобы не привлекать внимания. И всё равно продолжал ставить… В конце концов не осталось ничего, остались только долги. Стыд тоже оказался удивительно тяжёлым чувством. Он не мог смотреть в глаза людям, у которых занимал деньги. Не мог отвечать на сообщения. В какой-то момент город стал для него слишком тесным для всех его ошибок. Поэтому он просто собрал остатки денег, которые у него ещё были, открыл сайт с объявлениями о продаже недвижимости и нашёл этот дом. Ему казалось, что он просто плывёт по течению собственной жизни, как щепка в грязной воде. Если бы его тогда спросили, чего он хочет, он бы, наверное, честно ответил: исчезнуть. И, возможно, именно поэтому этот дом, мрачный и молчаливый, стоящий на краю пустоты, показался ему подходящим местом. Осмотрев оба этажа, Джеюн выходит наружу. Свежий воздух должен был принести облегчение, но вместо этого в ноздри снова забивается та самая невыносимая вонь. Он морщится, проводит ладонью по лицу и спускается с крыльца. На ночь он здесь не останется. Ни за что. Джейк садится на свой арендованный байк. Двигатель рычит. Он бросает быстрый взгляд на дом. Серые стены уже тонут в сумерках, а тёмные окна, как пустые глазницы, смотрят в ответ… Завтра. Завтра при дневном свете всё будет выглядеть иначе. Он купит чистящие средства, инструменты, откроет окна, выветрит эту чёртову вонь и приведёт дом в порядок. Сегодня он хочет переночевать в ближайшем мотеле. *** Первые дни в новом доме прошли в пыльной суете. Шим приводил в порядок участок, косил запущенную траву, сгребал мусор, вытаскивал из углов многолетнюю грязь. Драил окна, полы, потолки, стены — всё подряд, лишь бы вытравить из дома ту въевшуюся в доски вонь. Глядя на постепенно очищающийся дом, он чувствовал удовлетворение. Немного подумав, серебряную статуэтку он переставил на каминную полку. Металл за годы потускнел, но всё ещё ловил лучи заходящего солнца и поблёскивал в лучах солнца. Джеюн взял её в руки. Тяжёлая. Сделана на совесть. — Продам, если понадобится. На следующий день, вернувшись из магазина с пакетами и коробкой инструментов, он бросает взгляд на камин — и удивляется. Статуэтка… Вчерашний тусклый серебряный блеск сменился густым, глянцевым красным. — Что за хуйня? — распахивает глаза Джеюн. — Только ведь подумал, что можно её продать… Чёртова китайская подделка, — чертыхается он. — Окислилась, наверное. Он даже фотографирует её на телефон, чтобы сравнить с другим снимком. Но на фото трёхдневной давности олень уже был красным. Джеюн долго смотрит на экран. Он точно помнил серебряный блеск. Помнил холодный металлический оттенок. Что за бред… Возможно, он просто перепутал из-за стресса. — Я просто устал, — усмехается шатен. — Надо бы отдохнуть. Странность повторяется через два дня. Разбирая купленные вещи, он обнаруживает, что один из его носков — самый обычный, тёмно-серый — уже насыщенно-бордовый. Не выцвел, не окрасился пятнами. Он глубокого красного цвета. — Я просто забыл про эти носки... Наверное, случайно положили в магазине. Джеюн впервые запирает дверь спальни изнутри. Щелчок замка обнадёживает. Но спокойнее от этого не становится. Где-то на границе между сном и явью ему начинает казаться, что он не один… Чья-то горячая ладонь медленно скользит по простыне рядом с его телом, ползёт вверх по боку, задерживается на талии и нагло ложится на ягодицу. Джеюн дёргается и резко просыпается, хватая ртом воздух. Комната тёмная и пустая. Он долго лежит, вслушиваясь в собственное сердцебиение, и нервно бросает в темноту: — Похоже, это уже последствия недотраха. Но когда он переворачивается