me and his freedom

Какими долгими, долгими, долгими казались теперь дни… И какая долгая, долгая, долгая жизнь была подарена Микасе ценой всего, что у нее было. Жизнь безмятежная, жизнь ровная. Жизнь, в которой каждый вдох был одним большим наказанием. Одна затяжная ровная нота, зажатая струна, дрожащая без конца и края, но никогда не выдающая ни единого приятного звука. Мир вокруг нее застыл, как эта струна, которую никак не удается отпустить. Микаса была псом, которого заперли в доме в аномальную жару. Не было ни единого угла, в котором она могла бы спрятаться и вдохнуть полной грудью. Она жалась к стенам, путалась в грязных простынях, бродила вокруг их старого дома, лежала на каменном полу в подвале Гриши, воображала до тех пор, пока не отключалась от истощения и недостатка сна, и все равно не могла спрятаться от своего горя. «Несчастные! Не можем выйти за пределы стены, поесть, поспать — в этом вся жизнь. Мы же прямо как скот! Неужели вы не видите?!» Стен теперь не было — Он ведь их разрушил, — а Микаса все еще была скотом, который лишь ел да спал, и менять ей ничего не хотелось. Она бы залезла в петлю, но что тогда будет с Его жертвой? Неужели зря? Нет. Она так Ему ничего и не сказала, не спасла, не уберегла, как могла она… вот так оставить подаренный ей мир? Не могла, даже если этот мир ей был не нужен. Но это был Его дар ей и Армину. Все, что осталось от Него — это мир, целая планета, где цвели самые красивые цветы, текли реки из лавы, журчали волны бескрайних океанов, и все это лишь для них двоих. Это ведь она виновата. Микаса сама выбрала этот мир вместо него. Цветы расцветали для нее, лава текла для нее, волны журчали для нее, но ей не нужно было это все. Она была наказана за свой выбор, несла это наказание на своих сгорбленных плечах, ползла ради Него вперед, как могла. Она стояла в ванной комнате, глядя на набранную в раковину воду, и заставляла себя не моргать. До тех пор, пока глаза не покраснеют и не начнут слезиться, пока руки не затрясутся от напряжения. — Борись, — шептала сама себе. — Борись. Потому что с желанием перерезать себе глотку и увидеть Его хоть разок там, наверху, нужно было бороться. Лежа у Его могилы, она смотрела вдаль, на свой подарок, и не могла заставить себя встать. Красный шарф покрылся катышками, а ее горе так и не меркло. Ей хотелось обратно домой. Хотелось в тот мир, где была одна комната на них двоих, где самой большой проблемой было защитить Армина от хулиганов, где они вдвоем таскали хворост. Но дома больше не было. Он был где-то далеко, в другом измерении. Микаса так хотела бы, чтобы Он смог смотреть на нее оттуда, сверху, и знать, что она дышит и держится. — Я так хочу увидеть тебя снова, — шептала она в свои колени, согнувшись перед Его надгробием. Иногда Микаса засыпала прямо там, прижавшись щекой к холодному камню. Представляла, что Он рядом, тоже смотрит куда-то вдаль и молчит. Представляла, что все у них хорошо — мирное небо над головой, полная покоя жизнь, полный дом друзей, полный погреб еды. Все с Ним было бы полным.

***

— Пора отпустить его. Микаса не подняла глаз на сидящего рядом с ней Армина. Она теребила шарф без конца, потому что делать больше было нечего. Спорить с ним было бесполезно, хотя она и не пробовала. — Микаса… — Армин попробовал снова. Она не понимала, чего от нее просил Армин. Забыть? Отпустить? Это все равно что просить ее жить без головы на плечах. Она и так чувствовала себя курицей, которой эту голову отрубили, а он все бегала и бе… Это она отрубила ему голову. — Микаса… — Что?! — рявкнула она, резко поднимаясь с табуретки так, что та с грохотом опрокинулась ниц. — Чего ты просишь от меня, Армин?! Чего ты ждешь?! Я — не ты, это ты забыл Его, ты отпустил, вот и живи дальше! Она тяжело дышала, лицо Армина расплывалось от выступивших на глаза слез. Как он ушел, Микаса уже не видела и не слышала. Она захлебывалась собственными рыданиями, как и каждый раз, когда он уходил. Потому что с дня Его смерти они с Армином лишь больше друг от друга отдалялись. При всякой встрече, которые кончались всегда одинаково, Микаса плакала, да сама не понимала, от чего: от того, что все никак не заживающую рану бередили, или же от осознания, что без Него они с Армином никогда не подружились бы? Этот страшный призрак с зелеными глазами преследовал ее повсюду, разрушал ее целостность, когда-то дорогую сердцу дружбу — и не только с Армином, но и с остальными ребятами, одни лишь голоса которых раньше успокаивали и давали надежду на будущее. Он был прав, когда говорил, что она всего лишь зависимая от него кукла без собственных чувств и мотивации, всего лишь его тень, всего лишь обсессивная идиотка… Потому что, как оказалось, Он был клеем. Собирал Микасу по осколкам и держал ее целостной, своим существованием как божьей дланью ставил ее на ноги и держал прямо. Порой она задумывалась, а что, если? И всякий раз приходила к одному и тому же выводу: не вышло бы. Что бы они с Армином ни попытались сделать, ничего не получилось бы. Он был рабом ложной свободы, илотом судьбы. Микасе не суждено было узнать, что Он видел там, в Путях, а даже если бы она что-то и познала, это ничего не изменило бы. Самая тяжелая Его ноша — истина, которую знал только Он, и Он шел вперед один, потому что путь Его лежал через ад. Эрен Йегер был трагедией, которая написала себя сама, и Микаса никогда не была той, у кого была возможность хотя бы повлиять на ее создание. Саша была, Зик был, Прародительница Имир была, но не Микаса. Может, от того ей и было так больно. А ей хотелось. Хотелось бы быть тем, кто смог бы влиять на него, а не наоборот.

