Марк-Принц

      Наверное, это последняя его любовь. Владимир не питал иллюзий — самые юные и яркие эмоции в его жизни остались уже позади. Но этот остаток, осколок гормонального счастья, свойственного молодости, нашел его сейчас, на пятом десятке. Стыдно, неловко, смешно. И до истерического смеха и непроизвольной улыбки радостно!       И радость его зовут Марк. Двадцатилетний студентик с оленьими глазками.       Вообще-то у него не так много причин пересекаться с молодыми студентами, судьба легко могла развести пути Владимира и его хрупкого счастья. Но этим летом он решил провести отпуск волонтёром на археологической экспедиции своего друга. Гена пошёл в науку, а Владимира закинуло в строительный бизнес. Но иногда, по старой памяти, приятно было оказаться с Геной в глухом лесу без какой-либо связи с внешним миром, пахать до седьмого пота и сражаться с комарами, будто жизни за пределами экспедиции не существует, нет никаких проблем и рабочего стресса. Грубый физический труд так нужен, когда годами кормишься исключительно умственным...       Если бы Владимир знал, что встретит на этой роковой экспеде Маркушу, ни за что бы не поехал, не обременял бы себя неуместными чувствами и тревогами. Или наоборот, сорвался бы с места, чтобы поскорее преподнести свое сердце к ногам мальчишки. Ведь его так не хватало в жизни Владимира, как оказалось.       Он заметил его день на третий или четвертый. Не сразу. Он вообще не особо приглядывался к ходящим гуськом за Геной студентам. И тут... Сидит. В смешной оранжевой футболке с человеком-пауком и шортиках. На пенёчке перед котлами с едой. Дежурный. Лицо в саже. Каштанового цвета мягкие волны волос взъерошены и все в пепле. Потерянный взгляд карих, почти черных глаз. И вопрос: "Вам компот или кипяток?"       Смешной. Замызганный. Прям домовёнок Кузя. Или Бемби — такой жалобный у него был взгляд, такой проникновенный.       В следующий раз он обратил внимание на Марка вечером того же дня.       Смеркалось. Запоздавший ужин только кончился, но народ не спешил расходиться. Утомлённые работой археологи и студенты-практиканты сцепились языками и утоляли накопившийся коммуникативный голод. А Марк вышел из полевой бани. Уже чистый, без следов сажи на нежном бледном личике, с влажными волосами. Марк сел рядом, и Владимир с удивлением обнаружил, что смутился. Смутился близости молоденького студентика.       Владимир бахвалился опытом в археологии (на деле неважнецким), историями о своем студенчестве на историческом факультете (тоже не слишком продолжительном, ведь его отчислили на втором курсе, и пришлось идти в армию). А Марк слушал с таким неподдельным увлечением, что Владимир распалялся все сильнее.       Владимир искренне надеялся, что не посеял подозрений о себе, когда расспрашивал Гену о конкретном его подопечном.       Марк был очень красив. Нельзя быть таким красивым! Эти волнистые пряди, аристократически обрамляющие лицо, гладкая белая кожа, выразительные большие глаза. Он был как сказочный принц! Как принц с упаковки детского йогурта, что продавали двадцать лет назад.       Ему хотелось прислуживать. И его же хотелось утешать как ребенка, помогать ему, наставлять.       Марк был очень хорошим мальчиком из христианской набожной семьи, и среди шести детей был в ней единственным сыном. Не похоже, что юноша унаследовал от родителей строгое соблюдение христианских правил, но установки православные в разговорах с ним явно прослеживались. И крестик, иногда выпадывающий поверх майки не давал забыться. Ну просто ангелочек! Порой Владимир умилялся его религиозным рассуждениям. "Не крещусь, когда прохожу мимо храма. Потому что если покрестился, то надо зайти. А бывает, что некогда. Я, конечно, люблю Бога, но дела свои бывают. А просто покреститься и уйти, как многие делают — как-то невежливо. Это же, получается, я иду к Богу в гости, здороваюсь на пороге и сразу убегаю" — говорил как-то Марк, пока они проводили зачистку на траншее. Говорил увлечённо, с придыханием, эффектно жестикулируя, насколько это вообще можно было с лопатой в руках. Зачистка вообще работа очень тяжелая. На время зачистки замолчали все, и опытные археологи, и студенты, и неофиты-волонтёры. Все, но, конечно, не Марк. Марк вообще любил поговорить. А Владимир готов был его слушать.       Марк был забавный, с причудами. Весь лагерь превратил его в мем, после того как юноша вытащил из дровяника какую-то длинную ветку, поставил к стволу берёзы неподалёку от костра и шатра с провиантом и запретил кому-либо эту самую ветку переставлять. Марк одевал ветку в головные уборы, нацеплял на неё очки, делал с ней селфи. А следом за ним палку стали обхаживать остальные студенты. Скоро прикол дошёл и до Гены — Владимир потом делал групповое фото с ним и студентами на фоне этой несчастной ветки.       