на другой бок, чтобы снова уснуть, улыбка сползает, потому что простыня по-прежнему тёплая, словно на ней только что кто-то лежал. Утром Шим чувствует пульсирующую головную боль и будто кто-то целует его в висок, но он списывает всё на недосып. Шатен спускается вниз, чтобы приготовить себе завтрак, и замечает на столе дымящуюся чашку кофе. Чашка и блюдце красного цвета. — Что происходит?.. У меня какие-то провалы в памяти в последнее время. Странности продолжаются… Ещё вчера ковёр в гостиной был коричневым, с замысловатым восточным узором. Джеюн даже пылесосил его, проклиная старую ткань за въевшуюся грязь. Сейчас же ковёр исчез, словно его смыло кровавой волной, оставив полотно цвета засохшей крови. Шим стоит, не в силах сделать шаг. В висках стучит от абсурдности ситуации. Неужели, пока он спит, кто-то вторгается в дом и портит его вещи? В панике он едет в ближайший полицейский участок. Местный участковый, широкоплечий мужчина с зелёными глазами, слушает его без особого энтузиазма. — Значит, статуэтка поменяла цвет, носки тоже, и ковёр? — повторяет он, глядя на Джейка поверх очков. — И всё это… за эту неделю? — Вы мне не верите? — Послушайте, Шим Джеюн, — участковый вздыхает. — Этот дом… у него дурная слава. Старый хозяин просто свихнулся. Вы, может, слишком близко к сердцу всё принимаете… Вам бы обратиться к психиатру. Джеюн выходит из участка с ощущением, что ему действительно стоит обратиться к мозгоправу. Если он сходит с ума — ему нужны доказательства. Если нет — ему нужны ответы. И ответы мог дать только один человек. Старая лечебница находилась в нескольких часах езды — белое здание за высоким забором, окружённое выжженной травой и редкими елями. Джеюн остановил мотоцикл и долго сидел, глядя на фасад. Где-то там, за этими стенами, есть человек, который когда-то стоял в его доме. Который, возможно, тоже видел, как вещи меняют цвет. — К пациенту вас не пустят, — говорит женщина за стойкой, не поднимая глаз. — Посещения ограничены. — Мне нужно с ним поговорить, — Джеюн сжимает пальцы так, что белеют костяшки. — Это очень важно. — Ли Хисын не разговаривает, — недовольно добавляет она, — уже больше года. — Но… — Простите, нет. Его провожают к выходу с той же вежливостью, с какой обычно выпроваживают человека, которому на самом деле уже указали дорогу куда подальше. Оказавшись на улице, Джеюн задерживается у ступеней и поднимает взгляд на окна здания. За стеклом стоит парень с серебряными волосами. Псих смотрит прямо на него безумными глазами, а затем расплывается в жуткой широченной улыбке. По телу Джеюна прокатывается мерзкая волна мурашек. Возможно, это и есть тот, кого он искал? Джеюн резко разворачивается и пытается снова зайти в здание. Но грубая ладонь охранника упирается в грудь и толкает назад. — Проваливай домой, парень. Шим вскидывает голову, снова смотрит в окно... Сероволосого там уже нет. Измотанный после долгой дороги, Джеюн возвращается домой ни с чем. Внутри всё ноет. Может, он действительно сходит с ума. Может, всё это — игра уставшего мозга, перегретого стрессом. Ему снова снится сон. Но даже во сне Джеюн понимает — этот сон слишком реальный. Он чувствует чужое дыхание у своего уха, как кто-то напевает песню. Это голос сероволосого психа, которого он видел в окне лечебницы. Он поёт ангельским голосом. Песня льётся тягуче, заполняя пустоту в душе. Джеюн не понимает ни слова. Но голос настолько красивый, что от него пылает грудь. Каждый звук проходит сквозь дрожащее тело Джеюна. Он чувствует его в рёбрах, в горле, в кончиках пальцев. Песня не звучит в ушах — она звучит