komorebi

1

      Где-то позади негромко ухает сова, и Ланга поёживается, кутаясь глубже в вязаный шарф. Листья обречённо шелестят под ногами. Судя по всему, он в самой гуще лесной чащи: по-осеннему туманное небо совсем скрывается за ветвями многолетних буков, подпирающих небосвод.       Холодает — значит, близится гроза. Ланга чертыхается одними губами, стряхивая с плеча красный листок. Угораздило же Сору заболеть! Последствия как обычно приходится разгребать другим! Ланга чувствует, как медленно закипает.       Опушки остаются где-то позади, и приходится пробираться сквозь ветвистые трущобы, стараясь при этом мельком оглядывать всю усыпанную разноцветными листьями промёрзшую землю. Конец октября выдался суровым: ветер ледяным порывом налетает из глубины леса, принося с собой озноб и ворох грязноватой листвы. Ланга вынужден остановиться, чтобы перевязать покрепче шарф и перевести дух.       — Проще отыскать рисинку в море, чем книжку тут, — выдыхает он, старательно обматываясь шарфом. Позади вдруг шуршит листва, и он оборачивается, с большим удивлением замечая перед собой человека.       Этот невысокий парень, судя по всему, его ровесник. Ланге бросаются в глаза ярко-рыжие волосы и брови, напоминающие цвет клёнов, растущих на самом краю леса. Незнакомец одет поразительно легко: на нем ни пальто, ни шарфа, — лишь белая рубашка и тёмные клетчатые брюки с подтяжками. Ланга вздрагивает от холода. Тем временем незнакомец машет:       — Здравствуй!       Ланга вежливо кивает в ответ. И откуда это рыжее нечто возникло посреди чащи? Может быть, он обошёл уже весь лес и вернулся к началу?       — Что ты здесь делаешь? — незнакомец с дружелюбной улыбкой приближается, и Ланге кажутся странными его пружинящие шаги. Он явно радуется неожиданной встрече, и Ланга решает, что тот тоже заблудился. Это немного его расслабляет.       — Я ищу кое-что, — отвечает Ланга. — Ты потерялся?       Мальчик смеётся — смех похож на звон фурина.       — Не меня ли ты ищешь?       Ланга улыбается, возобновляя путь. Незнакомец следует за ним, и Ланга ощущает, что компания этих смеющихся глаз цвета выжженной земли удивительным образом утихомиривает его отчаяние.       — Думаю, тебя я уже нашёл. Осталось найти только одну вещицу.       Ланга направляется в ту сторону, откуда он, кажется, пришёл. Дороги нет — судить приходится лишь по сухим ветвям промёрзших деревьев. Притихший собеседник будто призывает к ответу. Ланга хмыкает.       — Маленькую книжку… В чёрной обложке.       Незнакомец не сбавляет шаг, и Ланга думает: теперь он в ответе не только за свою жизнь. Может, к чёрту этот сборник? Нужно выбираться из леса, пока не стало темнеть.       — Как ты умудрился потерять её? — спрашивает незнакомец, и Ланга снова вздыхает.       — Это не я. Мой сосед по комнате… В последнее воскресенье октября мы собираемся с друзьями в лесу.       — Зачем же? — человек рядом не сводит с него заинтересованных глаз. Ланга неожиданно быстро привыкает к этому.       — Традиция, — он пожимает плечами. — Собираемся, чтоб читать свои стихи.       — Сосед по комнате… Стало быть, ты из той школы, что около озера?       Ланга кивает и незнакомец улыбается. Ланга спешит ответить ему тем же.       — А ты из местных?       — Нет, я живу по ту сторону озера.       — Рядом с храмом?       — Ага.       Ланга смотрит под ноги — никак не может припомнить домов по ту сторону озера. Место, в котором располагается закрытая школа для мальчиков, очень уединённое. Единственный их сосед — небольшой храм на противоположной стороне. Может быть, мальчик живёт в самом храме? Или в маленьком городке за горой?       — Тебя как звать?       Ланга встрепенулся и протянул руку.       — Ланга.       — Рэки, — незнакомец жмёт руку, и Ланга чувствует, как горит чужая ладонь вопреки лёгкой одежде. Это отрезвляет: Ланга, разорвав рукопожатие, мигом стягивает с себя шарф, поплотнее обматывая шею Рэки. Тот вскидывается, будто собирается сопротивляться, — но пару раз забавно дёргает носом и затихает.       — Будешь бродить в таком виде — сляжешь с лихорадкой, — говорит Ланга, пряча замёрзшие руки в карманы пальто.       — Спасибо.       Они продолжают идти, хоть Ланга по-прежнему не знает, куда выведет их бесконечная череда деревьев. Спустя пару минут тишины Рэки спрашивает:       — Выходит, в этой книжке — стихи?       Ланга кивает.       — Почему же твой друг не пошёл сам?       — Простыл.       Рэки вновь замолкает, видимо, что-то обдумывая. Прямо над ними вдруг ухает филин, и Ланга дёргается, чем заметно веселит своего спутника. Рэки смеётся, тыча пальцем вверх:       — Это просто глупая птица!       — Да знаю я, — смущается Ланга.       — Чудной человек! Не боится бродить один по лесу, но испугался птицы!       Воспитание Ланги не позволяет ему ответить — он хмыкает, пряча голову в плечи от нового порыва октябрьского ветра, эхом раздающегося где-то меж гудящих стволов древних деревьев. Довольно быстро его лёгкая обида проходит. В Рэки теплится какое-то неведомое обаяние, и обижаться на него дольше минуты кажется кощунством.       — Подмечай дорогу, — просит Ланга. — Может, сможем выбраться до грозы.       — Выберемся, — кивает тот. — Почему бы тебе не сочинить пока новые стихи?       Ланга глядит на него с нечитаемым выражением и бросает:       — Я не пишу стихов.       — Но ты же сказал…       — Я не умею писать стихи.       Взгляд Рэки замирает на его лице, и Ланга шмыгает носом, изучая свои ботинки.       — Я только слушаю. Я прозаик. Поэзия — не моё.       Они спускаются в низину, где ветер бьёт в лицо не так сильно.       — Но ты любишь их, — не унимается Рэки. — И я люблю.       Ланга усмехается открытости нового друга. Его захлёстывает волна незнакомого умиротворения, и он вполголоса декламирует:

