Part 5 (of 7)
8 марта 2026 г., 23:40
Оскар узнает, что его дисквалифицировали — через Instagram.
Он знал, что их дело рассматривают стюарды, и знал, что всё выглядит плохо для них обоих; его живот всё равно сводит, когда он листает рилсы, и какой-то блогер орет его имя в микрофон подкаста: «Оскара дисквалифицировали. О господи, Оскара дисквалифицировали!»
Он роняет телефон на свои колени ровно тогда, когда тот начинает яростно вибрировать от входящих сообщений. Экран загорается с каждым уведомлением — Андреа, Зак, Марк, его мама, снова Марк, Льюис, Логан, ещё раз мама, Ландо и вновь Марк.
Он отрывает взгляд от телефона и моргает, глядя на белую пустую стену на другой стороне комнаты.
Оскар ждёт, пока его мозг определится, какие эмоции он испытывает на этот счет: злость, грусть, бессилие. Но ни одно чувство не проясняется в его беспокойной голове, и вместо этого он вдруг понимает, что просто устал.
Это должно беспокоить его: как мало ему до этого дела, как мало у него осталось энергии, чтобы вообще о чём-то переживать сейчас. Пустота — очень странное ощущение. Он уверен, что Ландо прямо сейчас расхаживает по комнате, кричит на кого-то в трубку телефона; что все чувства вырываются из него. Оскар может понять: Ландо пострадает больше из-за случившегося. И разве он не должен быть счастлив? Если уж на то пошло, дисквалификация снова выровняла ситуацию: теперь он всего в двадцати четырёх очках от Ландо — это одна победа в гонке. Но теперь он ещё и идёт ноздря в ноздрю с Максом, а это уже совсем другая история.
Его умные часы вибрируют — напоминание, что пора выходить.
Он должен встретиться с Шарлем и Максом на частной взлётной полосе, чтобы улететь домой на AirMax. Он ещё немного сидит на диване, уставившись на чемодан у двери — уже собранный и закрытый. Оскар ожидает, что почувствует хотя бы колебание перед полётом, что ему будет тяжело снова общаться с людьми, даже если это люди, которых он любит больше всего на свете. Или хотя бы тревогу из-за того, как они отреагируют. Зная его парней, они разобьются в лепешку, чтобы он чувствовал себя лучше; чтобы подбодрить его, пусть и один из них — прямой соперник в борьбе за чемпионство. Но вместо этого — ничего.
Он встает с дивана, надевает свой ничем не примечательный чёрный бомбер и берет чемодан. Он покидает номер даже не оглядываясь.
Дорога в аэропорт проходит в тишине. Водитель словно чувствует, через что проходит Оскар, поэтому выключает радио, не пытается завязать разговор и просто тихо проезжает по улицам Вегаса.
Лас-Вегас никогда не спит. Небо над ним — чернильное одеяло, но улицы внизу — горят в каждом закутке. Они яркие и шумные, оживленные, грязные и трагичные, но полные надежд. Вегас — странная смесь побед и потерянных мечт, где фортуна и невезение идут рука об руку; где удача и риск кружатся в опасном, бесконечном танце. И Оскар посреди всего этого — его тянет и швыряет во все стороны сразу.
Он опирается головой на холодное стекло машины, и огни снаружи размываются в калейдоскоп цветов, когда они проезжают мимо; он так сильно уходит в себя, что не замечает, когда машина останавливается.
— Мистер Пиастри, — аккуратно зовет водитель, и Оскар вздрагивает. — Мы на месте.
Частная взлетно-посадочная полоса ярко освещена, и самолет Макса гордо стоит у ворот. Трап ещё опущен; черный внедорожник Ferrari как раз отъезжает — значит, Шарля только что тоже высадили.
Оскар выбирается из машины и принимает чемодан, который водитель достаёт из багажника. Он пожимает ему руку и незаметно вкладывает в неё пятидесятидолларовую купюру, прежде чем уйти к самолету.
Он передает чемодан бортпроводнице, которая встречает его у двери. Её зовут Пегги; она работает с Максом уже много лет, а к Оскару неожиданно относится по-матерински — всегда проверяет, чтобы у него было теплое одеяло и чтобы он пил достаточно воды. Вспоминается случай, когда она даже шлёпнула Макса по руке, когда та лежала на бедре Оскара, потому что «ему нужно было отдохнуть, а не быть облапанным». Сейчас она окидывает его беспокойным взглядом, но ничего не говорит.
Оскар глубоко вдыхает, собираясь с духом, и только потом поднимается по трапу.