внутри него. Он стоит в каком-то бесконечном тёмном пространстве. Ни стен, ни потолка, ни пола — только темнота и этот чарующий голос. Джеюн чувствует, как кто-то подходит к нему со спины. Он чувствует дыхание у самого уха. Горячие губы касаются его кожи, томный шёпот проникает прямо в сознание: — Ты мое спасение, милый. Джеюн хочет обернуться, но не может. Тело не принадлежит ему. Чужие властные руки смыкаются вокруг его талии, прижимая к груди. Сердце Джеюна начинает биться быстрее. Это не сон. И вдруг тот, кто держит его, разворачивает Шима к себе. Перед ним тот самый псих. Серебряные волосы падают на бледный лоб, глаза блестят в темноте, странные и бездонные, такие, какими он их запомнил. В них нет безумия — только болезненная тоска. Хисын смотрит на него так, словно нашёл то, что искал очень долго. И прежде чем Джеюн успевает закричать, губы Хисына касаются его губ. Он осыпает его быстрыми, горячими поцелуями — лоб, виски, скулы, уголки губ — пытаясь убедить Джеюна в том, что ему нечего бояться. — Пожалуйста… — шепчет Хисын, его ангельский голос дрожит. — Помоги мне… Его лоб касается лба Джеюна. — Помоги мне… — умоляюще повторяет сероволосый. — Я так долго ждал тебя. И в этот момент Джеюну кажется, что стены дома дышат вместе с ним… Но внезапно его голова тяжелеет, и он просыпается, понимая, что это всего лишь безумно странный сон. — Душ, — шепчет он. — Мне нужен холодный душ. Он раздевается, ощущая на коже неприятное чувство, будто на него смотрят. Это не впервые. Уже несколько вечеров подряд, едва он заходит в ванную, затылок начинает покалывать тем особым холодком, который появляется только тогда, когда взгляд чужих глаз задерживается на твоей спине. Джеюн старается не оборачиваться. Он давно решил, что это всего лишь нервы, усталость и пустой дом, в котором каждый звук кажется громче, чем есть на самом деле. Он открывает кран. Старые трубы внутри стен сразу откликаются противным кашлем. Где-то в стене прокатывается металлический стон, вода в трубах начинает своё движение. — Надо будет заменить, когда появятся деньги, — бормочет Шим вполголоса, больше для того, чтобы услышать хоть какой-то человеческий звук. Он становится под лейку и закрывает глаза. Тёплая струя воды падает на плечи, скользит по шее и груди, смывая усталость сумбурного дня. Несколько секунд он просто стоит, позволяя воде стекать по телу, чувствуя, как постепенно расслабляются напряжённые мышцы. И вдруг сквозь привычный запах старой сантехники пробивается другой. Резкий и тяжёлый. Сладковато-металлический. Запах, который невозможно перепутать. Джеюн распахивает глаза. Он не понимает, что происходит. Мозг упрямо отказывается складывать картину в одно целое, защищая его от слишком очевидного ответа… Из душевой лейки льётся густая тёмно-красная кровь. Багряные потоки скользят по телу шатена, собираются у ног и начинают заполнять дно ванны, расползаясь по белой эмали тёмными разводами. — Отче наш, сущий на небесах… — судорожно шепчут губы Джеюна, пока на трясущихся ногах он накидывает на себя халат, — да святится имя Твое; да придет Царствие Твое; да будет воля Твоя и на земле, как на небе… Он бежит к двери и жалобно ревёт во всё горло, когда обнаруживает, что она заперта: — Откройте! — ударяет кулаком по дереву. — Пожалуйста… Господи, помоги… Плеск густой жидкости о края ванны оглушает. Кровь падает сверху нескончаемыми потоками, уже не просто стекает, она заполняет пространство. Уровень поднимается на глазах. Шим чувствует, как иглы паники проходятся по телу, парализуя руки. Плечо с размаху врезается в дерево. — Чёрт