«Аддикция» по Скиннеру

>───⇌••⇋───<

Антон шлепал по лужам, нарочно игнорируя недовольные взгляды прохожих, до которых, к их несчастью, долетали капли грязи. Пока еще учеба не успела нагнуть своим неподъемным весом, Антон предпочел довольствоваться всем тем, что с наступлением холодов не будет иметь никакого смысла: прохладным ветерком, что колышет кончики волос, небольшими лужицам под ногами, в которые так приятно с прыжком опустить кроссовок в ожидании брызгов, и, словно лотерейный билет, выбирать, какой сухой лист громче хрустнет под подошвой. В этот момент хотелось верить, что столь непостоянное явление, как настроение студента, которое напрямую зависит от расположения духа преподавателей, продержится на уровне «чуть лучше, чем неплохо» хотя бы до середины учебного дня. И Антону удалось стойко продержаться до последней пары: он скользил между рядов парт к одной из последних, за которой уже виднелась знакомая макушка одногруппника, когда из-за спины в аудитории, наполненной затихающимся гомоном, раздался глубокий бархатный голос с приятной легкой хрипотцой: — Итак, всех приветствую. — Новый преподаватель по «Социальной психологии» поправил висящий на кожаном кресле пиджак и придирчиво стряхнул с его плеч невидимые пылинки. — К вашему сожалению, я не терплю халатности и посредственности. Не изъявите желание работать, — рука профессора, лишенная всякой резкости, взмыла в воздухе и указала на вход аудитории, в котором застыл опоздавший студент, пригвожденный к месту тяжелым взглядом голубых глаз. Они недобро сверкнули, но вскоре метнулись обратно к присутствующим, — дверь там. В аудитории вмиг повисла тишина. Казалось, особо впечатлительные девчонки и вовсе перестали дышать. Никто от греха подальше не рискнул действовать на нервы столь требовательному преподавателю пустой болтовней. Антон повернулся к сидящему рядом приятелю, чтобы обменяться многозначительными взглядами, — это тот новый который? Не думал, что такой молодой таким демоном во плоти окажется, — шепотом все же поделился своими впечатлениями он, когда убедился, что преподаватель отвернулся к кафедре, чтобы включить презентацию. Однако ответа от одногруппника не последовало. Антон проследил за его взглядом и наткнулся на немилое выражение лица преподавателя, адресованное лично ему. Антон же остался невозмутимым, мол, нечего подслушивать. Видимо, убедившись, что непоседливый студент в следующий раз предпочтет придержать беспокойный язык за зубами, преподаватель вернулся обратно к теме лекции, что была выведена на титульном слайде презентации. Антон же не выразил ни капли раскаяния, как говорится, правда глаза колет.

>───⇌••⇋───<

Казалось, время тянется, словно вязкая смола, донельзя медленно: каждая пройденная минута ощущается, как целых десять. Антон с усилием концентрировался на слайдах, что были от начала и до конца исписаны мелким текстом и лишь изредка разбавлялись небольшими схемами и графиками. Приглушенный голос преподавателя, на редкость нудная вводная лекция, гробовая тишина в аудитории действовали как колыбельная в конце учебного дня.  Когда середина лекции была пройдена и сопротивляться овладевающему телом сну стало невыносимо, Антон подпер ладонью лицо и блаженно прикрыл глаза, позволяя себе хотя бы ненадолго забыться сном. Тело словно потяжелело и провалилось в небытие, а сразу после за ним полетело и сознание, унося с собой последние ощущения действительности. Однако продлилась сладостная дремота, как показалось самому Антону, не больше пяти минут: над самым ухом раздался тот самый убаюкивающий бархатный голос, но теперь с отчетливыми стальными нотками: — Фамилия. — Не вопрос, а, скорее, приказ вырвал Антона из полудремы, заставив его