i fink u freeky

      Феликс красивый. Очень. Ему к лицу абсолютно любая одежда.       Эффектные наряды для ночного клуба, где можно оторваться после работы, танцуя уже не для группы детей, а для себя любимого и, возможно, еще пары симпатичных незнакомцев. Его не портят ни растянутые футболки и треники, в которых он на эту самую работу ходит, ни нелепые яркие шапки, под которыми наверняка прячется небрежная укладка.       Но лучше всего — по скромному мнению Чонина — Феликс выглядит вообще без одежды.       Обнажённый, открытый и распластанный на кровати. На фоне красной кожи веснушки выделяются еще сильнее, мигают мелкой крошкой очарования, и не таким заметным становится его мокрый подбородок. Чонин собирает капли пальцами, растирает подушечками — это слюна и, кажется, смазка.       Неудивительно, на самом-то деле. Для такого небольшого тела в Феликсе слишком много страсти и жажды удовольствия, вот он ни в чем себе и не отказывает.       Хочет вместо прелюдии сразу нырнуть вниз — без проблем. Хочет разбросать вещи тут и там — конечно, это же его квартира, долой перфекционизм и педантичность.       А если он вдруг хочет завалить альфу на лопатки, то… Чонин, конечно, дает себя уронить. Ненадолго, но дает.       Но это не значит, что он держит язык за зубами.       — У тебя еще остались силы? — Чонин задирает подбородок, щурит насмешливые глаза. — Когда ты попросил приехать и позаботиться о тебе, я думал, что увижу перед собой уставшее тело.       Феликс в свойственной ему манере повторять за другими отзеркаливает прищур.       — Не понял, это ты так жалуешься?       — На тебя? Никогда.       И хотя Феликс, хихикая, заваливается сверху, сдавливая упругие бедра коленями, в этой шутке непозволительно мало юмора. Ноздри жжёт не то от смешения их феромонов, не то от осознания, что Чонин и слова против Феликсу не скажет.       Не сможет и даже не подумает об этом. Он и правда доволен почти всем, что его с Феликсом связывает.       Ему в радость приезжать на работу за час до начала, чтобы успеть заскочить в кофейню и взять несколько американо со льдом и согревающий чай. Забавно — кофе он оставляет для себя и Сынмина, а чаем угощает Феликса, которому, в отличие от них, преподавателей вокала, связки беречь не так важно.       Помимо напитков Чонин скупает добрую половину прилавка с десертами и выпечкой. Он тащит булки и пирожные, прекрасно понимая, что большую часть все равно съедят либо Джисон, лучший друг Феликса и главный сладкоежка в их коллективе, либо милая и активно пользующаяся своими красивыми глазками Юна — прекрасная омега с ресепшена.       Шин Юна действительно хороша собой. От ее волос сильно пахнет сладким личи, и первые месяцы Чонин не понимал, духи это или ее природный аромат. Она никогда не опаздывает, приходит в идеально выглаженной одежде и, кажется, улыбается ему куда шире и искреннее, чем остальным.       Чонину приятно. Ему нравится видеть, когда он нравится кому-то, когда он нравится омеге.       Тогда его внутренний альфа норовит выпустить новую порцию феромонов и расправить плечи. Сделаться совсем широким, надёжным, таким, чтобы по нему сразу было видно — он защитит и решит любую проблему, и нет особой разницы, мизерный пустяк это или что-то серьёзное.       Наверное, как раз о такой омеге он и мечтает с того момента, как представился альфой. И такую омегу ему пророчат родители, чей традиционный взгляд он очень даже разделяет.       Однако при всех этих очевидных плюсах Чонин все равно задерживается в холле, чтобы дождаться именно Феликса. В груди скребет от несоответствия мыслей и чувств, и пальцы натирают мочку уха сильнее обычного.       — О, ты тут?       Минхо, коллега Феликса, выходит из их общего зала первым. Несмотря на вопрос, он вовсе не выглядит удивленным. Лямка спортивной сумки свисает с его плеча, когда он проплывает мимо и бросает напоследок:       — Енбок-и почти готов.       Чонин кивает и благодарит, будто бы Минхо может услышать ответ. Да и будто Минхо вообще волнует, что ему скажет человек, которого он дразнит и зовет слюнявым щенком.       