апельсины отцвели

он не раскрывал рта: не обрушивал на меня шквал своих проблем, не говорил о чувствах, не извинялся со слезами на глазах, он был опустошен и оттого трагичен. ненавязчиво протянув мне букет цветов, пощаженный ливнем, – должно быть, нес под пиджаком, или бежал, что есть мочи, я не знаю – он замер, словно у меня еще был вариант захлопнуть перед ним дверь. я аккуратно выудил букет из дрожащей ладони и сделал шаг назад. кунигами неуверенно переступил порог, тихонько прикрыв дверь, и, стоило мне отвернуться – с грохотом рухнул на пол. я не смог определиться, стоит ли мне сначала положить цветы, или спешить поднять эту дрожащую груду мышц, но наверняка стоило убедиться, что он хотя бы жив. вернее, настолько, насколько он мог таковым быть вообще. я принял одно из самых абсурдных решений – лечь с ним рядом, подложить руку под его голову и оставить цветы между нами. оставить их умирать так, как умирали мы двое. я все надеялся, что он прошепчет хотя бы «хема, я так скучал», но он молчал. я тоже, потому что не хотел принуждать его ни к каким разговорам, задавать вопросы, шевелить его и без того уставшее сознание. он наконец в безопасности, по крайней мере, я так считаю, потому что в отличие от других я никогда не лез с расспросами, улавливал его состояние с первых секунд и подстраивался, если это было возможно. даже если сейчас хочется узнать обо всем. или поругаться. побить посуду и потаскать друг друга за волосы, хотя таким мы никогда не занимались. мне хотелось отчитать его и одновременно – прижать к себе, простить, даже если он не просит об этом вслух. я не делал лишних движений, только наблюдал, как кунигами изредка моргает, как стекает вода на мою одежду и на пол с прилипших ко лбу рыжих волос. было ощущение, словно его топили, а он до сих пор не может оправиться. через час у меня затекла рука, он нехотя перевернулся на спину, и тогда я понял, что поднять его, даже исхудавшего и ослабевшего, я в любом случае не смог бы. я принес пепельницу и снова лег рядом. в любой другой раз кунигами бы отозвался очередным замечанием, что пора бросать, но сейчас, думаю, ему бы пошло закурить даже больше, чем мне. через пару часов он впервые подал признак, что ему не совсем все равно на то, что происходит вокруг – мне позвонила сестра, но я сбросил и отложил телефон. кунигами проследил взглядом за моей рукой почти вопросительно, но я промолчал. будто боялся, что прерву и так редкое мгновение, когда мы рядом. хотел показать, что я готов отложить все, чтобы прожить его горе, и никакие бытовые мелочи не станут мне важнее него. внутри затеплилась надежда, что совсем скоро он поднимется и хотя бы ляжет на диван или переоденется. только часы шли, все оставалось неизменно. кунигами не смотрел мне в глаза, не трогал меня, как пристыженный мальчишка. но я его не осуждаю и, кажется, не могу больше даже злиться. я просто хочу, чтобы ему стало хоть сколько-нибудь легче, если это вообще возможно. за окном сгустились краски, я докуривал уже незнамо какую сигарету, он закашлялся и снова перевернулся на бок. я отошел, чтобы закрыть балкон, в миг к моей спине прислонилось что-то холодное – кунигами обнял меня со спины, оставив мокрый отпечаток, а уже через пару секунд хлопнула входная дверь. только так он смог попрощаться – не смотря мне в лицо, тихо, чтобы не вызывать лишних вопросов, стыдливо и боязно, оставив после себя только обреченный потрепаный букет. конечно, требовать от него хотя бы письма было уже слишком. он сам вправе выбирать, о чем стоит говорить, а о чем – молчать.