подери! — рычит он сквозь зубы. — Откройся… прошу тебя! Он отступает и снова ударяет плечом. Дерево трещит, по поверхности проступает паутина трещин, но дверь остаётся на месте, кто-то или что-то с другой стороны держит её. Кровь тем временем продолжает прибывать. Она уже достигает его икр, мерзко колышется вокруг ног. Его начинает мутить. — Это не по-настоящему, — бормочет Джеюн, задыхаясь и зажмуриваясь от страха. — Это не по-настоящему! Он собирает остатки сил и бьёт босой ногой. Раздаётся хруст… Дверь распахивается. Джейк вываливается в коридор, скользя и хватаясь за стены. Он бежит сломя голову… И тут де замирает от парализующего ужаса. Насыщенный багровый цвет покрывает обои, потолок, перила лестницы. Краска — или кровь — блестит в тусклом свете люстры. Пол под ногами липкий. Запах железа висит в воздухе так ярко, что невозможно дышать. Шим смотрит на свои руки. Абсолютно сухие. Никакой крови. Ванная за его спиной белая. Пустая. Из крана капает прозрачная вода. Его разум играет с ним в злые игры. — Нет… — шепчет он. — Я не сошёл с ума… Шим не станет здесь ночевать. Он не останется здесь ни на секунду. Не будет ждать, пока дом решит перекрасить его самого. Это место гнилое! И оно методично сводит его с ума. Он бросается в спальню, хватает сумку и запихивает в неё самые необходимые вещи. — Я ухожу, — истерично сообщает он стенам, сам не понимая зачем. — Слышишь? Ты меня не удержишь. Ему кажется, что цвет на полу становится темнее. Кровавая лужа медленно подбирается к его ногам. Дом не хочет, чтобы он уходил. Шим теряет равновесие на ровном месте и падает. Он начинает ползти по лестницам, раздирая ладони о дерево. Входная дверь оказывается намертво заперта. Джеюн наваливается на неё всем телом, но она остаётся каменным изваянием. В звенящей тишине он слышит шаги прямо позади себя. Воздух в прихожей становится тяжёлым. Тот самый металлический запах, который уже преследовал его раньше, теперь кажется удушающим. Красный цвет, растёкшийся по стенам, тянется к центру комнаты, сгущаясь, собираясь в точке напротив него. Джеюн не сразу понимает, что видит: это непонятный сгусток кровавого цвета, более насыщенный, чем остальное. А потом из него проступает высокий силуэт. Он смотрит, не в силах отвести взгляд. Его волосы — густые, спутанные — того самого кроваво-красного оттенка, который дом так настойчиво навязывал всему вокруг. Они кажутся кричащими на фоне бледного лица. Глаза — чёрные, бездонные, наполненные такой бесконечной печалью, что Джеюну становится до ужаса не по себе. Он понимает, что перед ним стоит тот самый безумец. Но не тот, кого он видел в клинике. Не серебряноволосый. Этот соткан из той самой крови, которой пропитался дом. Хозяин дома стоит босиком на полу. Его ступни касаются старых досок, и там, где он ступает, дерево темнеет, окрашиваясь кровью. Он не издаёт ни звука. Только пристально смотрит на Шима и протягивает руку. — Кто ты?.. — дрожащим голосом спрашивает Джеюн, находясь на грани собственного сознания. Он не собирается принимать чужую помощь, оставаясь на полу. Сущность молчит. Только смотрит. Смотрит так, будто знает о Шиме всё — каждую слабость и порок. — Ты… ты тот самый хозяин этого дома? Красноволосый кивает. Тень его улыбки растекается по бледному лицу. — Как тебя зовут? — спрашивает Шим, и собственный голос кажется жалким. Он и сам не понимает, зачем продолжает этот разговор. Вопросы возникают сами собой, насильно поднимаясь из глубины сознания. И самое странное — уходить отсюда ему больше не хочется. Не после всего, что он видел. Не после крови, ужаса и