Эго Чонина не настолько хрупкое, чтобы всерьез воспринимать чужие слова, но он вполне справедливо раздражается и на всякий случай подсказывает, что настоящий слюнявый щенок занимается в соседнем кабинете и это Ким Сынмин.       А он просто ответственный, заботливый и… да, самую малость влюбленный альфа.       — Меня ждешь? — что за особый талант у танцоров в их компании задавать вопросы с утвердительной интонацией?       Правда, в отличие от наглого Минхо, Феликс тут же уточняет, как долго Чонин сидит и не устал ли он.       Мимолетная улыбка мажет по губам — он чувствует, что о нем переживают, и позволяет себе насладиться этим ощущением. Всего пару секунд, дольше нельзя, ведь Феликсу просто противопоказано волнение.       Феликсу вообще много чего стоит запретить. Волноваться, хмурить аккуратные брови по пустякам, носить тяжелые — он спорит, но Чонина, уже тянущего свои руки, это не останавливает — сумки и… Хочется закончить список на пункте «разрешать подвозить себя всем остальным, кто не Ян Чонин«, но нет.       Еще Чонин бы запретил ему заплетать хвостик на затылке. Слишком небрежно, тянет поправить выбившиеся волосы. Слишком отвлекает. Слишком идет.       — Дай навигатор, я вобью адрес, — уже в машине Феликс отвлекает внимание от своих волос, кивает на телефон.       — Не нужно. Я помню, куда ехать.       Чонин игнорирует то, каким пестрым ароматом обдает салон. Феликс всегда вкусно и ярко пахнет, причем он даже не старается — его вишня такая же своевольная, как и он сам, и часто выдаёт его состояние, хочет он того или нет.       Впрочем, Чонину это только на руку — так он точно понимает, какую эмоцию Феликс испытывает, и, если это необходимо, легко подстраивается под него.       Вишня горчит — он приходит послушать, понимая, что Феликсу становится сложно, ведь он много работает и мало делится тем, как эта работа на нем сказывается.       Вишня кислит — тогда Чонин предлагает массаж спины, которую вновь начинает тянуть.       Вишня кажется почти сахарной — и он соглашается зайти в гости. Без «чая» и прочих эвфемизмов. Просто Феликс вполне дежурно оповещает, что ему нравится перечная мята Чонина и он был бы не против ощутить этот запах на своих простынях.       Феликс не любит усложнять. Феликс любит говорить прямо. Во всяком случае, на тему секса он говорит именно так.       Это он зовет потрахаться тем вечером, когда Чонин в очередной раз подвозит его до дома. Оказывается единственным подходящим вариантом.       Зовет и в любой другой выходной, ведь Феликс без лишних слов дублирует адрес и предлагает повторить.       Зовет и сегодня, в субботу.       От того, насколько быстро Чонин ответил на звонок в половину двенадцатого, должно быть стыдно. И от того, насколько он загорелся, стоило Феликсу только произнести едва ли трезвое «привет».       Спать с пьяными людьми аморально, но в их случае кажется, что пьянеет исключительно Чонин. Он хорошо держится всю дорогу до нужного дома, хорошо держится, пока поднимается на тот этаж, а потом открывает дверь — и у него слабеют колени.       Он отвратительно пьян от вида Феликса, ожидающего его на кровати. Феликс, несмотря на стойкий запах вишневого ликера, абсолютно трезв.       Сухие из-за частого окрашивания волосы щекочут лоб, и Чонин заправляет прядки за небольшое, чуть красное ушко. Он задерживается на этом месте, потирает чувствительную мочку и ловит рваный выдох губами.       В следующую секунду рвано выдыхает сам — Феликсу надоедает вести себя терпеливо, и его ладони жадно стискивают грудь через одежду.       — Почти как антистресс, — посмеивается он, надавливая большими пальцами на отзывчивые к прикосновениями соски. — Мой личный антистресс Йени.       — Хватит нести бред, — Чонин ворчит, отмахиваясь от его рук, хотя тело реагирует на ласку и мигает короткой вспышкой в паху.       Феликс чувствует это, просто не может не чувствовать, а потому — притирается задом к вздыбленной ширинке. Настоящий дьявол.       — Значит, могу продолжать, но молча?       Черт знает сколько усилий уходит на блеклый кивок.       — Какой послушный альфа. Такой хорошенький для меня.       