встрепенуться. — Шастун, — беззаботно выдал Антон, устало потягиваясь. — Прекрасно, — елейно произнес он, — Шастун, поделитесь, каково ваше толкование теории оперантного обусловливания Скиннера? — Сталь в голосе преподавателя окрепла, а от приятной бархатистости не осталось ни следа. — Суть теории заключается в формировании и регулировании поведения человека последствиями. То есть любое действие, за которым следует вознаграждение, становится более вероятным, а действие, за которым следует наказание, становится менее вероятным, — выдал Антон без какого-либо замешательства. Он встретился с изучающим взглядом голубых глаз, что безотрывно следили за ним по меньшей мере последние пять минут. Однако в ответ получил лишь короткий и сдержанный кивок. Было сложно понять, выражал ли этот кивок удовлетворение ответом Антона или скорее разочарование от ожидания чего-то более фееричного. Преподаватель развернулся и твердой походкой удалился обратно к кафедре. Его спина, застывшая безупречной вертикалью, создавала впечатление некой отрешенности, безучастности, словно внутри тела был острый кол, который не позволял согнуться даже под натиском собственных эмоций, а иногда, вероятно, выступал и в роли бича грядущего возмездия для студентов, потревоживших его душевное равновесие. Молитвы Антона были услышаны, и долгожданный конец лекции все-таки настал. Антон собрал разбросанные по парте ручку и блокнот в сумку. Со стороны его движения, вероятно, выглядели практически медитативными, как будто он наслаждался этим умиротворяющим процессом. И в какой-то степени это действительно было так. Однако истинная причина заключалась в том, что Антон устал до изнеможения, так что сил на более энергичные сборы вовсе не осталось. Да, желание как можно скорее покинуть стены универа и оказаться в своей теплой постели давило на плечи с каждой прошедшей секундой все сильнее, но и крылья за спиной не растило. Встав со стула, ноги налились привычной тяжестью, словно свинцом, а в глазах заиграли мелкие звездочки. Антон поплелся к выходу, но, проходя мимо кафедры, его остановил уже узнаваемый голос: — Шастун, задержитесь на минуту. Антон развернулся на пятках и той же вымученной походкой вернулся назад, к преподавателю, чье имя он, на удивление, так и не узнал даже к концу лекции. — Ваш ответ на мой вопрос, — начал он, и его голос теперь звучал тише, едва различимым эхом разносясь по аудитории, — буквален. Лишен... интерпретации. Вы процитировали учебник, но не подумали. Меня интересует не то, что вы прочитали, а то, что вы поняли. Он сделал небольшую паузу, будто давая словам просочиться в сознание Антона, который в это время стоял, замерев на месте со смесью красноречивого замешательства и глубокого ступора, что легко читались на его лице. — Скиннер говорил о последствиях, формирующих поведение. Так скажите мне, — преподаватель слегка склонил голову набок, и в уголках его губ дрогнул призрак чего-то, что отдаленно напоминало насмешку. — Каковы, по-вашему, будут последствия, если вы и дальше будете давать мне такие поверхностные ответы? И каковы они будут, если решитесь копнуть глубже? Терпение Антона подходило к концу, а желание продолжать беседу, прощаясь, махало белым платочком. Несколько долгих секунд он восстанавливал потяжелевшее дыхание. — При всем уважении, — Антон скрестил руки на груди, добавив своей позе более стойкий вид, — но я считаю свой ответ более чем достаточным для одной из общих гуманитарных дисциплин на моем факультете. — Слова сорвались с языка четко и более дерзко, чем он планировал. Но, впрочем, стыда за сказанное он не испытывал. — «Общая гуманитарная дисциплина», — медленно повторил он. В его тоне зазвучала знакомая