"Ксантос

***

Я тот, кем не хотел становиться.

День за днем я лишь грузил товары и разные грузы. Пытался заработать себе на жизнь, хотя понимал, что мне уже давно пора заводить семью и метить на что-то более высокое в жизни. Жил от зарплаты до зарплаты, еле хватало на оплату съемной квартиры, да еще нужно было оплачивать лечение отца. Всегда считал себя неудачником: ничего не смог достичь и уж тем более не стал даже обычным, серым человеком. Стоя перед зеркалом, я всегда вижу в себе кого-то другого. Начиная описывать себя с головы до ног, я никогда не понимал, за что мне все это досталось. Среднего роста, темные волосы — словно давно забытое прошлое. Лицо вроде ровное, но впалые глаза и темные мешки под ними — все из-за дополнительных смен на работе. Нос слегка с горбинкой, который аккуратно переходит в выразительные губы. Ну и напоследок — щетина, покрывающая отчетливые впадины на щеках. В целом, крупным я никогда не был: всю жизнь недоедал и не набрал мышечной массы. Весь мир вокруг казался серым и недоступным для меня. Лишь один человек смог понять меня, хоть и не смог остаться со мной. Тяжелая ноша, висящая на моих плечах, вдавливает меня в землю. Необъяснимое чувство пожирает меня изнутри. В один прекрасный день, работая и отгружая товары, я услышал странный шум, исходящий от радиостанции. Непонятное шипение, которое, казалось, пыталось что-то донести до всех, кто это слышал. Странно, ведь ни одна радиоволна не передает ничего подобного. Вся группа подошла послушать, но никто так и не смог разобрать слов. Прошло время. Текли недели, сменяя друг друга серой массой, но ничего не менялось. Всё шло своим чередом, застыв в густом, тягучем сиропе обыденности. Единственное, что хоть как-то смогло меня порадовать за этот бесконечный срок — это повышение зарплаты. Смогу наконец-то начать откладывать деньги на будущую жизнь, думал я. Хотя какое там будущее, когда едва вывозишь настоящее. Будни тяжелыми каменными глыбами перекатывались в выходные, которые я изредка проводил в кругу таких же прокопченных усталостью рабочих с моей компании. Мы сидели молча, глядя в одну точку. Каждая бутылка дешевого пива была словно новая страница в памяти, пыталась перелистнуть надоевшую реальность на что-то чистое и невинное, но вместо этого лишь размывала и без того мутные очертания дней. А потом — отходняк. Гулкая пустота в голове. Свинцовая тяжесть в теле. Рутина. Тупая, вязкая, как свежий асфальт. Сон. Без сновидений. Провал. А затем — снова звон будильника. Типичный день. Снова работа. Вновь эти бесконечные, холодные контейнеры, от которых ломит спину и немеют пальцы. Все это повторялось вновь и вновь, по кругу, как у любого другого работящего человека из моего круга общения. Мы были частью одного большого механизма, шестеренками, которые стачиваются, но не останавливаются. Но всему этому тягучему однообразию суждено было оборваться. Все перекрыла одна новость. Она ворвалась неожиданно, хрипя и потрескивая, сквозь допотопные старинные магнитолы, вмурованные в грязные стены цеха. Голос диктора был ледяным и беспристрастным, он резал воздух, заставляя всех замереть у конвейера: — Граждане, прошу незамедлительно начать соблюдать меры предосторожности... Неизвестный вирус настиг нашу страну. Рекомендовано не покидать свои дома на этой неделе. Мы обо всем расскажем, как только сможем. Это не учебная тревога, повторяюсь, это... Голос диктора захлебнулся помехами. В динамике что-то щелкнуло, зашипело, а затем наступила тишина. Мертвая, звенящая тишина, которую тут же разорвал гул голосов. Не успев договорить, сообщение резко прервалось. Словно кому-то наверху просто дернули рубильник. Накатывает гнетущая атмосфера — тяжелая, липкая, она оседает на плечах свинцовым грузом. Везде начинает подниматься паника. Народ недоволен, люди переглядываются, бросают инструменты, кто-то уже кричит, требуя объяснений. В нашем цеху срабатывает аварийная тревога — противный, режущий слух вой сирены, от которого закладывает уши. Всех просят незамедлительно покинуть помещение и вернуться домой. Мастера бегают между рядов, размахивают руками, стараются тут же всех успокоить, выкрикивая сквозь вой сирены, что это временная проблема, что завод не закроют и их не лишат зарплаты. Слова тонут в шуме, никто уже не слушает. Людям только и осталось, что скрыться в четырех стенах своих бетонных коробок и пережидать нападки эпидемии. Я смотрю, как толпа рассасывается по выходам, и вдруг понимаю: от этой напасти не спрятаться за пивом, не отгородиться работой. Стены родной хрущевки теперь кажутся не убежищем, а ловушкой Идя домой и оглядываясь по сторонам, вижу лишь людей. Нет, скорее диких животных, которые мечутся в разные стороны, подчиняясь одному им ведомому инстинкту. Все торопятся скрыться, спрятать себя и близких за бетонными плитами и железными дверями. Бесконечный поток бегущих лиц сбивает меня с толку, лишает ориентиров. Расталкивая толпы плечами, я медленно, но направленно иду в сторону дома — будто плыву против течения в бурной реке. На улицах, словно грибы после дождя, появляются агитаторы. Они стоят на капотах машин и в громкоговорители надрывно вещают о конце света, скорой гибели и всему прочему. Голоса их искажены динамиками, звучат неестественно, пугающе. Но почему я и другие