В ворохе мыслей сияет алым одна-единственная: неправильно.       Феликс много себе позволяет: он дразнится, щупает за грудь и живот, рокочет такие глупости, в то время как Чонин расслабляется и отпускает контроль.       Неправильно. Лежать и млеть, сдерживая жалкий скулеж — задача Феликса. Это его природа.       В одночасье Чонин переворачивает их, даже не ощутив тяжести чужого веса, и припечатывает Феликса к кровати. Губы выпускают неожиданный стон, волосы обрамляют румяное лицо, резинка серых шорт рисует на его талии ребристый узор. Чонин откровенно засматривается, нависая сверху, и запоминает, как дрожит его обнажённая грудь.       — Хен так соскучился, что решил встретить меня с голой задницей?       Феликс часто ходит полуголым у себя дома, это не новость, но и Чонин интересуется не ради правдивого ответа.       Пальцы тянутся к рёбрам жадными паучьими лапками, идут наверх и греют место, под которыми быстро-быстро колотится сердце. С тёмным восторгом Чонин отмечает, какой большой кажется его рука на теле Феликса. Красиво. Так подходит.       И Феликс дополняет картину, накрывая его ладонь своей — аккуратной, маленькой — и сжимает грудь чужой рукой. Идеально.       Крупные ладони спадают ниже, на теплые бока, и Чонин особым трепетом разминает кожу. Феликс выгибается навстречу, и его шорты так удобно задираются, еще больше открывая бедра.       На дне мутных карих глаз плещется веселье, когда Феликс задирает подбородок, открывая чистую и беззащитную шею, и игриво отвечает:       — Что плохого в том, чтобы порадовать своего альфу?       Бедра непроизвольно вздрагивают, окончательно вдавливая Феликса в простынь, и он мычит, медленно потираясь о колено Чонина. От губ остаются влажные следы на чёткой линии челюсти. Они мажут и по щеке, ведь Феликс не прекращает двигаться и болтать. Забалтывать.       — Хочешь загадку?       — А? — Чонин подслеповато моргает, нехотя отстраняясь.       Крупные ладони спадают ниже, и Чонин особым трепетом разминает теплые бока. Феликс выгибается навстречу, и его шорты так удобно задираются, открывая еще больше нетронутой — до этой минуты — кожи.       — Итак, загадка: чем в полном одиночестве мог заниматься расстроенный и возбужденный омега?       Феликс ухмыляется, замечая, как Чонина коротит — от жара внизу и недопонимания одновременно.       — Расстроенный? — почему-то внимание фокусируется на этой детали.       — Это не ответ. Ну же, альфа. Подумай немного, ты ведь не бестолковый.       Он знает все слабые места Чонина и давит на них с почти садистской жестокостью. Добивается того, чтобы в него впечатались снова, словно стараясь трахнуть через слои надетой на нем одежды, и… ох.       Чонин замирает. Влажность ему не чудится. Его джинсы спереди мокнут, он чувствует, как ткань прилипает к бедрам.       Он опускает взгляд.       — Тебе нравится?       Чонин тяжело вздыхает.       На серых шортах, точно на промежности, расползается крохотное пятнышко. Смазка. Судя по загустевшему воздуху и взгляду Феликса — естественная. Но куда важнее то, что происходит чуть ниже.       — Хотел, чтобы мой альфа поскорее оказался во мне.       Ноги разъезжаются в стороны совсем широко, приглашающе, и Чонин стискивает пальцами уже не талию Феликса, а его тазовые косточки. Потому что между раздвинутыми так мокро и сладко. Прямо как у омеги в течку.       И от этого просто сносит крышу.       — Можешь не отвечать, — Феликс приподнимается на локтях и едва качает головой, чтобы волосы плавно скатились по плечам. — Вижу, тебе нравится. Точнее…       Босая стопа неожиданно отрывается от постели и поднимается по крепкому бедру. Кончиками пальцев Феликс давит на твёрдый член.       — …я чувствую.       — Еще нет. — собственный огрубевший голос Чонин не узнает. — Сейчас почувствуешь.       Выдержки совсем не хватает — он перехватывает чужую ногу, как только Феликс нажимает пяткой на живот и норовит подняться до самой груди. Щиколотка под пальцами горячая и узкая, аппетитная, чтобы были силы ее не поцеловать.       Чонин сильный, но не в этом случае.       