Владимир спрашивал Марка, что означал этот перформанс. Но Принц только смеялся, отшучивался и говорил, что поколению X этого не понять. Владимир не обижался.       Марк был абсолютно беззащитен. Так нелепо ущербен, что мило. У него были проблемы со зрением. Принц плохо видел в сумерках и совсем ничего не видел в темноте. А ещё, как выяснилось только на экспедиции — страдал дальтонизмом. Как-то Владимир с Геной за обедом услышали занимательный спор Марка с его приятелем. Марк отказывался признавать, что палатка, в которой они живут — зелёного цвета. С пеной у рта доказывал, что она серая. Гена тогда засмеялся и обратился к студенту: "Маркуш, не хочу тебя пугать. Но я закупал всё наше снаряжение. Я тебе так скажу: в этом лагере нет ни одной серой палатки". Лицо Принца побелело, а его друг согнулся пополам от одолевшего его хохота. Владимир тоже по-доброму захихикал, но с каким-то чувством вины, ведь Марк, кажется, был взволнован. Но Принц поймал его взгляд и тоже расхохотался, развязав в груди Владимира узел стыда.       А однажды Владимир увидел Марка поздним вечером, почти ночью, у тлеющего костра, когда даже самые неугомонные "совы" разбрелись по палаткам. Совсем один, в одной маечке, тот смотрел на гаснущие угли. Оказалось, что его дружок-придурок, с которым он делил палатку, ушёл с девушкой и просто-напросто забыл про товарища, который дожидается его, чтобы его отвели до палатки. В темноте Марк с трудом мог что-то разглядеть даже с фонариками. Бедняга поделился с ним, что ночью не ходит в туалет, а терпит до утра, чтобы в темноте не потеряться. Владимир, когда услышал это, еле сдержался от предложения поменяться с его нерадивым соседом по палатке и спать с Марком, чтобы водить его за ручку в отхожее место по ночам.       Что за позорные мысли? Зачем о пацане хотелось заботиться как о маленьком ребенке? Неужели у Владимира травма бездетности взыграла? Что за неуместная отеческая забота, так не вяжущаяся с иными его желаниями, теми, где он прижимал мальчишку к столу, стягивал с него эту нелепую футболку и оставлял на нежной коже его тела любовные отметины? Где зарывался руками в его принцеву шевелюру, приближал его лицо к своему и целовал эти сладкие губы, эту непозволительно сексуальную шею и провокационные ключицы. Где запускал руки под резинку его летних шорт и обхватывал член, начиная откровенные ласки.       Интересно, его кто-нибудь уже так ласкал? Выглядел его Принц таким невинным... Приятно было фантазировать о том, что Владимир стал бы его первым. И единственным. Но нет, конечно, нет! Владимир никогда не переходил границу. И не перейдёт. Не с Маркушей. Марать его своей грязью было бы святотатством. Да и не проявлял мальчик к Владимиру никакого плотского интереса. Только солидарность, человеческое участие и уважение к старшему товарищу, будь оно неладно.       Однако Владимир не мог сопротивляться желанию заботиться о своём Принце. Он возил его в выходные дни в город на своей машине, покупал ему сладости и вредную еду, которую студентик так любил.       А когда бедняга утопил в выгребной яме свой допотопный самсунг, привёз мальчишке новенький смартфон. Просто так. Как подарок и утешение.       Возможно это был слишком широкий жест, уже очевидный и неприемлемый. Марк сопротивлялся по началу, но принял подарок с открытым сердцем, безмерной благодарностью и таким приятным детским восторгом! Вот только про Владимира пошли слухи. А это уже неприятно, тем более с его статусом в обществе и относительной медийностью в СМИ. При вполне известных общественных настроениях. Неосторожно это было. И не только по отношению к себе, но и к Марку тоже.       Владимир как-то подошёл во время перерыва к палаткам молодёжи и услышал голос Маркуши. На сердце потеплело, тем более что разговаривал Марк со своими друзьями о телефоне, хвастал перед ними своей обновкой так по-мальчишески восторженно... Но тут его нерадивый друг (вот бы уебать его за то, как потребительски относится к доброму и искреннему юноше) пошутил. Пошутил грязно, изляпав Марка пошлостью. Спросил, не насосал ли Марк на телефон или это аванс. Владимиру тут же захотелось показаться студентам на глаза и хоть как-то приструнить их за бесстыжие слова! Но Марк только посмеялся. И следующие пару минут парни упражнялись в остроумии, разбрасываясь шутками про Владимира и окружающие его персону слухи.       "Дурак! А чего ты ожидал?" — подумал он про себя.       