Сквозь слияние миров: Драконья кровь

Они вернулись в Монастырь затемно. Уставшие, вымотанные до предела, с телами, ноющими от многочасовых тренировок и бессонных ночей. Ледяные Пики остались позади, но их холод, казалось, въелся под кожу каждому из ниндзя. Воздух здесь, в родных стенах, был тёплым и сухим, пахло деревом, старой бумагой и травами, которые мистер Фрохики развешивал для просушки по всему коридору. Арин ушёл в свою комнату, даже не попрощавшись. Его плечи были ссутулены, шаги тяжёлыми, и дверь за ним закрылась с глухим, окончательным стуком. Кай и Ния, переглянувшись, молча разошлись по своим углам. В их взглядах читалась та особенная усталость, когда слова уже не нужны, когда даже мысль о том, чтобы заговорить, кажется непосильным трудом. Вайлдфайер, опираясь на Хитвейва, который поддерживал её своим массивным, горячим боком, захромала в лазарет, бормоча что-то о том, что "огонь не горит в одиночку" — её голос звучал глухо, обиженно, но в нём не было злости, только та самая вселенская усталость, что накрыла всех. Сора задержалась на пороге, бросила быстрый, понимающий взгляд на Ллойда и Т/и, стоявших чуть поодаль, и, ничего не сказав, скрылась в темноте коридора. В этом взгляде было всё: и знание, и одобрение, и лёгкая, едва уловимая зависть, и надежда, что у них, наконец, всё получится. Они остались вдвоём в пустом холле. Свечи в настенных канделябрах догорали, отбрасывая длинные, пляшущие тени. Пламя металось от сквозняков, которые гуляли по старинным коридорам, и тени на стенах казались живыми — они тянулись друг к другу, переплетались, расходились и снова сходились в причудливом танце. Тишина была такой густой, что в ней можно было утонуть. Слышно было только, как где-то далеко, в кухне, мистер Фрохики гремит посудой, тихо напевая себе под нос какую-то старую, грустную мелодию, да как ветер шуршит листвой за высокими окнами. — Ты как? — спросил Ллойд, и его голос прозвучал хрипло, надтреснуто. Он смотрел на неё — на осунувшееся лицо, на тени под глазами, которые даже в тусклом свете свечей были отчётливо видны, на то, как она машинально потирает плечо. Он видел, как дрожат её пальцы — мелкая, едва заметная дрожь, которую мог заметить только тот, кто знал её слишком хорошо. Он знал эту дрожь. Она появлялась всегда, когда Т/и была на пределе, когда её тело требовало отдыха, а разум отказывался останавливаться. — Жива, — ответила Т/и коротко, но в этом слове не было обычной колкости. Только усталость. Такая глубокая, что, казалось, она пропитала каждую клеточку её тела. — А ты? Эти твои видения... они... — Они никуда не делись, — перебил он, и его голос дрогнул. Он не хотел говорить об этом, не хотел нагружать её своими проблемами, но слова вырвались сами, подчиняясь той странной, непривычной потребности быть честным, которую он испытывал только рядом с ней. — Они здесь. Всегда. Я просто научился не кричать, когда они приходят. Научился сжиматься внутри так, чтобы никто не видел. Чтобы вы не знали, что ваш лидер разваливается на части каждый раз, когда закрывает глаза. Она шагнула к нему. Один шаг. Второй. Теперь между ними было меньше метра. Расстояние, которое можно было преодолеть одним движением руки. Она чувствовала тепло, исходящее от него, чувствовала запах — тот самый, особенный, принадлежащий только ему: смесь травяного чая, которым он всегда поил своих учеников, озона от его энергетического меча и чего-то глубокого, личного, что она не могла определить словами. — Ллойд... — Не надо, — он покачал головой, отводя взгляд. Его глаза, такие зелёные и живые обычно, сейчас казались почти чёрными в полумраке, и в них плескалась такая боль, что у неё сжалось сердце. — Не надо меня жалеть. Я не заслуживаю. Я лидер, который привёл свою команду к поражению. Я тот, кто должен их защищать, а вместо этого... вместо этого я стою