Он прижимается к щиколотке губами, не стесняясь пойти выше и подключить язык. Даже если у Феликса большая чувствительность в других местах, он все равно мычит и роняет тело на кровать. Чонин не позволяет ему расслабиться — вздергивает на себя, закидывая ногу на плечо, и ныряет носом дальше, ближе к пушистым ляжкам и тому, что между ними скрывается.       Прикусывает нежную кожу на внутренней стороне бедра, зная, что Феликс без ума от видимых и четких отметин, и утыкается носом в пах.       Грудь надувается из-за глубины его вдоха. Пахнет спелой вишней. Жаль, что ароматизированной.       Феликс немного выбивается из образа, стоит Чонину провести кончиком носа вдоль твердой выпуклости. Он должен был кокетничать до последнего, но вид альфы, жмущегося лицом к его члену, доводит его до низкого рыка и небрежного толчка в щеку.       Шорты мешают в полной мере ощутить весь спектр эмоций, но они настолько тонкие, что даже этого прикосновения достаточно — рот распахивается, а Чонин видит крупные белые клыки.       И, не думая ни секунды, выпускает свои в ответ.       — Это секси, — нечто среднее между вздохом и стоном, пока Феликс ловит его затылок и удерживает, продолжая потираться через одежду. — М-м, ага, вот так…       Его раскрепощенность — или наглость — Чонина уже не впечатляет. Он привык, что они ведут себя совершенно по-разному. Если он злится, то делает это тихо и холодно (во всяком случае, пока не накипит), больше слушает, чем говорит, и броскости предпочитает сдержанность.       Феликс совсем другой: он выбирает говорить, причем громко, привлекая внимание, легко знакомится со всеми подряд, носит ту одежду, которая покажется ему интересной, а то, насколько она открытая или обтягивающая, его вообще не волнует.       Иногда Феликс даже наносит макияж, подчеркивая красивые черты лица. Во всяком случае, так он объясняет себе это желание накраситься — просто «нравится» и просто «хочется».       Чонин же видит в этом принадлежность к противоположному полу, к той его мягкой и элегантной стороне, и поэтому он разворачивает Феликса к себе спиной и наваливается сзади. Стискивает в объятиях чуть крепче, закрывая всем своим телом.       — Я уже надеялся на отсос, — ворчит Феликс под ним.       Былая уверенность меркнет. Чонин упирается бедрами в круглые ягодицы и не двигается, хотя очень манит толкнуться, да так крепко, чтоб звезды из глаз посыпались.       Он прижимается лбом к взмокшей на затылке коже и туда же жарко выдыхает:       — Я могу. Хочешь сейчас или потом?       — Забей, так тоже прикольно.       Неясно, намеренно ли Феликс становится еще желаннее, вот так оборачиваясь через плечо и стреляя искрящимся от возбуждения взглядом. Но прогибается в спине и оставляет задницу он специально. Провоцирует.       — Мы трахаться сегодня будем? — еще одно покачивание тазом.       Хлипкие нитки терпения нещадно рвутся.       Чонин принимает решение за долю секунды и резко отодвигается. Простынь собирается под ногами, комкается и впивается в колени, но он не замечает этого. В его списке приоритетов на первом месте стоит Феликс.       Растерянный, разложенный и нуждающийся в том, чтобы за него взялись как следует.       Причём буквально тоже — Чонин усаживается между разведенных ног и обхватывает пальцами резинку шорт сзади.       — Приподнимись.       Феликс понемногу въезжает, что к чему, и выполняет указание. Бедра отрываются от постели на какие-то жалкие мгновения, за которые Чонин успевает сдернуть шорты, и тут же плюхаются на матрас. Под промокшей одеждой его ждут не менее мокрые ягодицы, и он, не теряя ни времени, ни возможности, наотмашь шлепает по одной из них.       Пошлый звук оглушает и ласкает уши. Вздрогнувший Феликс радует глаз.       После второго шлепка выступают красноватые пятна, и симметрии ради Чонин добавляет красок на вторую ягодицу. Ладони любовно оглаживает следы от пальцев, давят чуть сильнее нужного, вырывая из Феликса глухое мычание. Пожалеть бы, да мало недовольства в его голосе. Наверняка еще и брови надломил, но Чонину этого не видно.       К черту. В следующий раз Чонин не приедет с пустыми руками.       