должны воспринимать все это как правду? Еще вчера люди не были такими — пугливыми, озверевшими. Мы работали, пили пиво, спорили о пустяках. А теперь город превратился в растревоженный муравейник. Дойдя до дома и перешагнув дверной проем, я закрываю дверь и медленно проворачиваю дверной замок. С тяготой отпускаю ручку. Щелчок — и я отрезан от этого безумного мира. Паршивый день. Неделя и вовсе не слаще. Расстегивая легкую куртку, начал задумываться: может, это карма, настигшая всех? За что? Отмахиваясь от назойливых мыслей руками и успев переодеться в домашнюю одежду, медленно шагая, я направился в кухню. Решил порадовать себя чашкой кофе и послушать, что передают по новостям. Чайник свистит, ложка с тихим звоном опускается в стакан. Включив телевизор и найдя новостной канал, я спокойно, маленькими глотками, стал слушать. Картинка на экране рябит, ведущая бледна, под глазами темные круги. Голос дрожит, но она держится: — ...Первое заражение зарегистрировали в соседнем городе. Признаками болезни служат такие симптомы, как: язвы по всему телу черного цвета, деформация костного скелета и разрушение мышечной ткани. Также отмечается постепенная потеря работоспособности мозга. Просим всех следить друг за другом. В случае обнаружения симптомов обращаться по горячей линии*******... Нам не известны все критерии, но наши ученые уже вовсю трудятся. Просим соблюдать строгие меры предосторожности... После этого пошли новости, которые не были связаны с вирусом — какие-то сводки погоды, обещания правительства, пустые слова. Встав из-за стола и помыв кружку, я вернулся в свою комнату и начал откладывать деньги на лечение отца — те самые, что теперь копил на будущее. Завтра нужно будет занести. Оставшийся день прошел как обычно, вот только "обычно" теперь звучало иначе. Я лишь мог сидеть дома и читать книги, ведь мне даже пообщаться не с кем было. Тишина давила на уши. На утро следующего дня я подошел к окну посмотреть за тем, что происходит вне моих стен. Пустые улицы. Ни одной живой души. Видимо, люди и правда не хотят покидать свои дома до конца заразы. Город вымер. Единственное, что я заметил — это медленно наползающая, красно-бледная пелена, окутывающая небо. Изначально я подумал, что все это я вижу спросонья и это просто рассвет. Но на протяжении всего дня пелена лишь больше надвигалась на наш город. Будто кто-то специально ее пододвигает все ближе, накрывая нас гигантским одеялом из плоти и крови. Новости ничем не отличались от вчерашних. Говорили лишь об аномальном изменении внешней среды, словно вирус поражал и сам воздух. Я смотрел в окно на пустую улицу и красное небо, и впервые за долгое время мне стало по-настоящему страшно. Не за зарплату, не за будущее — за то, что этого будущего может и не быть. Вечер. Тихое и спокойное время. По крайней мере так было до всех этих нападок. Я оделся и решил прогуляться до больницы, в которой лежал мой отец. Перешагнув проем подъезда, глазами встретил тусклое, красно-кровавое освещение — словно сами небеса начали светиться изнутри, наливаясь тяжелым, гнойным светом. Язык не поворачивается назвать это сумерками. Атмосфера словно пытается сожрать меня со всеми потрохами, вместе с кишками и мыслями. Чувство неприязни никуда не денется, остается лишь молча шагать и не искать косых взглядов. Пока переходил множество дорог и перекрестков, встречал парочку людей, которые вышли глотнуть свежего воздуха. Но каждый из них носил закрытое одеяние и белую маску, словно само свечение способно поразить любого, кто вдохнет этот воздух. Мы расходились, как корабли в ночи, стараясь не приближаться. Дойдя до больницы, я увидел объявление: в скором времени ее закроют на карантин и ограничат любые посещения. Видимо, эпидемия лишь нарастает в нашем городке. Проходя сквозь кабинеты и палаты, встретил людей, которые проходили обследование на признаки симптомов, но особо пораженных я не заметил. Думаю, для них уже открыли специальные здания, закрытые от общества. От одной мысли, что меня могут увезти туда, откуда я не смогу выйти, поражает сознание. Словно насильно запертое создание в клетке, о которой даже не знаешь, пока не захлопнется дверь. Дойдя до палаты, в которой лежал отец, я постучался, прежде чем войти. Открывая дверь, увидел, что все тот же человек лежит на том же месте, как и всегда. Старый, уставший, но живой. — Кейн... Мы будто не виделись несколько лет, — добро улыбаясь, отец встречает с заботой и теплотой в глазах. — Старик, главное, что ты все еще с нами. Кстати, слышал, что больницу закрывают на карантин? Как ты себя чувствуешь? — Ой, сынок, да как и всегда. Ни лучше и не хуже. Правда, по-прежнему не могу встать на свои ноги — будто они уже чужие, — усмехнувшись, проговорил он и начал поправлять скомканную подушку позади себя. Так мы и просидели час, а то и два. Я всегда рад видеть его в добром здравии. Главное, чтоб не настигла его эта херня. А то уж точно — совсем рехнусь. Выйдя, я как всегда попрощался до следующей встречи, надеясь, что это была не последняя. Обратно по пути домой мир словно залился кровью и приобрел еще более красный, густой оттенок. Глаза стали привыкать к этому, но все равно это настораживало. Я шел и чувствовал, как свечение будто проникает сквозь одежду, сквозь кожу, оседает где-то глубоко внутри.