здесь и чувствую, как внутри всё горит от страха, что в следующий раз видение придёт прямо в бою и я просто... перестану быть. — Замолчи, — сказала она тихо, но так, что он замер. Она подошла вплотную. Подняла руку и коснулась его щеки. Её пальцы, холодные после прогулки по ночному двору, легли на его кожу, и он вздрогнул, будто от удара током. Она чувствовала, как под её ладонью пульсирует жилка на его виске — быстро, неровно, как бьётся сердце загнанного зверя. — Ты не заслуживаешь жалости, — продолжила она, глядя ему прямо в глаза. Она не отводила взгляда, заставляя его смотреть на себя, видеть её, чувствовать её присутствие здесь и сейчас. — Ты заслуживаешь того, чтобы кто-то был рядом. Не как лидер, не как ниндзя, не как герой. Просто как человек. Ты позволяешь мне быть рядом? Он смотрел на неё. На её руку на своей щеке. На её глаза, в которых не было ни капли той ледяной отстранённости, которую он так боялся увидеть. Там было только тепло. И что-то ещё. Что-то, от чего у него перехватило дыхание. Что-то, чему он не смел дать имя, но что чувствовал каждой клеткой своего измученного тела. — Т/и... — выдохнул он, и в этом единственном слове было столько всего, что она почувствовала, как у неё самой защипало в глазах. Там была благодарность, и страх, и надежда, и та самая глубокая, давно зревшая нежность, которую он так долго прятал за маской лидера. — Не говори ничего, — прошептала она. — Просто... будь. Она взяла его за руку и, не спрашивая разрешения, повела за собой. По коридору, мимо спящих комнат, мимо тусклых светильников, мимо всего мира. Его пальцы, тёплые и чуть шершавые, сжимали её руку так, будто боялись, что она исчезнет, растворится в этом полумраке, как одно из его видений. Она вела его, чувствуя, как её собственное сердце колотится где-то в горле, заглушая все остальные звуки. К его покоям. К двери, за которой начиналось только их пространство. Он закрыл дверь за её спиной, и звук щелчка замка прозвучал как точка невозврата. Как финальный аккорд в той музыке, что играла между ними все эти месяцы. Как начало чего-то нового, неизведанного, пугающего и манящего одновременно. Комната Ллойда была аскетичной — кровать, письменный стол, заваленный свитками и картами, стул, небольшой шкаф. Ничего лишнего. Ничего, что отвлекало бы от главного. На стене висел простой деревянный меч — память о первых тренировках с мастером Ву. На подоконнике стояла кружка с остывшим чаем. В углу, на небольшой полке, лежала стопка книг по истории Ниндзяго. Всё здесь дышало порядком и той особенной дисциплиной, которая была неотъемлемой частью его натуры. Они стояли друг напротив друга в полумраке, и тишина между ними была уже не тягостной, а звенящей, наэлектризованной, полной того, что оба боялись произнести вслух. Свет единственной свечи на столе отбрасывал длинные тени, играл на их лицах, делая черты мягче, уязвимее, живее. — Я не знаю, как это делать, — вдруг сказал Ллойд, и его голос сорвался на шепот. — Не по-командирски. Не по плану. Я не знаю, как быть... просто собой. Я так долго был только лидером, только Зелёным ниндзя, что забыл, что под этим всем есть кто-то ещё. Т/и улыбнулась — той самой улыбкой, которую он так любил, которую видел только тогда, когда они оставались вдвоём. Она не была дежурной, не была придворной. Она была тёплой, искренней, чуть грустной и бесконечно родной. — А я не знаю, как быть просто человеком, — ответила она. — Без титула, без силы. Всю жизнь меня учили быть идеальной принцессой, потом идеальным оружием, потом идеальным сосудом для силы. А теперь я просто... я. И я не знаю, что с этим делать. Может, научимся вместе? Он шагнул к ней. Медленно, будто боясь спугнуть. Его рука поднялась и коснулась её лица — так же, как тогда, в каюте «Дара судьбы», но теперь в этом жесте не было ни страха, ни сомнения. Только