Он притащит с собой подходящее под интерьер квартиры зеркало, поставит зеркало перед кроватью, а затем возьмёт Феликса несколько раз подряд, толком не давая отдохнуть и прийти в себя. И будет держать его за волосы так, чтобы в отражении была заметна любая деталь.       А пока… он может наклониться совсем близко и представить, с каким выражением лица Феликс примет его язык.       — Чонин-а? — Феликс реагирует на теплое дыхание, ерзает, но какой в этом смысл, если его надежно держат. Рот выдает сбивчивую отмазку. — Йени, это долго, я тебя знаю, я уже готов…       Феликс даже не осознает, что этим милым прозвищем делает только хуже, и охает, чувствуя, как Чонин слегка дует на влажный от смазки анус. Мышцы подрагивают, отзываясь на него, и он припадает губами к коже. Вишня на языке не цветет — взрывается сладкой бомбой.       — …блять, я же сказал…       — Долго? — Чонин отстраняется, чтобы провести языком по губам и собрать вязкие капли. — У нас вся ночь впереди. — и сразу же ныряет обратно.       Он и сам не планирует задерживаться на этом этапе, но и небрежно выполненная работа его не устраивает. Феликса нельзя вылизывать три секунды и драть почти без растяжки. За Феликсом нужно поухаживать: чередовать язык и губы, то играя и толкаясь внутрь, то целуя и посасывая покрасневшие края входа. Со временем Чонин подключает пальцы, и он начинает с одного, ведь Феликс такой тугой и узкий.       Затем Чонин оставляет внутри только пальцы и ведет губами вниз, к поджатой мошонке и оставленному без внимания члену. Здесь Феликс поменьше размером, что, вообще-то, не так уж и удивительно, но все же Чонина цепляет другое — запах.       Стойкий, насыщенный. Тяжелый.       Чонин сходит с ума, утыкаясь носом в запаховую железу на шее, обожает прикусывать и нюхать загривок, но если бы ему сказали выбрать одно конкретное место, то Чонин без всяких раздумий присел бы между стройных ног и склонил голову.       Вишня Феликса ведёт себя обманчиво — она встречает необходимой сладостью и окутывает пряностями уже потом, когда Чонин окончательно тонет и отказывается отпускать.       На третьем пальце Феликс хрипло рычит, сжимая фалангу тесными стенками. Запах становится гуще и тяжелее, от него кружит голову, и Чонин все никак не может насытиться, как бы его ни съедала совесть.       К его перечной мяте так и просится что-то легкое, мягкое, создающее контраст.       А от Феликса за три версты пахнет вишневым ликером не потому, что он выпил в гордом одиночестве и захотел член, а потому что он и пахнет вишневым ликером.       Терпким и плотным. Равным Чонину альфой.       У него режутся десны, просят выпустить клыки, и на языке кислит свежей кровью — так Чонин останавливает себя от метки и кусает губы, отодвигаясь подальше. Перед глазами маячит не член с узлом на основании, а красная задница, принимающая пальцы, и Чонин ловит себя на том, что ему одинаково жаль и радостно с такой перемены.       Когда пальцы заменяет до боли твердый член, Феликс откидывает голову назад и громко стонет. Глаза закатываются под зажмуренными веками, ногти царапают простынь на первом серьезном толчке.       И как природа смогла создать такого невероятного мужчину и сделать его альфой?.. Огромная, огромная ошибка. Но, на радость Чонина, этот альфа любит принимать и давать в равном процентном соотношении.       Чонин поудобнее хватается за его талию, чтобы можно было спокойно выбивать из Феликса не только стоны и скулеж, но и спесь.       Он входит резче и глубже, вплоть до набухающего узла, и Феликс не выдерживает — прогибается в пояснице так, словно завтра ее не прострелит отвратительной болью, и падает грудью на кровать. Припорошенная веснушками щека елозит по простыне, когда Чонин наклоняется за ним, прижимаясь к потной спине торсом, и опаляет ухо тяжелым дыханием:       — Ты хотел этого, хен?       — Этого хотел ты. — Феликс теряет способность двигаться, но разговаривает вполне неплохо. Разве что заикается и с трудом дышит.       Не беда — Чонин все равно вслушивается в хлюпанье смазки и развратные шлепки.       