Внутри самолета комфортное тепло. Пахнет домом, кожей, одеколоном Макса, стиральным порошком Шарля и шампунем Оскара.
Он пробирается в салон и тут оказывается в руках Шарля. Кажется, он ждал его у входа все это время, чтобы немедленно броситься в объятия Оскара.
— Оскар, ох, мой дорогой, я видел новости. Мне так жаль… Ты в порядке? — мурлычет он в ухо Оскара, окутывая его тело, как очень приставучий осьминог. Пьер был прав, когда прозвал Шарля кальмаром.
— Ага, — мямлит в ответ, позволяя Шарлю обхватить себя. Он вдыхает его запах, остринку его парфюма, и отдушку чистого белья. — Я в норме.
Шарль издаёт недоверчивый звук ему в ухо.
— Ты уверен? — тихо спрашивает. — Ничего страшного, если это не так, любовь моя.
— Я все равно ничего не могу изменить, разве нет? — пожимает плечами Оскар.
Шарль отпускает его, но держит на расстоянии вытянутой руки. Он изучает взглядом лицо Оскара, сосредоточенно и озабоченно нахмурив брови в попытке уличить его во лжи.
— Ладно, — наконец говорит он. — Пойдем, а то я боюсь, что Лео сгрызет сиденья, если я надолго оставлю его, и Макс снова будет злиться.
Он тянется, чтобы чмокнуть Оскара в губы, хватает его за руки и уводит дальше в салон, где Лео, примостившись на сиденье у окна, с явным интересом разглядывает подлокотник.
Шарль усаживает Оскара на его привычное место, на котором уже лежит его оранжевый (не цвета папайи, а именно оранжевый) плед — бутылка с водой уже находится на подставке. Шарль садится напротив него и похлопывает по своему бедру с легкой улыбкой.
Оскар поднимает ноги и устраивает на бедрах Шарля; тот сразу укладывает на них руки, пробегаясь ими по лодыжке Оскара.
Внезапно Лео оживляется, а его хвост возбужденно мечется из стороны в сторону; Шарль смотрит в ту же сторону и снова улыбается.
— Привет, — говорит Макс за спиной Оскара. — Как вы, мои любимые?
Шарль выгибается, позволяя Максу запечатлеть поцелуй на своих губах.
— Поздравляю, mon amour, — говорит он. — Я так горжусь тобой, — Макс с улыбкой ласкает его щеку и переводит внимание на Оскара.
— Привет, schat, — он наклоняется, чтобы поцеловать и Оскара, нежно прижимая свои губы к его, и кладёт ладонь на его подбородок. — Как ты?
Оскар разрешает себе потеряться в этом поцелуе.
— Неплохо, — отвечает он. Это и не ложь, но и не совсем правда. — Поздравляю. Гонка была впечатляющей.
Макс улыбается, но между ними висит невысказанное: Оскар и Макс не равны по очкам — оба отстают на двадцать четыре очка от Ландо, и следующая гонка решит, кто останется в борьбе за чемпионство, а кто уступит Ландо титул уже на следующей неделе.
Неважно как оно закончится, в любом случае всё будет тяжело. Если кто-то из них одержит победу над другим — как это отразится на их отношениях? Оскар не знает. Если же победит Ландо, то у него будет ярлык лузера в McLaren; если победит он — Макс потеряет очки; если победит Макс, то это же случится с Оскаром. Неважно, кто займет первую ступень подиума — каждому придется поплатиться.
Они обмениваются взглядами мгновение, и Оскар понимает, что Макс думает о том же, что пытается решить ту же дилемму в своей голове.
Шарль молча наблюдает за ними; большой палец всё так же скользит по щиколоткам Оскара, взгляд бегает между ними. Они ещё не обсуждали это. Конечно, они обговаривали и их работу, и их отношения, пытаясь встречаться в этом смертоносном, состязательном спорте, как бы безумно это ни было, но встречаться с двумя людьми в этом спорте — чистое безумие, и всё же каким-то чудом они дошли до этого момента, и Оскар полон решимости ни за что не позволить чему-либо отнять это у него. Они согласились: что бы ни произошло на треке, это остаётся на треке, а если что-то просачивается из него — они ищут решение вместе. Сейчас всё ощущается слишком громоздким, чтобы просто оставить всё на трассе.