Улицы тянутся. Тротуары и переулки. Железо.

Очнувшись уже дома, я не мог вспомнить: почему? Как я оказался здесь, ведь я был на улице? Последнее, что помню — перекресток возле пятиэтажки и этот проклятый красный свет, льющийся с неба. Встав на ноги, я ощутил страх. Липкий, холодный, он пробежал по позвоночнику. Словно само безумие прошлось по моим венам, оставляя после себя ледяной след. Холодный пот стекает по лицу, дрожь в теле не унимается. Резко приходит осознание: вдруг я заразился? Мой мозг сопротивляется, отказывается принимать эту мысль, но я не могу перестать думать об этом. Вот-вот — и мои глаза начнут выпадать, плоть словно пульсирует под кожей, шевелится, живет своей жизнью. Я подошел к зеркалу в прихожей. В полумраке разглядел свое лицо — бледное, осунувшееся, глаза ввалились. Но никаких язв. Пока. Тишина. В голове вдруг все затихло. Ни боли, ни страха. Только пустота и этот мерный, нарастающий гул. Сначала тихий, едва уловимый, будто комар над ухом. Затем громче. Еще громче. Он заполнил всю голову, вытесняя мысли. Я хотел закричать, но голос пропал. Хотел сделать шаг, но ноги подкосились. Пол резко ушел из-под ног. Падение было долгим, бесконечным. Я проваливался сквозь пол, сквозь землю, сквозь реальность. Красная пелена заволокла все вокруг, и последнее, что я увидел перед тем, как сознание окончательно померкло — это собственные руки, покрытые мелкой черной сыпью. Сознание возвращалось урывками, обрывками. Сначала просто звуки — ритмичный писк приборов, приглушенные голоса, лязг металла. Потом запахи — стерильная чистота, хлорка, лекарства и что-то еще, неуловимо сладковатое, тошнотворное. Я открыл глаза. Белый потолок. Белые лампы, светящие ровным, холодным светом. Попытался пошевелиться — руки и ноги зафиксированы ремнями. Дернулся сильнее — бесполезно. — Очнулся, — раздался равнодушный голос где-то сбоку. Я повернул голову. Сквозь мутное стекло небольшого окна в двери увидел силуэт в защитном костюме. Человек смотрел на меня, что-то записывал в планшет, затем исчез. Осмотрелся. Небольшая палата, обитая мягким материалом. Камеры по углам под потолком. На тумбочке возле кровати — мои вещи, аккуратно сложенные. Рядом — бумажный стаканчик с водой. Попытался вспомнить, что случилось. Дом. Зеркало. Красный свет. Черные точки на коже. А дальше — провал. Дверь с лязгом открылась. Вошли двое в полной защите — костюмы химзащиты, маски с фильтрами, за спинами баллоны с воздухом. — Кейн, — произнес один из них, сверяясь с бумагами. — Двадцать семь лет. Рабочий. Доставлен этой ночью из красной зоны. — Где я? — мой голос прозвучал хрипло, чужо. — Федеральный военный госпиталь. Специализированный центр по изучению и лечению вируса «Красная плесень». Вы были подобраны патрулем на улице в бессознательном состоянии. Первичные тесты положительные. Вы заражены, Ларс. Слова падали тяжелыми камнями в мутную воду сознания. — Заражен? Но я... я чувствую себя... — Это первый этап. Эйфория, временное просветление. Скоро начнется второе действие. Готовьтесь, будет больно. Но вы нам нужны живым. Хотя бы пока. Они развернулись и вышли. Дверь захлопнулась с металлическим эхом, прозвучавшим приговором. Я снова провалился в темноту, но теперь уже с мыслью об отце. Успел ли я попрощаться? Или та встреча в больнице действительно была последней? Красный свет за окном палаты пульсировал в такт с писком приборов, напоминая, что игра только начинается.