***

— Борись, — Микаса хрипло шептала, глядя на свое отражение в тусклом зеркале. Она не видела Армина уже месяц. Может, он уплыл куда-то с дипломатической миссией. Интересно, его там за человека-то хоть держали? Или все эти ужасы были зря, и Его жертва была напрасной? Впрочем, это не так важно, когда пытаешься не свести счеты с жизнью из блеклой благодарности к мертвецу, которому уже плевать на тебя. — Борись. Набранная в раковину вода была мутной и ледяной. Микаса тяжело дышала, хватаясь за грудную клетку. Дни шли бесконечной чередой, а ее грусть и горе трансформировались в злость. На Эрена, на Армина, на Энни и Леви, на Жана и Конни, на всех вокруг. И в первую очередь на себя. Почему она не могла смириться с тем, что была лишь пешкой в Его руках?! Он сделал ее несчастной! Заставил ее убить себя, перед этим «подарив» сон о хижине где-то в лесу и о счастливой тихой жизни вместе! Насмехался над ней и ее судьбой, потому что знал, что никуда Микаса не денется, пойдет за Ним, даже если придется страдать всю жизнь! ОНА НЕ МОГЛА ЕГО СПАСТИ. Только не в этот раз. Обреченный на смерть, Эрен Йегер проклял ее существование: Микаса не была способна Его спасти, как бы ей этого ни хотелось — ее желания вовсе ничего не значили против Его воли! Она была никем, есть никто, никем же и останется! — Ну почему?! — рявкнула она в пустоту, крепко держась за скользкие края раковины. — Почему, почему, ПОЧЕМУ?! Резко окунув голову в полную раковину, она кричала, как раненное животное, не ощущая немеющей кожей всполохов воды. Кричала и кричала, кричала и кричала…

***

Это было третье лето без него. Микаса шажок за шажком пыталась выбираться из той ямы, в которую ее выкинул Эрен. Захаживала пару раз к Конни и его маме, немного молчала с Жаном, научилась заваривать для капитана Леви его любимый сорт чая. Армин все чаще приходил к ней домой. Ветер трепал отросшие волосы, пока она сидела рядом с Его могилой. Она гладила между пальцев травинки, хмурясь, потому что не могла понять, похож ли был этот оттенок зеленого на Его глаза. Образы мало помалу стирались, уходили в небытие, отчего сердце больше не болело так остро, но ныло, томилось от беспомощности. Как же, как же ей его вспомнить?.. Микаса привалилась к надгробию, роняя слезы отчаяния и померкшего, но глубокого горя. — Я так хочу увидеть тебя снова… Она закрыла глаза, представляя себе маленького Эрена без четких черт. Лишь фигурку маленького мальчика с зелеными крестиками вместо глаз. Без него подаренный ей мир совсем не изменился. Только стен больше не было, но самые красивые цветы продолжили цвести, реки из лавы продолжили течь, волны бескрайних океанов продолжили журчать, а люди так и остались кровожадным зверьем. Но даже так, даже так… это все для нее. Он ей их подарил перед уходом. Микаса просидела так еще несколько минут, беззвучно плача, скорбящая и одинокая, пока не почувствовала, как ее кто-то мощно дергает за обернутый вокруг шеи шарф. Птица… Она была свободна и хотела, чтобы Микаса была свободна тоже. От тяжб войны, от постоянной угрозы умереть, от голода и холода, от скорби по мальчику с зелеными глазами. Микаса улыбнулась сквозь слезы, глядя вслед улетающей птице, и от боли скривилась. Эрен Йегер так и не освободился, как не освободится и Микаса.