Макс отступает и занимает место около Оскара, но сперва наклоняется и взъерошивает волнистую шерсть на голове Лео. Он застегивает ремень безопасности и откидывается на кожаное сидение. В салоне на мгновение становится неестественно тихо, пока самолёт медленно начинает рулить по полосе. Пегги подает Максу протеиновый смузи, а Шарлю холодный кофе; Оскар отмахивается от неё, когда та спрашивает, чего он желает, на что она хмурится, но молчит.
— Ладно, — подает голос Шарль, когда самолет взлетает и держит высоту, — простите, но мы должны это разрешить.
Макс метает между ними настороженный взгляд, ничего не говоря.
— Ты знаешь, что я прав, — мягко говорит Шарль, — эта ситуация реальна, она происходит прямо сейчас, и нам нужно её обсудить.
— Да, — соглашается Оскар.
— На следующей неделе выяснится, возьмет ли Ландо чемпионство или же сам чемпионат решится в Абу-Даби, — продолжает Шарль. — И, к сожалению, маловероятно, что все трое останутся в борьбе за титул.
Макс кивает.
— Это невозможно, — угрюмо цедит он.
Шарль сжимает зубами нижнюю губу, прежде чем продолжить.
— Это значит, что либо уже на следующей неделе один из вас выбывает из борьбы за титул, — он указывает между ними, — либо Ландо сходит, и тогда всё решится между вами двумя.
Он замолкает на мгновение, выглядя тревожно, словно пытаясь подобрать слова, которые хочет сказать дальше.
— Если это случится, любой из вариантов событий, мы должны знать, как справиться с этим. Потому что я не хочу, чтобы это разрушило нас.
— Этого не произойдет, Шарли, — но голос Макса не звучал убедительным. Шарль окидывает его взглядом, который ясно дает понять — он видит эту херню насквозь.
— Это может произойти. Легко говорить так сейчас, пока не накрывают разочарование, зависть и адреналин. Легко говорить вещи, которые даже не имеешь в виду, и которые нельзя взять назад, — он переводит взгляд с одного на другого, убеждаясь, что всё ещё держит их внимание. — Что бы ни случилось, вы должны позволить себе прожить свои чувства, но ещё и быть готовы говорить о них. Вы должны быть готовы простить и двигаться вперед. Да, грустить — это естественно. Это важно. Вы можете грустить, однако мы все должны знать, что находимся в безопасности, рядом друг с другом, и мы пройдем через это. Вместе.
— Ты прав, — говорит Макс, — но посмотри: я даже не думал, что буду бороться за титул в этом году. Поэтому, то, как далеко я продвинулся, уже прекрасно. Но, безусловно, ты прав: каким бы ни был итог, кто-то из нас будет разочарован, — он смотрит на Оскара. — Ты ведь знаешь, что я правда почти весь сезон думал, что титул уже у тебя в кармане, так что то, что сейчас мне приходится бороться с тобой, — совсем не то, чего я ожидал.
Оскар сглатывает. Он никогда бы в этом не признался, но в какой-то момент он тоже был в этом уверен. А сейчас кажется, что до этого — целая жизнь.
Австралиец опускает взгляд на свои колени и молчит. А что бы он мог сказать? Он ведь даже не может это объяснить. Как он старается, и старается, и старается, но так и не может достичь той же силы, с которой он начал сезон. Как его мучает чувство, что McLaren сделали… что-то, но это не имеет смысла, потому что не может ничего доказать. Даже если бы мог… теперь уже слишком поздно.
— Оскар, милый, — осторожно зовет Шарль, — не воспринимай это в негативном ключе, но в последнее время кажется, будто ты сдался. Мы переживаем за тебя.
— Да, — так же аккуратно подхватывает Макс, — я знаю, что мы говорим о борьбе за титул; знаю, что это всё запутано и сложно, но я хочу, чтобы ты продолжил сражаться за него. Чтобы ты сражался со мной. В этом и состоит вся суть. И сейчас кажется, словно что-то сдерживает тебя.
Оскар прикусывает губу, чтобы она перестала дрожать.
— Я… — выдавливает он, — я не знаю.
Шарль медленно поднимается со своего места и присаживается на корточки перед Оскаром, кладя руки на его бедра.
— Оскар, я знаю, что это тяжело, но ты ещё не должен сдаваться.
Где-то на периферии он замечает, что Макс тоже двигается, пока так же не оказывается напротив Оскара, мягко отодвигая Шарля и освобождая для себя место. Монегаск так и делает, но руки с Оскара не убирает, оставаясь на нём теплой, знакомой тяжестью.