нежность. Та самая, которую он так долго в себе душил, считая слабостью, считая непозволительной роскошью для того, на ком лежит ответственность за целый мир. Его пальцы скользнули по её скуле, по виску, заправили выбившуюся прядь волос за ухо. Волосы у неё были мягкие, тёмные, пахли ветром и той особенной, едва уловимой смесью трав, которую она использовала в Перекрёстке. Она закрыла глаза на мгновение, позволяя себе просто чувствовать это прикосновение — тёплое, живое, настоящее. Чувствовать, как его пальцы гладят её кожу, как большой палец проводит по линии скулы, как дыхание касается её губ. — Ты не представляешь, — прошептал он, приближаясь, — как долго я этого ждал. Каждую ночь, когда видения уходили, я думал о тебе. Ты была моим якорем. Тем, что удерживало меня здесь, в реальности. — Представляю, — так же тихо ответила она. — Я тоже ждала. Боялась. Думала, что ты... что я для тебя просто обуза, которую нужно защищать. Просто проблема, которую нужно решить. Он не дал ей договорить. Он поцеловал её. Этот поцелуй не был похож ни на один из тех, что были раньше. В нём не было спешки, не было отчаяния, не было страха, что их увидят или осудят. В нём было только то, что копилось между ними месяцами — все эти взгляды украдкой, все эти неловкие касания, все эти ночи, когда они думали друг о друге, но боялись признаться даже себе. Все те моменты, когда она ловила его взгляд на тренировке, когда он задерживался у её лавки под надуманным предлогом, когда их руки случайно соприкасались, передавая что-то друг другу. Он целовал её медленно, смакуя, будто пытаясь запомнить вкус её губ навсегда. Они были мягкими, тёплыми, чуть солоноватыми от высохших слез усталости. Её руки обвили его шею, пальцы зарылись в его волосы, притягивая ближе. Его волосы были мягче, чем она ожидала, и пахли тем же травяным чаем. Она отвечала с той же жадностью, с тем же отчаянным желанием наконец-то перестать прятаться, перестать играть роли, перестать быть кем-то, кроме себя. Язык его скользнул в её рот, и она ответила тем же, чувствуя, как по телу разливается жар, как сердце ускоряет бег, как мир за пределами этой комнаты перестаёт существовать. Она чувствовала его руки на своей талии — сначала просто лежащие, потом сжимающиеся крепче, притягивающие её к нему так, что между их телами не оставалось ни миллиметра пространства. Когда они, наконец, оторвались друг от друга, чтобы перевести дыхание, оба тяжело дышали, прижавшись лбами. Ллойд прижался лбом к её лбу, чувствуя, как её дыхание смешивается с его, как она дрожит в его руках — не от холода, от того самого напряжения, что висело между ними все эти месяцы и наконец нашло выход. — Я люблю тебя, — выдохнул он. — Я так долго не мог этого сказать. Думал, что это сделает меня слабым. Что я не имею права отвлекаться на личное, когда вокруг столько проблем. Но я люблю тебя, Т/и. Всеми теми частями себя, которые я уже считал мёртвыми. — А я люблю тебя, Ллойд Гармадон, — ответила она, и в её голосе не было ни тени сомнения. — И если это слабость... то я не хочу быть сильной. Если это ошибка — я не хочу быть правой. Он поцеловал её снова — короче, но не менее сладко. А потом его руки скользнули ниже, к краю её куртки. Он раздевал её медленно, будто боясь, что она исчезнет, растворится в воздухе, как мираж. Сначала куртка, которую она носила поверх простой туники. Ткань была прохладной, чуть влажной от ночного воздуха. Он аккуратно стянул её с плеч, позволив упасть на пол. Потом очередь дошла до самой туники — через голову, и её волосы рассыпались по плечам тёмным шёлком, закрывая лицо на мгновение, прежде чем она откинула их назад привычным движением. Он замер, глядя на неё. На её плечи, на ключицы, на то, как при свете единственной свечи её кожа отливала тёплым золотом. На шрамы — старые, едва заметные, и новые, ещё розоватые, память