— Грузный колокол,

А на самом его краю

Дремлет бабочка.

      Рэки тихо хихикает, и глаза его сверкают в полутьме.       — Бусон?       Ланга кивает. На секунду ему кажется, что от Рэки исходит размытое сияние — так выделяются его волосы на фоне тёмных деревьев. А Рэки поправляет шарф, широко улыбаясь:

— Грустное время!

Леску удочки натянул

Осенний ветер.

      Сумрак леса поглощает последние крохи света. Поваленное дерево посреди чащи Лангу ободряет: он помнит, что точно проходил мимо него раньше. Если они не собьются с пути, точно смогут отыскать дорогу…       И всё же сделать это до грозы не выходит: крупные капли одна за другой обрушиваются с неба, и всё живое затихает, оглушённое грохотом ливня. Ланга и Рэки ютятся под многолетним буком, сохранившим часть пожелтелой листвы, и потому сырость настигает их только в воздухе.       — Вот так погода, — говорит Ланга, присаживаясь у могучего ствола, и Рэки опускается рядышком.       — Амэ-онна-сама гневается.       Ланга рассматривает секунду его улыбку, но не успевает издать ни звука: Рэки вскакивает и выбегает прямиком под ледяные капли, а спустя мгновение возвращается, прижимая что-то к груди. Он протягивает это Ланге — маленькая записная книжка в чёрной кожаной обложке. Ланга лишается дара речи — в его голову проникает бушующий октябрьский дождь.       — Бери, счастливчик, — усмехается Рэки.       Книжку Ланга берёт, но тут же бросает её под ноги — скидывает пальто, пытаясь скорее вытереть насквозь промокшего и почему-то совершенно невозмутимого товарища по несчастью. Рэки на эти попытки отвечает звонким смехом, мягко отстраняя его руки.       — Я не заболею. А вот тебе лучше его надеть.       Он встряхивается в странной манере, и часть капель отскакивает от него, присоединяясь к своей семье за пределами сухости бука. Ланга не может отвести от него глаз.       — Давай, человек, — Рэки выхватывает пальто, набрасывает на его плечи. — Тебе ведь нужно выбраться из леса.       Ланга запоздало продевает руки в сухие рукава: вежливость его сковывает, пока голову раздирает мысль о том, с каким необычным человеком жизнь свела его посреди непроглядной чащи.       — Скоро стемнеет, — Рэки садится поближе и обхватывает колени.       — Да…       Пока дождь стучит о землю всё медленнее, Ланга чувствует, как становится теплее. Не сразу он понимает, что тепло исходит от Рэки.       — Кажется, у тебя жар, — шепчет он, прикасаясь к чужому лбу. Лангу прошибает током. — Да у тебя лихорадка!       — Успокойся, — говорит Рэки. — Это моя обычная температура.       Успокоиться Ланга не может.       Потихоньку, но дождь замедляется, а значит, скоро можно продолжать путь. Чем быстрее он выведет их из леса, тем скорее можно будет отвести Рэки к школьному доктору, поставить градусник… Рэки качает головой, словно читая его мысли. Он вдруг обхватывает замёрзшие руки Ланги, согревая в огненных ладонях.       — Какой же ты суетливый человек, — говорит он, улыбаясь уголками добрых глаз. Ланга чувствует себя загипнотизированным. Пальцы приятно млеют в спасительном тепле. — Когда кончится дождь, я выведу тебя из леса. Обещаю.       Ланга окончательно затихает, пока в голове роятся вопросы. Всё это время они бродили напрасно? Но почему… И как только Рэки нашёл книгу?       Рэки притягивает его ближе, и Ланга слушается, прижимаясь к заветному теплу. Даже сквозь тонкую рубашку Рэки источает летний зной. Ланга чувствует себя птицей: пригревается, слушая монотонный стук капель о листья и почву. От Рэки пахнет весной. Начинает ощутимо клонить в сон, но Ланга не позволяет себе закрывать глаза: заснуть в лесу — смертный приговор.       Дождь со временем успокаивается, оставляя после себя туман и сырость в воздухе. Пахнет пряностью мокрого бука. Ланга поднимается, не забывая подобрать злополучную книжку и схоронить её во внутреннем кармане пальто. Рэки встаёт следом — на секунду за его спиной мелькает что-то, но Ланга успевает заметить лишь краем глаза.       — Пойдем, — Рэки беззвучно втягивает воздух, прикрыв глаза, — Туда.       Ланга ступает за ним. Идти рядом неловко. Рэки вызывает противоречивые чувства: к нему хочется прижаться и от него хочется убежать. Что-то зудит в голове Ланги, и никак не получается отделаться от этих надоедливых цикад. Не спит ли он?       — Почти пришли, — Рэки улыбается, явно считая смятение Ланги волнением о возвращении домой. Ланга же хватает его запястье.       — Кто ты такой?       Новый порыв треплет рыжие пряди, и Ланга, проваливаясь в бескрайний омут удивлённых цирконовых глаз, ощущает, как сердце заходится в ритме недавно ушедшего дождя. Рэки приближается вплотную, не отводя взгляда.       — Не испугаешься?       Ланга уверенно качает головой.       Лицо Рэки становится проницательно серьёзным. Ланга вдруг замечает четыре ярко-рыжих пышных хвоста, замерших напряжённо за спиной своего хозяина.       Кицунэ!       Близость невозможного манит, и кончики пальцев сами тянутся к лисьей шерсти. Стремительный порыв ветра заставляет Лангу зажмуриться, отступая на шаг — когда он распахивает глаза, перед ним стоит ёкай.       — Рэки? — глухо.       Ёкай дёргает ушами, смотрит в упор, а глаза блестят. Если бы Ланга встретил это существо в лесу — простился бы с жизнью. До сего дня он даже обыкновенных лис видел лишь на картинках, но то, что стоит перед ним, совершенно точно не лисица. Это гордый дух: больше любой лисы, четыре хвоста развеваются, будто столпы пламени, а смеющиеся глаза — совсем человеческие. Человеческие ли?..       Он приходит в движение, и Ланга, испытывая восторг в идеальной пропорции с ужасом, движется следом, ведомый без остатка. Прыгни лис в зияющую бездну — и Ланга бросится за ним без раздумий. Любопытство и заворожённость, страх и трепет поглощают его целиком. Единственное, что остаётся в голове — желание запустить пальцы в густой рыжий мех, но Ланга держит дистанцию в шаг, отдавая этот шаг на откуп инстинкту самосохранения. Эта глупая прихоть вполне может стоить жизни. Может быть, он и не прочь остаться в лесу…       Но впереди брезжит свет — Ланга затаивает в сердце разочарование. Значит, сейчас он выйдет наружу — и проснётся, навсегда проснётся. Ноги его тяжелеют.       — Пришли, — Рэки внезапно возникает рядом, будто ничто не имеет значения, и Ланга теперь даже не вздрагивает. Теперь всё вокруг кажется искусственным — всё, кроме этого существа, духа, облачённого в человека со смеющимися глазами. Он глядит на Лангу с вопросом, а тот стремится запечатлеть его черты навсегда в коробке своей памяти.       — Спасибо, — шепчет он.       — Тебе спасибо, — Рэки смеётся. — Повезло же мне встретить человека, который отдаст кому-то вроде меня свой шарф!       Ланга понимает: красота, воспеваемая одноклассниками в одиозных поэмах, всегда была не более чем вычурной пустышкой.       — Оставь себе. Он тебе идёт.       Солнечный луч проникает сквозь обнажённые ветви деревьев, скользит по рыжей макушке — родственное касание.       — Ланга?       — Да?       — Ты должен запомнить кое-что, — Рэки подходит совсем близко, и Ланга замирает, зачарованный. — Если встретишь старуху с горы — не беги. Сделай ей добро.       Ланга кивает, обещает себе осмыслить потом, — и Рэки улыбается, оглядывая его, кажется, напоследок.       — Пока, Ланга.       Ланга ощущает расплавленное тепло на губах и старается изо всех сил, чтобы предательское сердце не останавливалось так не вовремя — только не сейчас. До этого он не целовался, — и всё же его пальцы легко находят дорогу и ласково путаются в рыжих прядях на затылке, пока губы силятся остановить мгновение. Пульсация в собственной голове заглушает все мысли разом, и гремит, гремит, гремит… Ланга запоздало понимает, что оседает на влажную почву — ему, честно говоря, совершенно плевать. Веки неистово тяжелеют, пока наконец не опускаются совсем. Последнее, о чем он успевает подумать, обречённый, — что не чувствует больше рядом живительное тепло.       Проходят минуты.       Ланга открывает глаза, смаргивает, вглядываясь в небо, зарешёченное ветвями. Потирает веки. Со вздохом садится, отцепляя от рукава прилипший листок.       Чёртов Сора!       Ланга сердито отряхивается, — на влажную землю выпадает записная книжка, и он цокает языком, отправляя её обратно в карман. Следующий поэтический вечер будет в одной из комнат общежития, уж этого он добьётся! В конце концов, он так и не успел подготовиться к завтрашней контрольной по словесности, и виноват в этом именно Сора! Пусть и винить больного друга — язык не поворачивается…       Насупившись, он настраивается на миролюбивый лад, пока шагает к школьным воротам.       Неожиданно в его голове складывается четверостишие, и Ланга замирает, уставившись себе под ноги.       Стихи? Что-то новенькое…       И где, чёрт возьми, он успел потерять шарф?!