сталь, которая, как показалось Антону, вероятно, стала неотъемлемой частью его образа. — Шастун, вы находитесь на моем продвинутом курсе. Здесь нет «общих дисциплин». Здесь есть только психология. И я. — Преподаватель сделал уверенный шаг вперед, словно хищник, играющий с добычей. В нос Антону ударил аромат тяжелого парфюма: не слишком навязчивый, но подходящий этой давящей и уничижающей натуре профессора. — Ваше раздражение понятно. Оно даже предсказуемо. Но оно вам не поможет. Вы хотите, чтобы я снизил планку? Пожалуйста. Дверь там. — Он кивнул в сторону выхода, давая понять, что останется непреклонным. — Но если вы решите остаться... то готовьтесь. Потому что я вижу потенциал, который вы сами в себе отрицаете. И мне... невыносимо тоскливо наблюдать, как талант прячется за посредственностью. Антон все еще оставался неподвижным, смотря точно в глаза напротив и без особого труда находя в них… скорее плещущуюся забаву, нежели ту тоску, о которой шла речь. Антон тряхнул головой, словно отгоняя от себя назойливое желание ввязаться в открытый спор. — У меня нет цели развлекать вас своими познаниями. А также я считаю ваше замечание абсолютно некорректными. — Терпение трещало по швам, его едва ли хватало пережить лишнюю секунду пребывания в душной аудитории. Антон сделал глубокий вдох, пытаясь удержать остатки самообладания. — Надеюсь, в дальнейшем нам удастся избежать подобных душеспасительных бесед. — Антон, наконец отступив, развернулся в сторону выхода из аудитории и быстрыми шагами добрался до двери. — Всего доброго, — бросил он, протягивая руку к двери. Он чувствовал спиной этот прожигающий, голодный взгляд. Захотелось скрыться, исчезнуть, лишь бы не ощущать его каждой клеткой своего тела. — Надежда, Шастун, — раздалось позади Антона, заставляя руку повиснуть в воздухе, — это не стратегия. Это когнитивное искажение. — Тишину аудитории резал тихий, но отчетливый звук удаляющихся шагов, доносящихся из глубины коридора. Антону вдруг представилось, что это он идет или даже бежит, сломя голову, подальше от универа, от одногруппников, от самого себя, от него. Рука сама собой накрыла дверную металлическую ручку, прохлада которой привела в чувства, отрезвила и придала сил не поддаться пригвождающему к месту голосу. — До среды. Приходите подготовленным. Мне стало... любопытно. Пальцы сжали ручку двери до побеления. Обычное раздражение, кое он испытывал регулярно, сменилось кипящей яростью, вызвать которую удавалось далеко не каждому. — Псих, — констатировал Антон, одними губами произнеся предположительный «диагноз», прежде чем вышел из аудитории. Спустя десяток тяжелых шагов разбушевавшиеся эмоции притупились, уступив место хладнокровному анализу: чем он так привлек внимание столь назойливого преподавателя? Какое действие повлекло за собой такие последствия? Неужели все началось еще с едва различимого шепота в начале пары? Но ведь много кто еще мог перешептываться. Или, быть может, отправной точкой был сон в самый разгар лекции? Но ведь и заснуть тоже мог кто угодно. Антон устало плелся по коридору. Казалось, разговор с преподавателем и последовавшие за ним тяжелые мысли высосали из него последние силы. Но несмотря на свое желание оказаться как можно скорее и как можно дальше от универа, Антон замедлил шаг и достал телефон, чтобы узнать, как этого «психа» приблизительно лет тридцать назад прозвали отец и мать. «Попов Арсений Сергеевич» — было напечатано мелким шрифтом на фотографии бумажки с расписанием. Для себя Антон решил, что имя подходит как нельзя кстати. Немного пафосное и запоминающееся. «Попов» — сразу выдает статус и то, как человек несет себя в люди. Антон для себя решил, что все сходится. Абсолютно точно властолюбие.

