Нарциссы

Упади семь раз — встань восемь.

     Ледовая арена утопала в огнях уличных фонарей и свете софитов. Холодный промозглый воздух пробирал до костей, заставляя укутываться в белую спортивную куртку американской сборной.      Илья сидел на ступеньках пожарной лестницы и прикуривал очередную сигарету. Едкий дым забивал лёгкие и раздирал и без того красное горло. Он глубоко затянулся, глядя, как огонек на кончике сигареты разгорается ярче в темноте. Где-то внутри арены всё ещё звучала музыка — чужая победа, чужая медаль, чужой пьедестал. А он сидел здесь, на холодном металле, и пытался затушить обиду никотином.      Он шёл к этому всю жизнь. Годы тренировок, тысячи часов на льду, движения, доведенные до автоматизма. Когда только прошёл слух о том, что Илья поедет на Олимпийские игры, в интернете разразился скандал. «Илья Малинин — новый олимпийский чемпион», «Бог квадов заберёт два золота на Олимпиаде».      Илья выдохнул дым, наблюдая, как серое облако растворяется в морозном воздухе. Пальцы замёрзли, но заходить внутрь не хотелось. Там — поздравления, утешения, фальшивые улыбки соперников, которые радуются его падению. И родители.      Родителей Илья боялся больше всего. Мама впервые смотрела на него с трибун — не по телевизору, не в записи, а вживую. Приехала за тысячи километров, чтобы увидеть сына. А он взял и рассыпался на льду. Все его коронные четверные — бабочки. Лёд встречал его снова и снова, холодный, равнодушный. Илья ненавидел этот день.      К горлу подкатил горький ком, а следом — слёзы, которые он не мог больше сдерживать. Руки задрожали, и сигарета выпала, оставив на асфальте маленький тлеющий уголёк. Илья смотрел, как он гаснет, и чувствовал, что гаснет вместе с ним. Потянулся за новой — пальцы не слушались, коробка выскальзывала, будто сам мир решил отказать ему даже в этом жалком утешении.      Илья потёр окоченевшие руки, направляя тёплое дыхание в лодочку, сложенную из ладоней.      В нём не осталось грусти, печали, сожаления — только огромная зияющая дыра, которая отдавала пульсирующей болью в груди. На лёд больше выходить не хотелось. Надо было навсегда забыть этот злосчастный спорт и наконец-то взяться за голову. Закончить университет, получить степень магистра по физике или типа того, найти девушку, жениться и зажить как нормальный человек. От этих мыслей стало только хуже. Зажить как нормальный человек — значит предать себя. А если ты готов предать себя и свои цели, зачем ты вообще живёшь?      Илья поднялся с холодных ступеней, закуривая сигарету. Старая дедовская зажигалка, подаренная после проигрыша на первых юниорских соревнованиях, никак не хотела поджигать табак. Спустя пару мучительных попыток и один обожжённый палец Илья затянулся. По телу растеклось приятное спокойствие, но оно не могло заглушить боль, рвущуюся наружу. В кои-то веки на душе было так паршиво.      Илья медленно прогуливался по улицам ночного Милана. Повсюду горели яркие вывески, из баров и ресторанов играла громкая музыка. Кто-то праздновал победу, кто-то запивал горькое поражение. В каждом заведении города кипела жизнь, а парень чувствовал себя лишь немым наблюдателем. Сегодня он умер, и никто этого не заметил. Никто не увидел, как ему тяжело, никто не пришёл, чтобы помочь ему. Тёмной тенью он плыл между редких людей и пьяных компаний, огибал припаркованные машины, избегая света уличных фонарей. Лёгкий ночной ветерок тормошил волосы и приносил с собой запахи алкоголя и чужой радости.      Илья заглянул в панорамное окно одного из баров. Внутри было полно людей — все танцевали, веселились и точно наслаждались этим прекрасным февральским днём. У бара обнимались две девушки: брюнетка в коротком блестящем платье прижималась к высокой блондинке в лёгкой рубашке и джинсах-клёш, украшенных сверкающими стразами. За стойкой улыбался кудрявый голубоглазый мулат, перекидываясь шутками с гостями и умело смешивая коктейли. В этом месте кипела жизнь. Множество совершенно разных людей собрались в одном месте, и им было так хорошо вместе. Никто не чувствовал себя лишним — каждый человек дополнял эту идеальную картинку.      Илья прошёл мимо, улыбаясь беззаботности этих людей. Они проживают лучшие годы своей жизни, не беспокоясь о медалях, о том, что опозорили свою страну. Вдалеке зашумела толпа и загремели салюты. Яркие огни устремились в воздух, взрываясь и вырисовывая невероятные рисунки в небе. Илья как заворожённый смотрел, не смея отвести взгляд. Сегодняшняя ночь ощущалась совсем по-другому — не так, как обычно. Рецепторы будто выкрутили на максимум: взгляд цеплял каждое микродвижение вокруг, уши слышали каждый шорох. Только во рту оставался горький вкус табачного дыма и неприятный привкус грязного фильтра на языке.