Несмотря на беспощадные толчки, руки Чонина щедрые на нежность. Ладонь проходится по телу невесомой щекоткой, задерживаясь на члене. Он окольцовывает основание и двигает кулаком в такт своим толчкам.       Ему неизвестно, так ли хорошо, когда тебя ласкают с двух сторон одновременно, да и не горит желанием это проверять. Но Феликс переходит на высокий тон, и это значит, что Чонин все делает правильно. Почти.       Рука снимается с члена и поднимается выше, по плоскому животу к груди. Чонин ощупывает его без какой-либо цели, просто наслаждается мягкостью его кожи и изгибами. Подушечки больших пальцев ласково обводят очертания рёбер, и в мыслях бегущей строкой проносится «худой».       А дальше — целая вереница несбыточных мечт:       «феликса необходимо откормить его должно быть много»       «так мало веса для здоровых щенят у него должны быть щенята»       «блять у него должны быть щенята от меня»       И совсем глупая: «сколько раз он примет мой узел, чтобы это сработало?»       Отстраняться сейчас, на пике удовольствия — пытка, но Чонин выдерживает эти невозможные секунды, чтобы перевернуть Феликса на спину и, закинув его ноги себе на бедра, войти и вернуть прежний темп.       — Йени!       Феликс нисколько не смущается, сталкиваясь лицом к лицу в такой позе, и жмется вплотную, сцепляя щиколотки за поясницей Чонина. Омега бы смутилась. Или смутился — Чонину без разницы, парень это или девушка, его волнует только вторичный пол. А Феликс…       Он хорош сам по себе, идеально принимает и не зажимается, надрачивая себе мелким кулаком, и к нему не было бы никаких вопросов, если бы не его узел.       Ему наверняка хочется повязать кого-то, возможно даже самого Чонина, однако все происходит ровно наоборот — Чонин втрахивает его в кровать, пока глаза не заблестят от влаги, помогает додрочить (не зря ведь у него такие крупные руки). Узел — крайне чувствительное место, и потому Чонин массирует набухшую кожу пальцами.       Он мог бы повторить излюбленный прием Феликса — прихватить губами и, дразня, провести языком, но Феликс настолько заведен, что ему хватает пары минут несложных ласк, чтобы сжаться тесной задницей на члене и забрызгать их животы.       Чонин выходит следом, жалея чужую задницу и не растягивая ее узлом.       Вместо этого он пододвигается ближе, потираясь пульсирующим членом о вздымающийся живот. Белесые струи пачкают липкую от пота кожу, и Чонин, ведомый странным импульсом, кладет свою ладонь на это месиво и втирает сперму в грудь и бока, но еще больше — в живот.       Он хочет, чтобы запах осел на нем, на Феликсе, и никто не посмел к нему подойти. Или чтобы Феликс ощутил, какую чудаковатую гармонию создают их феромоны, и отказался от других — недостойных — сам.       Феликс отзывается чуть погодя, только-только восстановив дыхание. К тому моменту его член уже почти обмяк.       — У тебя что, гон?       Одной фразы достаточно, чтобы Чонин отнял руку. Забывшись, ею он опирается на постель и шипит под нос, понимая, что новые простыни Феликса совсем скоро отправятся в стирку.       — Мог бы и предупредить, — продолжает Феликс, подтягиваясь на одном локте так, чтобы дотянуться до тумбочки. Конечно, за сигаретами и зажигалкой.       Чонин знающе подает пепельницу.       — До моего гона остался месяц.       — Правда? А выглядело прямо как гон. Ну, по себе сужу.       В моменте Чонин и сам перепугался за свой цикл, но это просто перевозбуждение, и график никак не поменялся. Он успел проверить, пока Феликс подкуривал сигарету.       — Ну… у меня не так.       — Понятно.       Обычно Феликсу не хватает одного раунда, он успокаивается только после третьего и уже потом начинает лениться — курить на кровати, валяться и даже смотреть тиктоки. Наверное, поэтому у Чонина до сих пор стоит — он, привыкший, всегда готов и просто ждет команды «поехали».       Но сегодняшний вечер не подходит под «обычный» формат. Сегодня Феликс курит и крепко задумывается, изучая Чонина так, будто они не коллеги-партнеры, а незнакомцы.       — Помнишь Чана?       