— Оск, — нежно говорит Макс. — Я люблю тебя. И ничто этого не изменит. Ни то, если ты выиграешь чемпионат у меня; ни то, если проиграешь его мне; ни то, если мы в целом оба проиграем Ландо. Я знаю, сейчас всё в небольшой неразберихе, но я никогда — никогда — не хочу, чтобы ты что-то сдерживал. Ни с нами, ни на трассе.
Он тянется и обхватает щеку Оскара своей большой ладонью.
— Оскар, я хочу, чтобы ты боролся со мной. Я хочу, чтобы ты отдавал всё, что у тебя есть. Я хочу гоняться с тобой так, чтобы ты держал меня в напряжении. Потому что у тебя есть всё, чтобы это сделать. Я верю, что у тебя этого больше, чем у Ландо. И я так говорю не потому, что ты мой парень. Я говорил так задолго до того, как ты стал частью наших отношений. Можешь спросить у Шарля.
Тот неистово кивает рядом с ним.
— Это правда, — подтверждает он.
Оскар чувствует, как на его лице расползается улыбка.
— Вот что мы сделаем. Ты будешь бороться со мной, до последнего. И я буду отвечать с тем же упорством. Мы справимся со всем остальным, но пообещай, что ты будешь сражаться, Оскар. Пообещай мне.
Оскар смотрит ниже на него — на Макса, на Шарля. Они оба смотрят на него снизу вверх широко раскрытыми, серьезными глазами, полными доверия, тревоги и решимости; в этот момент Оскар вновь осознает, насколько он любим.
Эти двое мужчин любят его, безгранично и яростно, и они верят в него так, как никто и никогда не верил. Они переживают за него больше, чем за самих себя; они желают его успеха больше всего другого — будь он проклят, если подведет их.
Трясущимися руками он отстегивается от сидения и буквально бросается вниз, прямо в их руки, а они его ловят. Руки Макса на его талии, руки Шарля — плечах, и Оскар прижимается к ним, пряча лицо между, плотно закрыв глаза.
— Хорошо, — шепотом, — хорошо, я буду бороться с тобой, обещаю.
Макс хмыкает в его волосы.
— Чудесно, — мурлычет. — Это всё, о чём я просил.
— И, честно говоря, — наконец признается Оскар, — я думаю, что эта дисквалификация была забавной, правда.
Шарль хмыкает.
— Это ведь сыграло тебе на руку, верно? — он вытягивает шею, чтобы взглянуть на них. — Макси, ты уверен, что ваши инженеры не сточили пару миллиметров с этого днища?
Лукавая улыбка появляется на лице Макса.
— Я воспользуюсь пятой поправкой, — говорит он.
Оскар щёлкает его по лбу.
— Ты не американец, — говорит он. — Ты не можешь ссылаться на пятую поправку. И вообще, я не уверен, что это так работает.
Макс закатывает глаза и резко подается вперед, чтобы поцеловать Оскара. Последний предполагает, что это больше сделано для того, чтобы заткнуть его; он с удовольствием позволяет себе отдаться губам Макса. Но только до момента, пока Шарль не издаёт обиженно-ноющий звук, потому что его оставили без внимания, на что Макс мычит в рот Оскара, после отстраняясь, чтобы звонко чмокнуть щёку Шарля.
Он фырчит, и Оскар наклоняется к нему за нежным поцелуем в губы; Шарль довольно урчит, а Макс тихо смеется.
— Мы же будем в порядке, да? — Шарль шепчет, едва касаясь его губ. — Я обещаю, Оскар, у нас все будет хорошо. Неважно что случится, я позабочусь обо всём.
— Понятно, — ухмыляется Макс. — Значит, ты обо всём позаботишься, да?
Шарль серьезно кивает.
— Если это значит, что мне нужно будет привязать вас к себе, чтобы мы были вместе, то я так и сделаю.
— Спасибо, — Оскар проводит руками по линии челюсти Шарля. — За то, что заботишься о нас.
— Ну, кому-то же нужно это делать, — он ещё раз целует его в губы, после чего поднимается с наигранным стоном. — Я слишком стар для такого, — заявляет он, откидываясь на свое сидение.
— Доживи до моих лет, — парирует Макс, а Шарль ухмыляется, глядя на него сверху вниз.
— Дам тебе знать через шестнадцать дней, chéri, — поддразнивает он, но все равно предлагает руку, чтобы помочь подняться.
Они продолжают препираться, устраиваясь обратно в своих креслах, и Оскар понимает: всё это ещё далеко не кончилось, и самое тяжёлое впереди. Но сейчас, в этот самый момент, ему кажется, что у них всё будет хорошо.