           Suki Waterhouse —  Good Looking

     Рассматривая каждый уголок миланских улиц, Илья незаметно добрался до Олимпийской деревни. Обычно долгая поездка внезапно стала незаметной пешей прогулкой. Парень уселся на скамейку, подняв голову вверх.      Звёзды были невероятными. Как и всегда.      Он смотрел на них долго, вглядываясь в холодное сияние, разбросанное по бескрайнему полотну ночи. Миллиарды огней, каждый из которых живёт своей жизнью — рождается, горит, угасает. И никому нет дела до того, что происходит с ними на самом деле.      Каждый день они делают одно и то же, — подумал Илья. — Светят и радуют миллионы людей по всему миру. И у них это отлично получается. Они никогда не ошибаются.      Он усмехнулся своим мыслям.      Когда звезда падает, все охают и тыкают в неё пальцами. «Смотри, смотри! Загадай желание!» А потом она гаснет. Сгорает в атмосфере, исчезает навсегда. И о ней никто не вспоминает. Никто не помнит ту звезду, что упала вчера. Или год назад. Или тысячу лет назад.      Илья запрокинул голову, рассматривая особенно яркую точку в созвездии, которого не знал.      А те, что остаются... Они просто продолжают гореть. Из ночи в ночь. Из года в год. Из века в век. Холодные, равнодушные, вечные. Им всё равно, смотрят на них или нет. Им всё равно, кто под ними упал, а кто поднялся. Они просто есть.      Он перевёл взгляд на другую звезду — маленькую, едва заметную, прячущуюся в тени более ярких соседей.      А что, если звезда устала? Что, если ей надоело гореть? Что, если она хочет просто погаснуть и провалиться в эту чёрную пустоту, чтобы никто никогда больше не ждал от неё света?      В горле снова запершило — то ли от дыма, то ли от мыслей.      Но она продолжает. Просто потому, что не умеет иначе. Потому что гореть — это её единственная работа. Единственный способ быть.      Ты упал — все увидели. Ты горишь — замечают единицы. А когда погаснешь — не заметит никто.      Он поднялся со скамейки, чувствуя, как затекли ноги. Посмотрел на звёзды в последний раз — долго, пристально, будто прощаясь.      Но если ты звезда, у тебя нет выбора. Ты просто должен гореть. Даже когда больно. Даже когда кажется, что внутри только пустота. Даже когда никто не смотрит. Потому что погаснуть — значит перестать быть собой.      Илья глубоко затянулся, чувствуя, как горький дым заполняет лёгкие. Выдохнул, провожая взглядом серое облако, которое тут же растворилось в морозном воздухе, не оставив и следа.      Как звезда. Как я.      Где-то вдалеке снова загремел салют — чужая радость, чужая победа. А он стоял посреди пустой улицы, смотрел на равнодушное небо и думал о том, что завтра утром всё равно придётся выйти на лёд.      Потому что звезда не имеет права погаснуть. Даже если очень хочется.     За спиной послышались шаги. Кто-то быстро приближался к Илье. Обернувшись, парень заметил высокого брюнета, стоявшего в паре метров от него. Пётр Гуменник был самой сложной задачей на этих Олимпийских играх — невероятно спокойный, скрытный и собранный спортсмен. Он никогда не смеялся громче положенного, не злился, не устраивал истерик после провального проката, не нервничал перед выходом на лёд. На его лице никогда не мелькало смешанных эмоций. Он как будто всегда всё знал наперёд, точно понимал, что произойдёт, даже не начиная. Он ни капли не удивился результатам произвольной, не расстроился из-за шестого места, только улыбался и подбадривал остальных.     Просто дурак. — Хочешь чипсов? — Петя улыбнулся, убирая с лица непослушные волосы, которые трепал ветерок. — Я купил в автомате неподалёку, хочу разделить пачку с кем-то клёвым. — What? — Илья перевёл взгляд на большую пачку хрустящей гадости, которую держал в руках Гуменник, и на лице парня растянулась дурацкая улыбка.      