о недавних битвах. Один на ребрах — от удара во время схватки с Синдером. Третий, совсем свежий, на животе — она получила его всего несколько дней назад, прикрывая Арина от разъярённого воина в волчьей маске. Она не пыталась прикрыться, не отводила взгляд. Она позволяла ему видеть всё. Все свои раны, всю свою уязвимость, всю себя настоящую. — Ты красивая, — выдохнул он. — Самая красивая из всех, кого я видел. — Я вся в шрамах, — усмехнулась она, но в этой усмешке не было горечи. Только принятие. — Каждый шрам — это часть твоей истории, — ответил он, проводя пальцем по одному из них, на её плече. — Часть того, что сделало тебя той, кого я люблю. Часть твоей силы. Он наклонился и поцеловал этот шрам. Его губы были тёплыми, мягкими, и от этого прикосновения по её коже побежали мурашки. Потом другой, на ключице — он целовал его так бережно, будто это было самое драгоценное место на её теле. Потом опустился ниже, покрывая поцелуями её грудь. Грудь была тяжёлой, тёплой, и когда его губы коснулись соска, она вздрогнула, выдохнув его имя. Он целовал её грудь долго, со вкусом, обводя языком сосок, покусывая его, заставляя её выгибаться и вцепляться в его плечи. Потом переключился на вторую, уделяя ей не меньше внимания. Она запрокинула голову, закусив губу, чтобы не застонать слишком громко — стены в Монастыре были тонкими, а чуткий слух ниндзя мог уловить даже самый тихий звук. — Ллойд... — выдохнула она, когда его губы коснулись её живота. — Тш-ш-ш, — прошептал он, не отрываясь. — Я просто хочу запомнить каждую часть тебя. Каждую. Он целовал её живот, спускаясь всё ниже, чувствуя, как под его губами подрагивают мышцы. Она была напряжена — не от страха, от предвкушения. Его язык скользнул по коже чуть выше края штанов, и она выдохнула так, что у него самого перехватило дыхание. Он опустился на колени перед ней. Так она была выше, и этот непривычный ракурс — она сверху, он снизу — наполнял момент какой-то особенной интимностью. Он стянул с неё штаны, медленно, сантиметр за сантиметром, обнажая её бёдра, её ноги. Она стояла перед ним, опираясь рукой о его плечо, и позволяла делать с собой всё. Его лицо оказалось прямо перед её лоном. Он чувствовал её запах — тёплый, женский, чуть солоноватый. Она была уже влажной — он видел это, чувствовал это, и от этого осознания у него самого член напрягся до боли. Он приник губами к самому сокровенному месту. Она вздрогнула, вцепившись в его волосы, когда его язык скользнул по складкам, находя самое чувствительное место. Он целовал её там медленно, смакуя каждый миллиметр, чувствуя, как она дрожит, как её бёдра сжимаются вокруг его головы, как дыхание становится всё более частым и прерывистым. — Ллойд... — простонала она, когда его язык проник глубже. — Ллойд, я... Он не останавливался. Он хотел довести её до исступления, хотел, чтобы она забыла обо всём на свете, хотел подарить ей это освобождение, в котором они оба так нуждались. Он работал языком, то проникая внутрь, то возвращаясь к клитору, то обводя его кругами, то слегка посасывая. Ритм менялся, становясь то быстрее, то медленнее, и она сходила с ума от этой непредсказуемости. Её пальцы сжимали его волосы, дёргали их, когда очередная волна удовольствия накатывала слишком сильно. Она пыталась сдерживать стоны, но они всё равно вырывались — тихие, сдавленные, полные такой страсти, что у него самого кружилась голова. — Сейчас... — выдохнула она, чувствуя, как напряжение достигает пика. — Ллойд, сейчас... Он ускорился, вкладывая в каждое движение всю свою нежность, всю свою страсть, всё, что копилось между ними. И когда она кончила, вцепившись в его волосы с такой силой, что чуть не вырвала прядь, он почувствовал, как её соки заливают его язык, как её тело содрогается в сладких конвульсиях, как она выгибается, запрокидывая голову и закусывая губу до