>───⇌••⇋───<

Этим же днем Антоном было принято окончательное решение сделать упор лишь на профильные дисциплины, а к остальным прикладывать сил ровно столько, сколько требуется для отметки «хорошо». Однако личный интерес к дисциплине Арсения Сергеевича у Антона никуда не пропал. Он все так же читал рекомендованную литературу, но исключительно ради себя и своего интереса. Поэтому можно сказать, что на следующую лекцию Антон пришел «подготовленным», что в какой-то степени вызывало внутренний диссонанс: он все же последовал наставлениям Арсения Сергеевича, и в данном случае это было сродни унижению. Антон занял ту же парту, поприветствовав одногруппника, пока Арсений Сергеевич был увлечен подготовкой презентации к началу лекции или, быть может, собственным отражением на белой маркерной доске. Что-то Антону подсказывало, что все-таки второй вариант более вероятен, иначе объяснить пристальный взгляд Арсения Сергеевича было сложно. — Всех приветствую, перейдем сразу к теме лекции, а точнее к продолжению оперантного обусловливания Скиннера. — Хлопнув в ладоши, начал Арсений Сергеевич будничным тоном. Гомон, стоящий в аудитории, быстро стих, позволяя его голосу отскакивать от стен и со свистом влетать в головы студентов, беспорядочно отпечатывая в памяти произнесенные слова. Арсений Сергеевич топтался у кафедры, изредка наводя лазерную указку на презентацию, подмечая «особо важные тезисы, которые было бы неплохо перенести в свои записи». В такие моменты Антон вздрагивал всем телом, слух вновь становился острым, а мутнеющий взгляд прояснялся. В руках внезапно оказывалась ручка, а на парте — открытая тетрадь, на строчках которой угадывались те самые тезисы. Он словил себя на осознании, что, какой бы интересной ни была информация, ей не удастся пробиться к сознанию студента из-за опускающегося шлагбаума в виде тягучего, менторского тона преподавателя. Совсем скоро Антон окончательно потерял связь с действительностью. Его веки все тяжелели с каждой секундой, вот-вот норовя прикрыть глаза окончательно, услужливо отгородив от ненужной суеты. В какой-то момент — в какой именно, Антон сказать не мог, ведь уже давно находился в состоянии, далеком от осознанного, — в аудитории воцарилась несвойственная ей оглушительная тишина. Она ощущалась давящей, сжимающей легкие, заставляя сердцебиение на долю секунды участиться, а веки затрепетать. В локте раздалась легкая боль от любезного удара неравнодушного соседа по парте. Антон едва заметно встрепенулся, опустив голову, чтобы не было видно прикрытых век. Над ухом раздался знакомый голос, однако уловить суть сказанного Антон не успел, да и это оказалось бессмысленным: Арсений Сергеевич обращался к одногруппнику. Ответом ему было тишина, сопровождаемая стрекотанием кузнечиков и нервным дыханием слишком драматизирующих студентов. Вздохнув, Арсений Сергеевич на доли секунды прикрыл глаза, словно общество нерадивых студентов было ему в тягость и лишало остатков жизненных сил. — Теория Скиннера исключает подражание. Но вот вы, Шастун, видите, как я… порицаю, — для себя Антон решил, что «унижаю» точнее бы описывало методы преподавания Арсения Сергеевича, — вашего соседа за неверный ответ. Объясните, с точки зрения Альберта Бандуры, какой процесс сейчас в вас происходит. Что определяет, станете ли вы в следующий раз избегать моего вопроса или, наоборот, активно пытаться на него ответить? — Арсений Сергеевич вновь принял позу надзирателя: скрестил руки на груди и прожигающим, уничижающим взглядом пронзил напоследок одногруппника, а после и самого Антона. — Согласно Бандуре, я сейчас прохожу этап викарного подкрепления. Я наблюдаю за последствиями действий моего соседа. Если его порицание, — Антон сделал небольшой акцент, словно выражая свое несогласие с формулировкой, — воспринимается мной как наказание, у меня формируется ожидание подобных последствий для себя. Это может привести к воспрещающему торможению — я буду избегать ваших вопросов, чтобы избежать той же участи, хотя, — его голос стал заметно тише, более задумчивым, будто рассуждал он