Пётр Гуменник предлагает ему поесть вредных чипсов. Посреди ночи. После того, как оба провалились на Олимпиаде. Анекдота глупее не придумаешь.      Петя сел на ближайшую скамейку, открывая шуршащую пачку. Изнури повалил химозный запах зелени и чего-то ещё. Брюнет опустил руку в пакет и достал огромную чипсину — размером с кулак. — Wooow, man, it's amazing, — выдохнул Илья, наблюдая за этим чудом.      Он повторил жест Петра, запуская руку в пачку, но больше не удалось нащупать больших кусков жареной картошки. Только мелкие обломки, крошка и разочарование. Пришлось довольствоваться лузерской чипсиной, которая едва прикрывала ладонь.      Даже здесь он проиграл. — Не расстраивайся, — Петя, жуя свой гигантский трофей, протянул Илье пачку. — Бери ещё. Может, повезёт.      Илья хмыкнул, запуская руку снова. На этот раз пальцы нащупали что-то крупное. Он вытащил чипсину — почти такую же огромную, как у Петра, только чуть кривоватую. — О, — сказал он глупо. — Видишь? — Петя улыбнулся, заглядывая ему в глаза. — Не всё потеряно. — Ты... — Илья запнулся, не зная, как спросить. — Ты как? После проката? — Нормально, — пожал плечами Пётр. — Шестое место — не смертельно. — Ты расстроен?       Петя задумался. По-настоящему, не для вида. А потом повернулся к Илье и сказал то, отчего у того перехватило дыхание: — Знаешь, есть вещи поважнее медалей. — Например? — Например, сидеть здесь, ночью, в чужой стране, есть чипсы и смотреть на звёзды с кем-то, кто тебе... — он запнулся, подбирая слово. — С кем-то важным. Илья смотрел на него и чувствовал, как пустота внутри потихоньку заполняется чем-то тёплым. Тем же, что было тогда, на катке, когда Пётр впервые взял его за руку. — Я тебе важный? — спросил он тихо. — А ты как думаешь? — Пётр усмехнулся и снова запустил руку в пачку. — За кем бы я ещё по ночам бегал по Милану? Илья не нашёлся с ответом. Вместо этого он просто хрустнул своей чипсиной — огромной, кривой, но его. — Знаешь, — сказал он наконец, — ты странный. — Знаю, — кивнул Пётр. — Но ты тоже ничего. Они сидели на скамейке, жевали чипсы и смотрели на звёзды. Где-то вдалеке всё ещё гремел салют в честь чьей-то победы. А здесь, в маленьком уголке ночного Милана, двое фигуристов учились заново собирать себя из осколков. Илья поймал себя на мысли, что впервые за этот вечер ему не хочется провалиться сквозь землю. — Петь, — позвал он. — М? — Спасибо, что пришёл. Пётр повернулся, посмотрел на него долгим взглядом и улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Ильи внутри всё переворачивалось. — Всегда пожалуйста, — сказал он просто. — Ты только не пропадай больше, ладно? Илья кивнул. Они ещё долго сидели рядом, делили чипсы и молчали. Иногда молчание было лучше любых слов. ********* The Walter’s — I Love Y ou So Утром, на рассвете, Илья вышел из номера, направляясь к слабо освещённой аллее. Солнце только поднималось над горизонтом, и небо окрасилось в нежно-розовые тона, добавляя утренней свежести немного романтики. Воздух был прозрачным и хрустальным, каким он бывает только в первые минуты нового дня, когда мир ещё не проснулся и принадлежит только двоим. На скамейке его ждал Пётр. Он сидел, чуть ссутулившись, в той самой мятной куртке, в которой появлялся на всех официальных интервью. В руках он держал букет из двадцати одного нарцисса — хрупкие белые лепестки переливались в свете рассветного солнца, касаясь друг друга, будто шептались о чём-то сокровенном. Илья остановился в паре метров, не в силах отвести взгляд. Пётр поднял голову и улыбнулся — не так, как вчера, не ободряюще и не