крови, чтобы не закричать. Он не останавливался, пока последние спазмы не стихли. Потом поднял голову, посмотрел на неё. Она стояла, тяжело дыша, раскрасневшаяся, с влажными от пота волосами, прилипшими к вискам, и смотрела на него с такой благодарностью и любовью, что у него сердце защемило. Когда он, наконец, поднялся к её лицу, она потянулась и сама расстегнула его рубашку. Пуговицы поддавались с трудом — пальцы дрожали от переполнявших эмоций. Но вот ткань скользнула с плеч, обнажая его торс — поджарый, мускулистый, тоже в шрамах, не менее многочисленных, чем у неё. Она провела пальцами по его груди, чувствуя, как бьётся его сердце под горячей кожей — быстро, неровно, как у загнанного зверя. Провела по шраму на ребрах, по другому, на плече, по тонкой белой линии на ключице. — Ты тоже весь в шрамах, — тихо сказала она. — Каждый из них — за нас, — ответил он, глядя в глаза. — За то, чтобы мы могли быть здесь, сейчас. Она притянула его к себе, целуя жадно, глубоко, вкладывая в этот поцелуй всё, что не могла сказать словами. Она чувствовала его возбуждение — его член упирался ей в живот, твёрдый, горячий, пульсирующий. Её рука скользнула вниз, сжимая его через ткань штанов. Он застонал ей в рот, толкаясь в её ладонь. — Раздевайся, — выдохнула она, отрываясь от его губ. — Я хочу видеть тебя всего. Он стянул штаны одним движением, освобождая член. Тот выскочил наружу — напряжённый, влажный, с прозрачной каплей на головке. Она смотрела на него, не отводя взгляда, и в её глазах горел тот самый голод, который он так любил в ней — голод жизни, страсти, настоящих чувств. — Иди ко мне, — прошептала она, ложась на кровать и раскрывая объятия. Он лёг сверху, нависая над ней, чувствуя, как её тело принимает его вес, как её руки обвивают его шею, как её ноги раскрываются, приглашая, призывая. Он вошёл в неё медленно, глядя в глаза. Никакой спешки, никакой грубости, только это бесконечное, мучительно сладкое проникновение, от которого у обоих перехватило дыхание. Он чувствовал, как её внутренние стенки сжимаются вокруг него, как она пульсирует в такт его движению, как её тело принимает его, обволакивает, становится единым целым с ним. Т/и выдохнула, запрокидывая голову, вцепившись пальцами в простыни. Глаза её закатились от удовольствия, рот приоткрылся, выпуская тихие, прерывистые стоны. Он замер на мгновение, давая ей привыкнуть, давая себе прочувствовать каждую миллисекунду этого момента — как тесно, как горячо, как правильно. — Всё хорошо? — выдохнул он, глядя в её расширенные зрачки. — Да... да, двигайся. Пожалуйста. Он начал двигаться. Медленно, глубоко, почти невесомо. Каждое движение отдавалось в ней вспышкой удовольствия, разгоняя кровь по телу, заставляя забыть обо всём на свете. Он выходил почти полностью, чтобы тут же войти снова, и каждый раз она выдыхала с тихим стоном, который заставлял его дрожать от желания. Она обвила его ногами, притягивая ближе, заставляя войти ещё глубже. Пятки упёрлись ему в поясницу, подталкивая, задавая ритм. Он застонал, уткнувшись лицом в её шею, чувствуя, как она сжимается вокруг него, как пульсирует в такт его движениям. Её кожа пахла потом и той особенной, ни с чем не сравнимой сладостью, которая принадлежала только ей. — Ллойд... — шептала она в ритм толчкам. — Я здесь, — отвечал он, вбиваясь в неё всё быстрее. — Всегда здесь. Никуда не уйду. Он ускорился, чувствуя, как приближается её оргазм. Её дыхание сбилось, стало рваным, прерывистым. Пальцы вцепились в его спину, оставляя алые полосы — завтра на его коже проступят следы её ногтей, и он будет помнить об этом моменте каждый раз, когда будет их видеть. Её стоны становились всё громче, всё отчаяннее, и ему приходилось целовать её, чтобы заглушить их, чтобы не разбудить пол-монастыря. — Сейчас... — выдохнула она в его губы. — Сейчас, Ллойд, сейчас... — Давай, — прошептал