2

      Рёв двигателя глохнет — дорога обрывается, а впереди белеет снежными вершинами дикий лес. Ланга спрыгивает с мотоцикла, в последнюю секунду выхватывает ключ и закидывает его в карман дублёнки. Время на исходе: он прислушивается, ловит отдалённое гудение чужого байка и хмурится. Нога по щиколотку тонет в снегу, но у Ланги нет ни минуты на то, чтобы сокрушаться по мелочам. Деревья становятся молчаливыми свидетелями побега.       Этот буковый лес он помнит ещё со школьных лет. Пожалуй, зимой здесь спокойнее, складывается торжественная тишина: лежит всюду снег, крошечными хлопьями просачивается меж ветвей буков, оседает на землю горкой и почти слепит ледяным сиянием. Ланга бежит вглубь, не разбирая дороги — иногда только замирает, вслушивается и разбирает вдалеке скрип снега под ногами преследователей.       Должно быть, брошенный байк выдал его с потрохами.       Снег срывается с ветвей, которые он в суматохе задевает, сыпется и тает где-то за шиворотом, обжигая спину, — но Ланга не останавливается, старается потеряться в непроглядной глуши.       Спустившись в овраг едва не кубарем, Ланга вдруг слышит:       — Хватит прятаться, Ланга!       Чаща отзывается звучным эхо «А…А…А…», и Ланга бессильно сжимает кулаки в глубине карманов. Ками-сама, неужели он так и погибнет в торжественной тишине столетнего леса?!       Он оглядывается: на белоснежной глади заметные, глубокие тёмные следы. Отчаяние охватывает, и он тянет себя за волосы, судорожно соображая.       — Ланга-а! — раздаётся уже чуть ближе.       Сиротливый скрип снега.       — Ланга, — шепчет другой голос совсем рядом, над самой его головой, и Ланга испуганно озирается, замечая кого-то позади себя.       Это не один из преследователей — Ланга напряженно выдыхает, пока бегло оглядывает незнакомца. Поразительно, как тот стоит на снегу в простых деревянных гэта, облачённый лишь в кимоно, сажевым пятном кричащее на фоне сугробов. Откуда он здесь взялся? Кто это? Что-то в нём кажется знакомым, но Ланге некогда предаваться воспоминаниям.       Юноша будто догадывается обо всём, прижимает к губам палец и протягивает раскрытую ладонь. Ланга оторопело глядит на неё, подняв светлые брови… И крепко хватается за свой единственный шанс.       Незнакомец выдыхает — облачко горячего пара растворяется между ними, и розоватые губы изгибаются, а внутри от этого что-то щиплет. Ланга ловит это движение бегающим взглядом, пока голова его всё пустеет с каждым шагом. Они движутся вглубь, в ту сторону, где деревья выстраиваются особенно плотно, а лес начинает безмолвно давить. Вопреки этому, Лангу успокаивает неторопливая поступь его спасителя и почти обжигающее тепло чужой ладони. Он опускает глаза ниже… С ужасом и благоговением оборачивается — из них двоих никто не оставляет следов на свежем снегу.       Они останавливаются у раскидистого бука с широкими корнями, выступающими над землёй и припорошёнными снегом. Незнакомец оборачивается, и искорки веселья в его взгляде никуда не исчезают.       — Не отпускай, — шепчет он, кивнув на переплетение их рук, и делает шаг.       Ланга знает: происходящее, вероятно, является одним из тех странных снов, что посещают его со школьной скамьи. Нелепые обвинения, погоня, бегство по лесу… Должно быть, он очень крепко спит. Мог бы догадаться и раньше: этот лес уже столько лет появлялся в его снах, что Ланга узнавал его за долю секунды.       А незнакомец идёт вверх по стволу дерева, будто это — вымощенная камнями дорожка в глубине сада. Ланга не может пошевелиться, и тот предостерегающе дергает его руку вверх. Тогда Ланга оборачивается и, вспомнив о преследователях, неуверенно шагает следом.       Зашевелись вдруг дерево под тонкой подошвой его ботинок — Ланга бы молча принял свою судьбу. Шаг за шагом он, следуя за чёрным всполохом среди белоснежного инея раскидистых ветвей, поднимается всё выше, игнорируя невозможность такого движения. От нервного напряжения он чуть было не выпускает чужую ладонь, и незнакомец оборачивается, шикает:       — Свалишься!       