Чонин ведет плечом. Конечно, помнит. Самый старший из их компании хен, совсем недавно всерьез занялся музыкой и позвал всех к себе на студию. Из благих целей, сначала отпраздновать переезд, а потом — попробовать свои силы.       Чан амбициозный и добрый.       А еще он альфа.       Чонин невольно напрягается.       — Помню. А он тут при чем?       — Просто вспомнил, как мы зависали с ним.       Феликс отвечает очень легко, перекатываясь на живот. Теперь точно пора менять постельное белье.       — Знаешь, он чем-то похож на тебя. Может, типа эталонной маскулинностью? Да, наверное. Вы оба такие большие и широкие альфы, немного стереотипные даже, сори. Так о чем я… Ах да. Просто вспомнил, как он сам предложил мне поменяться ролями, потому что ему больше нравится подставляться, а не трахать кого-то. Он, знаешь ли, так переживал и комплексовал, но в итоге почти к тридцати годам осознал и, м-м, просто забил хуй.       Он смахивает крупицы пепла с простыни, будто все, что его волнует — это серая крошка от его вонючих сигарет, а не заполнивший комнату резкий запах перца.       — Не совсем этично о таком говорить, но не думаю, что Чан-хен обидится.       — А я?       — А ты не обидишься. Да и я не для этого все это говорю, Йени.       — Да неужели, — Чонин мерзнет в нагретой постели.       — Да.       Сквозь дымку прорезаются его глаза. Феликс щелкает пальцем по фильтру, смахивая пепел, и смотрит в раскрытую нараспашку душу таким взглядом, что даже сложно описать. Самое близкое слово — надежда.       Чонин морщит нос.       — Я просто жду, когда тебе надоест. Когда ты просто пошлешь все предрассудки нахуй. Не то чтобы плохо мечтать о типичной традиционной семье, и мне реально весело воображать всякое пока мы трахаемся, хныкать, но… скажи честно, Йени, это реально так важно?       Феликс ожидает ответа, а Чонин и не знает, что ему сказать.       Да, это важно.       И да, ты знал, с кем связываешься, и я тоже знал, с кем связываюсь.       И это все какой-то бред.       Огонек съедает его сигарету до фильтра, но Феликс не замечает. Как всегда лезет в самые дебри и пропускает то, что творится перед носом.       Чонин мягко отбирает бычок и отправляет его к остальным окуркам, а затем поднимается на ноги и ставит пепельницу на тумбочку.       — Полагаю, это «да».       Чонин не в курсе, видел ли Феликс его кивок, потому что сам на него не смотрит — он ищет среди разбросанных по полу вещей свою одежду. Нужно поскорее уехать и проспать этот день, чтобы начать новый. И повезет, если хороший.       — Скажешь что-нибудь? — судя по тону, Феликс пытается в последний раз, уже просто развалившись на кровати.       Он не предлагает остаться, не предлагает забыть разговор и продолжить. Знает, что Чонин откажет, даже если его влечет и манит. У него отменная выдержка, он принципиален и дисциплинирован, просто…       Феликс ловит его взгляд и приподнимает бровь.       …иногда случаются осечки.       Звон застегивающегося ремня сопровождает голос Чонина, такой искренний в своей сухости и тоске:       — Мне жаль, что ты не омега. Это все, что я могу сказать.       — А мне жаль, что это так тебя волнует.       После секса Феликс всегда ленится, но всегда идет провожать. На искусанных, ватных, слабых и дрожащих ногах — не так важно, он все равно идет. Но к выходу из спальни направляется лишь одна пара ног, и Чонин не оборачивается, понимая, что увиденное его расстроит — Феликс остается лежать.       Ручка двери приятно морозит ладонь, и он почти выскакивает в коридор, но в последний момент слышит голос Феликса и замедляет шаг.       — У меня будет свободное время где-то через неделю, м-м… Может, даже в пятницу. Приедешь опять?       Щелкает зажигалка — Феликс закуривает вторую, уже спокойно сидя на кровати. И так обидно, что Чонин не догадывается об этом по шороху или щелканью — он это видит, потому что все-таки останавливается и оглядывается.       — Как обычно, в десять?       — Ага.       Чонин хлопает дверью спальни, затем — входной дверью. Он позволяет себе маленькую вольность, потому что злится и на себя, тупого и слабого, и на Феликса, который на «приеду» отвечает весьма милым «буду ждать».