он в ответ, не сбавляя темпа. — Я с тобой. Она кончила с тихим, сдавленным криком, закусив его губу, чтобы не закричать слишком громко. Её тело выгнулось дугой, сжалось вокруг него с такой силой, что у него потемнело в глазах. Волна оргазма прокатилась по ней, заставляя дрожать каждую мышцу, выбивая последние остатки контроля. И это стало последней каплей. Ллойд продержался ещё несколько мгновений, наслаждаясь видом, чувствуя, как она пульсирует вокруг него, как её внутренние стенки сжимаются в сладких конвульсиях, а потом излился глубоко внутрь, со стоном прижимая её к себе. Он кончал долго, толчками, чувствуя, как его семя заливает её, смешивается с её соками, становится частью её. Они замерли, переплетённые, покрытые тонкой плёнкой пота, тяжело дыша. Сердца колотились в унисон, лёгкие разрывались от нехватки воздуха, но ни один из них не хотел двигаться, не хотел разрушать этот момент абсолютного, совершенного единства. Свеча догорала, отбрасывая последние блики на стену. Пламя металось в последней агонии, тени плясали, и казалось, что сама комната дышит вместе с ними. Тишина была абсолютной, но теперь она не давила — она укутывала, как тёплое, мягкое одеяло. Слышно было только их дыхание, постепенно выравнивающееся, да где-то далеко, в горах, завывал ветер, напоминая, что мир за пределами этой комнаты всё ещё существует. Ллойд приподнялся на локте, посмотрел на неё. Её глаза были закрыты, длинные ресницы отбрасывали тени на щёки, на губах блуждала лёгкая, счастливая, совершенно беззащитная улыбка. Она выглядела такой умиротворённой, такой спокойной, какой он никогда её не видел. Вся напряжённость, вся настороженность, все эти защиты, которые она выстроила вокруг себя годами выживания, исчезли, растворились, оставив только её настоящую — уязвимую, прекрасную, любимую. Он провёл пальцем по её щеке, по скуле, по губам. Она была тёплой, мягкой, живой. Его. — Ты не представляешь, — прошептал он, — как долго я мечтал об этом. Не только о... Об этом. О том, чтобы просто лежать с тобой вот так. Чтобы ты была рядом. Чтобы я мог коснуться тебя и знать, что ты никуда не уйдёшь. — Представляю, — открыла она глаза. В их глубине плескалось то же самое — покой, счастье, любовь. — Я тоже мечтала. Каждую ночь, когда засыпала одна в своей комнате на складе. Представляла, как это будет. Никогда не думала, что будет настолько... правильно. — И что теперь? — спросил он, и в его голосе впервые за долгое время не было тревоги, только любопытство. Только спокойное принятие того, что будет дальше, что бы ни случилось. — Теперь? — она улыбнулась, притягивая его к себе для поцелуя. Поцелуй был лёгким, нежным, почти невесомым. — Теперь у нас есть завтра. А завтра... завтра будет новый день. Новые проблемы. Новые битвы. Новые вызовы. Но теперь у нас есть это. Есть мы. — Звучит не очень обнадёживающе, если честно, — усмехнулся он в её губы. — Это звучит как жизнь, — ответила она. — Настоящая жизнь. Наша жизнь. Вместе. Два человека, которые любят друг друга. Он поцеловал её снова. Медленно, нежно, смакуя каждое мгновение. Его рука скользнула по её телу, поглаживая, успокаивая, просто чувствуя. — Я люблю тебя, — сказал он, отрываясь. — Я знаю, — улыбнулась она. — И я тебя. Где-то в коридоре послышались шаги — кто-то шёл в уборную, судя по тяжёлой поступи, Кай. Потом хлопнула дверь, и снова наступила тишина. Монастырь жил своей ночной жизнью, не подозревая о том, что произошло в покоях Зелёного ниндзя. Не подозревая, что их лидер, их опора, их надежда, наконец-то нашёл ту самую точку опоры, которую искал всю свою жизнь. А они лежали, прижавшись друг к другу, и слушали тишину. Его рука лежала на её талии, её голова — на его плече. Ноги переплелись, дыхание выровнялось, сердца бились в одном ритме. Впервые за долгое время они были спокойны. Впервые за долгое