Марк, надо отдать ему должное, потом разговоры остановил. Сказал: "Да ладно вам. Ничего такого я от него не замечаю. Нормальный он мужик. Просто добрый очень".       Было приятно. Владимир так и не показался молодёжи, а тихонько отошёл подальше от палаток.       Очень задела шутка. Ведь Владимир подарил телефон не из грязных целей, а просто чтобы увидеть искренний ребячий восторг в глазах мальчика из бедной семьи с пятью сёстрами. Чтобы порадовать такое чистое и невинное существо. Чтобы его Принц ходил с крутым гаджетом на зависть всяким нерадивым друзьям-нищебродам.       Но чёрт. Шутка задела не только поэтому. А потому что отчасти была правдой. Владимир горел не только от злости и стыда, когда услышал эту неуместную реплику. Он горел и от желания. От мысли о том, как Марк мог бы выглядеть на коленях перед ним.       Владимир представлял это слишком явно. Эти преданные, испуганные глаза, дрожащие кукольные ресницы, покусанные от волнения губы в нескольких сантиметрах от его, Владимира, налитого члена. Марк бы боялся, стеснялся, отводил взгляд. Но Владимир бы запустил пальцы в его волосы, провёл бы ладонью ниже и нежно накрыл бы его белоснежную щеку, погладил бы большим пальцем уголок его соблазнительных губ. " — Марк... Марк, посмотри на меня…       И Марк бы посмотрел. Тяжело вздохнул, но поднял бы глаза. — Ты не обязан, ангел мой. — Я... — Воображаемый Марк сглотнул бы, его кадык бы дернулся, — Я хочу, правда. Просто... Я не знаю... — Всё хорошо, Марк. Знал бы ты как ты красив сейчас! Ты сводишь меня с ума, мой Принц... — Принц? — Голос воображаемого Марка был бы удивлённым и малость смущенным. Принцем Владимир его называл только в своих мыслях. — Тщщ... — Владимир накрыл бы его губы пальцами. — Можешь делать всё, что хочешь. Или не делать. Ты прекрасен, Марк. Произведение искусства...       И воображаемый Марк бы начал ласку. Не с члена, к нему он бы постеснялся дотронуться сразу. Он бы самозабвенно закрыл глаза, стал целовать и облизывать лобок, снося Владимиру крышу от сумасшедшей близости и нетерпения. Щека Марка бы прижималась к его разгоряченной плоти, умиляя и вместе с тем дразня. А потом Владимир бы потерял терпение и мягко, но вместе с тем настойчиво схватил бы Принца за мягкие пряди и направил бы его к себе, к возбуждённому органу. Марк бы открыл глаза от неожиданности. И Владимир утонул бы в тёмном омуте этих бесстыже-невинных глаз. — Марк... — только и успел бы он просипеть, прежде чем юноша из его фантазий со смелым отчаянием накрыл бы член своими губами.       Владимир потерял бы равновесие и опёрся бы о... А где бы они находились? А не важно. Пусть будет стена. Опёрся бы о стену. Марк бы обнаружил неожиданную для себя настойчивость и обхватя бедра Владимира, прижал бы к стене ещё сильнее.       Марк, его христианский ангелочек, навряд ли когда-либо делал минет. Конечно, его ласка была бы неуклюжей и поспешной. Царапал бы нечаянно зубами, сбивался бы с ритма, принимался бы вдруг заполошно облизывать, словно только вспомнив, что нужно работать и языком, потом снова начинал неумело ласкать губами... Но Владимира уносило бы от этой невинной нежности и безрассудной смелости. Может, он бы даже кончил. Или не позволил бы себе зайти так далеко.       Да, пожалуй, не позволил бы. Но отстранил бы Марка. Тот бы непонимающе воззрился на него. А Владимир опустился бы перед ним на колени и нежно поцеловал. Сказал бы какую-нибудь ванильную ерунду, блевотно-розовую и влюблённую, поцеловал бы еще раз, но на этот раз более жарко и глубоко.       А потом уложил бы Марка на стол, снял бы с него эти нелепые шортики вместе с трусами. И приласкал бы его сам. Руками, ртом... Вырывая из мальчишки своими опытными манипуляциями искренние вздохи и стеснительные стоны"       Это была сладкая фантазия. Настолько сладкая, что Владимиру пришлось срочно уединиться в своей одиночной палатке.       Но лишь фантазия.       Принц никогда не будет его. Только не Марк, милый невинный мальчишка, что младше его на двадцать пять лет. Не Марк с его христианскими установками, крестиком на груди и религиозной семьёй. Не Марк, который видит во Владимире пресловутого "дядю Володю с раскопа", друга Геннадия Викторовича. Не Марк, стесняющийся его подарков и внимания. Не Марк, которого может сломать репутационное пятно, а это пятно Владимир рискует на нём оставить.       Марк. Принц. Его последняя любовь, страстная, безрассудная. И неразделённая.       Но как бы ни было больно, Владимир ему поможет. Устроит жизнь и ему, и всем его пятерым сёстрам. Пусть знает, что у него всегда есть на кого положиться, к кому можно прийти с любой просьбой. Даже если это просто старший товарищ. А не любимый мужчина.