скорее для самого себя, нежели для навострившей уши публики, — более чем уверен, что со мной подобное маловероятно произойдет. — Самоуверенность, Шастун, это еще одна разновидность когнитивного искажения. — На выдохе бросил Арсений Сергеевич, возвращаясь к кафедре, чтобы продолжить лекцию, но был прерван оповещением о конце занятия. — Что ж, до следующей среды. — Бросил он и отвернулся к стопке своих бумажек. Казалось, Арсений Сергеевич слишком увлечен перебиранием работ других групп, но все же, стоя спиной к покидающим аудиторию студентам, смог вычислить в этом потоке Антона, — Шастун, задержитесь, пожалуйста. Антон устало вздохнул, но все же повиновался просьбе. Неспешной походкой он приблизился к кафедре Арсения Сергеевича, остановившись на почтительном расстоянии.  Арсений Сергеевич отложил в сторону стопку и, удостоив Антона чести видеть свое лицо, а не спину, уперся ладонями в поверхность кафедры позади себя. — Блестяще, Шастун, — его голос стих. — Вы вновь искусно препарировали теорию Бандуры и аккуратно разложили ее передо мной. Но я задал вопрос не о гипотетическом студенте. Я задал вопрос о вас. Вы говорите о внутреннем локусе контроля и потребности в доминировании как об абстрактных переменных. Но давайте заглянем за эту академическую ширму. Вы стоите здесь и, не моргнув глазом, анализируете механизм унижения. Почему? Потому что вы уверены, что эта участь вас не постигнет. Так какой же когнитивной оценке подвергаете этот момент лично вы, Шастун? Вы наблюдаете за мной и думаете: «Этот психопат не тронет меня, потому что я умнее его жертв»? Вы ощущаете не страх, а... превосходство? Бровь Антона неумолимо поползла вверх, выгибаясь дугой. — Я не считаю нужным выходить за рамки информаци, что прописана в списке рекомендованной вами же литературы, поэтому оперировать вычитанными из учебников высказываниями — самое верное, на мой взгляд, решение. — Безапелляционно проговорил он, отступая на полшага назад, чтобы восстановить дистанцию и обезопасить свою голову и мысли в ней от прожигающего насквозь взгляда. — «Самое верное решение», — тихо, с расстановкой, повторил он. — Конечно. Безопасно. Абсолютно корректно. — Он сделал театральную паузу. — И абсолютно... бесполезно для понимания человеческой психики. — Вы знаете, Шастун, великие умы прошлого, чьи теории вы так старательно цитируете, не рождали свои теории в вакууме субординации. Они выводили их из споров, из ереси, личной ярости и одержимости. Они нарушали правила. — Он склонил голову набок, между бровей залегла складка, словно его утомляла необходимость пояснять столь многообещающему студенту. — Фрейд, Юнг, Скиннер... они были не столько учеными, сколько... одержимыми. Ими двигала не тяга к верным ответам, а жажда докопаться до неудобной правды, какой бы уродливой она ни была. Арсений Сергеевич прошел вдоль кафедры. Падающий из окна серый свет мягкими бликами упал на плечи, выделяя его на фоне полумрака угла аудитории. Все его естество кричало о имеющейся власти в стенах его аудитории, и Антон был бы наивным и самоуверенным глупцом, если бы посмел это оспорить.  — Вы прячетесь не за учебниками, а за субординацией, как за щитом. И я понимаю почему. Это умно. — Его голос упал до вкрадчивого шепота. — Но знаете, что я вижу? Я вижу не робкого студента. Я вижу человека, который боится своей собственной силы. Который предпочитает оставаться тенью в рамках дозволенного, потому что интуитивно понимает: стоит ему выйти за них, и жизнь изменится навсегда. Ваша верность учебникам — это не уважение к уставу вуза. Это — трусость. Самый изощренный ее вид. И мне... — он усмехнулся, сощурив глаза, — ...чертовски интересно, сколько времени должно пройти, прежде чем вам станет скучно от этой роли и вы решитесь, наконец, выйти за очерченные вами же рамки. Антон молча развернулся и скрылся за дверью аудитории. Позади себя он без малейших угрызений совести оставил Арсения Сергеевича наедине переживать крах одиночества и недостигнутой цели. Вывести Антона из и без того пошатнувшегося душевного равновесия он с позором так и не сумел.