Ланга виновато улыбается, продолжая странное шествие, противоречащее законам физики. Пожалуй, он ощущает себя ребенком, делающим первые шаги под присмотром чуткого взрослого.       Несколько минут спустя они сворачивают на одну из массивных ветвей, и незнакомец отпускает его. Ланга опускается на нечеловеческих размеров ветку, вцепляясь в неё, чтобы не упасть. Парень рядом следует его примеру, усаживаясь более вальяжно. Ланга пользуется возможностью рассмотреть своего спасителя, пока тот разглядывает в ответ.       Он такого же телосложения, что и Ланга под толстым слоем зимней одежды, и всё же весь источает какую-то силу каждым движением. Даже то, как он сидит, опершись на колено, как молча улыбается — всё выдаёт в нём непонятную многозначительность, которая Лангу затягивает, не даёт покоя. Он задерживается взглядом на рыжих волосах, так идеально подходящих к глазам. Весь — полная противоположность белизне снега, пламя в ночи.       — И за что же они так на тебя взъелись? — спрашивает он, глядя с лёгкой насмешкой.       Ланга смущается, отворачивается.       Местность располагает к любованию пейзажами: с высоты бука, если игнорировать снежные шапки, внутри одной из которых они сидят, открывается самая живописная часть леса. Близость горы заставляет напряжённо всматриваться в её темнеющий склон.       — Я не делал того, в чём меня обвиняют, — шепчет Ланга, не оборачиваясь. Взгляд незнакомца прожигает ему затылок.       — И в чём же тебя обвиняют?       Ланга печально вздыхает. Чтобы остаться благодарным, придётся приоткрыть завесу постыдной тайны тому, кто спас ему жизнь.       — Что я спал с девушкой одного парня.       Ланга оборачивается к собеседнику с кривой усмешкой, будто сказал только что полнейшую глупость, но его встречают сердито сдвинутые рыжевато-тёмные брови:       — А ты с ней спал?       — Конечно же нет, — огрызается Ланга, защищаясь. — Я не для этого поступал в университет!       — Вот как, — тянет незнакомец, и Ланга задерживается взглядом на его улыбке. С каждой минутой она кажется всё более знакомой.       — Мы где-то виделись раньше? Откуда ты знаешь моё имя?       Парень усмехается, но придвигается чуть ближе. Ланга замечает: иней, покрывающий ветку, под прикосновением его пальцев плавится и осыпается с высоты дерева хрустальными каплями.       — Не узнаёшь меня? — шепчет он, но Ланга лишь качает головой.       — Наверное, ты — тот дух, что иногда снится мне. Значит, я снова сплю.       Парень приглушённо смеётся:       — Каков чудак! Вот так признаться, о чём грезишь…       Ланга смущается ещё сильней, ещё глубже кутается в меховой воротник куртки. Незнакомец приближается почти к самому его лицу, и Ланга с замиранием сердца видит проявившиеся лисьи уши, торчком стоящие на рыжеволосой голове. Ужасно хочется дотронуться, и Ланга ловит себя лишь тогда, когда его пальцы уже осторожно скользят по сверкающей шерсти.       Незнакомец снова тихо смеётся.       — Ты совсем не изменился, Ланга.       В голову с грохотом ударяет имя.       — Рэки?..       Тот кивает, прикрывая глаза. Видимо, почёсывание ушей приносит ему удовольствие.       — Я не узнал тебя вначале… — пространно замечает Ланга. За спиной Рэки пламенеет шесть хвостов в причудливом танце. — Уже шесть. Должно быть, ты многому научился.       Рэки кивает, мягко отстраняясь. Ланга чувствует, как их пальцы робко соприкасаются на многовековой коре бука.       — Ты тоже, — говорит Рэки. — Университет?       Ланга кивает, расплываясь в улыбке. Между ними повисает тишина, нарушаемая лишь стуком дятла по соседству. Ланга прочищает горло и шепчет:

— Как на чужбине

Сын гор

Вспоминает дальние горы свои,

Так, печальный,

Я думаю о тебе.