время они были цельными. Впервые за долгое время они были дома — не в Монастыре, не в Перекрёстке, не в каком-то конкретном месте, а с друг другом. За окном медленно поднималась луна. Не кровавая, не зловещая — просто луна. Обычная, спокойная, мирная. Она заливала комнату серебряным светом, рисовала узоры на стенах, касалась их сплетённых тел, благословляя этот момент. — Завтра, — прошептала Т/и, засыпая у него на плече, — завтра мы снова будем сражаться. Снова будем рисковать. Снова будем бояться. Но это будет завтра. — Сегодня мы просто есть, — закончил он, целуя её в макушку. — И этого достаточно. Она уже не ответила — провалилась в сон, глубокий, спокойный, без сновидений. Впервые за много месяцев она спала без кошмаров, без страха, без той внутренней дрожи, которая всегда была с ней. Она спала, чувствуя тепло его тела, слыша биение его сердца, зная, что он рядом. Ллойд смотрел на неё, на её спящее лицо, на разметавшиеся по подушке волосы, на расслабленные, наконец-то не сжатые в кулаки пальцы. И думал о том, что ради этого стоило пройти через всё. Через все битвы, через все потери, через все сомнения. Ради этого момента. Ради неё. Он поцеловал её в висок, прижался щекой к её волосам и закрыл глаза. Утро пришло слишком быстро. Солнце уже золотило вершины гор, заливая комнату тёплым, живым светом. Т/и проснулась первой — привычка, въевшаяся в кровь годами имперской муштры. Она открыла глаза и несколько секунд просто лежала, пытаясь понять, где находится. Потом ощутила тяжесть его руки на своей талии, тепло его тела за спиной, его дыхание на своём затылке. И улыбнулась. Она осторожно повернулась, чтобы видеть его лицо. Он спал — и во сне выглядел таким молодым, таким беззащитным, таким непохожим на того грозного лидера, каким привыкли видеть его остальные. Морщинки напряжения разгладились, губы чуть приоткрыты, ресницы подрагивают — наверное, видит какой-то сон, но не кошмар, слава всем богам, не кошмар. Она протянула руку и осторожно, кончиками пальцев, провела по его щеке. Он вздохнул во сне, придвинулся ближе, и его рука на её талии сжалась чуть сильнее. — Ммм... — промычал он, не открывая глаз. — Ты уже не спишь? — Уже нет, — прошептала она. — Спи дальше. Ещё рано. — Не хочу, — он открыл глаза и посмотрел на неё. В его взгляде было столько нежности, что у неё перехватило дыхание. — Хочу смотреть на тебя. — Весь день будешь смотреть, — усмехнулась она. — Нас же, наверное, уже обыскались. — Пусть ищут, — он притянул её к себе и поцеловал. — Я командир. Имею право на выходной. — Ллойд... — Тш-ш-ш, — он прижал палец к её губам. — Ещё пять минут. Потом встанем. Обещаю. Она рассмеялась, уткнувшись лицом в его грудь. И пять минут растянулись на полчаса. Они просто лежали, говорили ни о чем, целовались, смеялись, касались друг друга — так, будто пытались наверстать всё то время, что потеряли, боясь признаться в своих чувствах. А потом раздался стук в дверь. — Ллойд! — голос Арина звучал взволнованно, но не панически. — Ты там? Там... там Зейн с какими-то людьми вернулся! И Т/и тоже нужна! Срочно! Ллойд и Т/и переглянулись. Она улыбнулась — той самой улыбкой, которая теперь принадлежала только ему. — Начинается, — прошептала она. — Начинается, — кивнул он, целуя её в лоб. — Но теперь — вместе. Они поднялись, быстро оделись, бросив последние взгляды на смятую постель, на догоревшую свечу, на комнату, которая стала свидетелем их первой ночи. У двери Ллойд остановился, взял её за руку. — Т/и... — начал он. — Я знаю, — перебила она. — Я тоже. Всё, что ты хочешь сказать — я тоже чувствую. Он кивнул, сжал её пальцы и открыл дверь. В коридоре их ждал новый день. Новые вызовы. Новые битвы. Новые тайны, которые предстояло разгадать. Но теперь у них было то, чего не было раньше — точка опоры. Тихая гавань. Место, куда можно вернуться после любой бури.