безумия этого дома. Почему-то рядом с этим печальным существом ему становится хорошо. — Эван, — ответ растекается по комнате, касается стен, пола, потолка, вибрирует в воздухе, как далёкий колокол, звук которого проникает прямо в грудь. От этого голоса у Джеюна болезненно сжимается сердце. — Ты же поможешь мне? — измученно просит Эван с надеждой в глазах. — Не бойся, возьми меня за руку. — Я… — Джеюн теряется, но хватается за протянутую ладонь. Руку простреливает жаром. Слова путаются, мысли рассыпаются, словно кто-то внутри него осторожно перебирает их пальцами. — Но чем? Эван делает шаг ближе, бережно держа его руку. Теперь их разделяет всего несколько сантиметров, и Джеюн понимает, что от этого существа исходит странный магнетизм. В Шиме разом отключается весь страх, и всё внутри кричит о том, что ему нужно помочь Эвану. — Скажи, что отпускаешь меня, — красноволосый ласково улыбается, склоняет голову и касается губами лба Джеюна. — Давай, милый, просто скажи это. — Я… не понимаю, — Шим хмурится и нервно сглатывает. Почему-то всё в нём вопит подчиниться просьбе. — Кто ты?.. Эван отстраняется и смотрит в потолок, глубоко вбирая лёгкими воздух. И в этой короткой заминке весь дом замирает вместе с ним. Когда он опускает взгляд на Шима, в его глазах такая глубокая, изматывающая тоска, что у Джеюна внутри что-то болезненно сжимается. — Я всего лишь заблудшая душа. Помоги мне обрести покой… — молит он, сверкая рубиновыми зрачками. — Я прошу тебя… отпусти меня. — Я отпускаю... — Джейк сам не понимает, как подчиняется. Он произносит то, что так сильно желал Эван. — Я отпускаю тебя. Эван отшатывается так резко, словно эти слова ударили его в грудь. В его глазах вспыхивает неподдельное потрясение. И именно тогда Джеюн замечает странное мерцание в его багровых волосах. Багряный цвет, густой и тёмный, как свежая кровь, начинает тускнеть. Пряди бледнеют и становятся ослепительно серебряными, сквозь них просачивается сам свет стен. Весь дом светится. Старые стены наполняются сиянием, пыль в воздухе вспыхивает серебряными искрами, и даже половицы под ногами дышат светом. Эван поворачивается к двери и начинает уходить. За ним по полу растекается шлейф расплавленного металла. — Эван… — голос Джеюна дрожит. — Эван, подожди! Шим перестаёт слышать собственное дыхание. Пространство вспыхивает ослепительным красным светом. Он режет глаза, как самый настоящий огонь. Красный не просто освещает комнату, он просачивается в неё, заливает стены, пол, потолок. Тени вытягиваются, пытаются уползти. Джеюн инстинктивно зажмуривается. Сердце бешено колотится в груди. Ему кажется, что удары слышны во всей комнате, как если бы сердце били о сырую землю могилы. Он открывает глаза — и столбенеет. Перед ним стоит он сам. Фигура словно вырезана из густого красного пламени. Те же глаза. Тот же прямой нос. Те же пухлые губы. И тот самый взгляд, который Джеюн каждое утро видит в зеркале — усталый, печальный и бесконечно знакомый. Только волосы… оттенка венозной крови. Существо смотрит на него невероятно тоскливо. Его губы медленно раздвигаются. Изнутри рта виднеется что-то тёмное, не принадлежащая человеческому телу. — Меня зовут Джейк, — вместе со словами он выплёвывает изо рта статуэтку в виде собаки. Джеюн хватает себя за голову. Пальцы вплетаются в серебряные волосы, которые он начинает на себе рвать от отчаяния обрамленного ужасом. Когда Шим снова поднимает взгляд, двойник всё ещё стоит перед ним. Но теперь выражение его лица изменилось. Тоски как и не было. А на губах зубастая улыбка, слишком широкая для человеческого лица.