насмешливо. По-другому. Тепло, чуть смущённо, будто он сам не до конца понимал, что здесь делает в такую рань. — Привет, — тихо сказал он. — Привет, — выдохнул Илья, чувствуя, как сердце пропускает удар. Он подошёл ближе, сел рядом. Между ними оставалось сантиметров десять — расстояние, которое можно было преодолеть одним движением, но почему-то именно оно сейчас казалось огромным, почти непреодолимым. — Это... — Илья кивнул на цветы. — Нарциссы, — Пётр протянул букет. — Двадцать один. Я посчитал. — Зачем? Пётр пожал плечами, пряча глаза. Но потом всё-таки посмотрел на Илью — прямо, открыто, с той пугающей честностью, на которую был способен только он. — Вчера ты сказал, что умер. Что никто не пришёл, никто не помог. — Он запнулся, подбирая слова. — Я не хотел, чтобы ты просыпался сегодня и снова так думал.  Илья смотрел на цветы в своих руках. Белые лепестки дрожали на лёгком ветру, касались его пальцев, и от этого прикосновения по коже бежали мурашки. — Ты вставал ради этого в пять утра? — спросил он, не поднимая глаз. — В половине пятого. Цветочный магазин открывается рано, я узнал. — Дурак. — Знаю. Илья поднял голову и встретился с ним взглядом. Солнце уже поднялось чуть выше, и его лучи золотили волосы Петра, делая их похожими на тёмный мёд. В глазах плясали те самые чёртики, но сегодня они были какими-то другими — мягкими, тёплыми, почти ручными. — Знаешь, — тихо сказал Илья, — я вчера думал, что всё кончено. Что я никто, что гореть бессмысленно, если никто не видит. А потом пришёл ты. С чипсами. Пётр усмехнулся: — С чипсами? Серьёзно? Я приношу тебе нарциссы на рассвете, а ты вспоминаешь чипсы? Они рассмеялись одновременно — тихо, почти беззвучно, боясь спугнуть этот хрупкий утренний момент. А потом Пётр протянул руку и осторожно коснулся пальцами щеки Ильи. Тот замер, чувствуя, как по коже разбегается электрический ток.  — Ты не никто, — сказал Пётр серьёзно, глядя прямо в глаза. — Ты звезда. Которая упала, но не погасла. И я вижу, как ты горишь. Даже если тебе кажется, что никто не смотрит. Ты как феникс, сгораешь, но возрождаешься из пепла.  Илья хотел ответить, но слова застряли где-то в горле. Вместо этого он просто накрыл ладонь Петра своей, прижимая к щеке сильнее. — Ты странный, — прошептал он. — Ты уже говорил. — И ещё скажу. Пётр улыбнулся и осторожно, едва дыша, потянулся ближе. Илья чувствовал его дыхание на своих губах, чувствовал запах — жасмин, смешанный с утренней свежестью и чем-то неуловимо родным. — Можно? — спросил Пётр шёпотом. Илья не ответил. Вместо ответа он сам сократил последние миллиметры между ними. Поцелуй был лёгким, почти невесомым — как прикосновение нарциссов к коже. Тёплым, как первые лучи солнца. Робким, как всё новое, что только начинается. Когда они отстранились, в глазах у обоих блестело что-то такое, чему нет названия. Или есть, но вслух произносить пока рано. — Илья, — тихо сказал Пётр. — М? — Ты завтракал? — Ещё нет,  — Тогда пойдём. — Пётр поднялся, но руку не отпустил. — Я знаю одно место. Там делают лучший кофе в Милане. И круассаны. С миндалём. Илья посмотрел на него, на цветы в своих руках, на солнце, которое уже золотило верхушки деревьев, и вдруг понял: пустота, терзавшая его вчера, исчезла. Не до конца, не навсегда — но отступила, освобождая место для чего-то нового. — Пойдём, — согласился он. Они пошли по аллее вдвоём, плечом к плечу. Илья нёс нарциссы, прижимая их к груди, как самое дорогое, что у него было. А Пётр держал его за руку — просто, будто так и надо. Где-то позади осталась ледовая арена, вчерашнее поражение, пустота и боль. Впереди был Милан, утро, кофе и круассаны. И двадцать один нарцисс, которые сказали больше, чем любые слова.