      Рэки накрывает его ладонь своей. Его искрящиеся глаза невыразимо извиняются, и Ланга, не сдержав чувств, утыкается носом в его плечо, вдыхая знакомый запах листвы и времени.       — Ты ведь знаешь, что мне придётся сделать это снова, — шепчет Рэки в светловолосый затылок. Ланга кивает, пока его сердце сковывает в тисках тоска. Рэки смотрит с нежностью на его вечно зябнущие пальцы и сгребает их в плен своих ладоней. Хрупкое творение. — Не печалься так. Я хочу показать тебе кое-что.       Ланга поднимает голову с зарождающейся надеждой, и Рэки отвечает ему улыбкой. Как можно отдаться в плен грусти, когда есть эти смеющиеся глаза?.. В них плещется сама жизнь.       Они спускаются тем же путём. Оказавшись на земле, Ланга тоскливо смотрит в потерянную вышину, но Рэки лишь переплетает их пальцы, двигаясь дальше в незнакомую часть леса.       — Здесь недалеко, — шепчет он, подмигнув.       Мороз нещадно щиплет щеки и нос Ланги, и Рэки ускоряет шаг. Он останавливается только у крутого спуска, поросшего криптомерией. Ланга оглядывается с явным непониманием, и Рэки тянет его за руку.       — Не разрывай связь, хорошо? Твой запах учуют они.       Ланга испуганно отшатывается, но Рэки лишь сжимает крепче его ладонь. Он проходит первым, проходит прямо сквозь заросли, и те расступаются перед ним, будто перед господином. Ланга, позабыв о предостережениях и тревогах, следует за ним, больше всего на свете боясь потерять его из виду.       Пожалуй, Ланга готов был увидать дьявольскую нору или же подземное царство, о которых читал в стольких иностранных книгах, — но перед ним лишь торговый квартал, усыпанный разноцветными бумажными вывесками. Здесь движется жизнь. Это место всё кишит… Нет, то не люди. Вокруг снуют ёкаи.       — Не отставай, — шепчет Рэки, и Ланга кивает, не в силах посмотреть под ноги.       Торговые палатки окружает несколько десятков самых невиданных существ, которые до сего дня не могли ему даже присниться. Несколько тануки толпятся возле прилавка со сладостями. Один из них, великан с блестящими чёрными глазами, достаёт из-за пояса связку звонких монет. Его окружают тануки поменьше: они радостно галдят, тыча пушистыми лапами в прилавок. Рядом находится и продавец, и Ланга чувствует гулко колотящееся в своей груди сердце: владелец лавки — гигантская голова, или нечто, её напоминающее. Это причудливая смесь человеческого лица и тётина, и Ланга не успевает разглядеть, где начинается в ней бумага и кончается человеческая кожа.       Они шагают чуть поодаль от торговых рядов, спускаются по зеркальной улице с деревянными домиками. Ланга то и дело отстаёт, осматриваясь, но вскоре нагоняет Рэки, не разрывая связи их рук.       Дорогу резко перегораживает огромное стоногое существо, стучащее о землю хитином омерзительных лапок. Ланга пятится, вжимает голову в плечи. Рэки останавливается и хмуро вглядывается в маску, заменяющую существу лицо. Голова чудища проворачивается, совершая полный круг, от чего Ланга мёртвой хваткой сжимает руку Рэки.       — Лис принёс еду, — прогудело существо не пойми откуда, и Ланга чуть было не завизжал в голос. Пустые прорези в хання уставились на него до того кровожадно, что воздух вокруг вдруг стал густым.       — С дороги, Цутигумо, — рявкнул Рэки, по-видимому, ничуть не страшась. Он махнул на него рукой так, будто перед ним была надоедливая муха. — Перед тобой не еда. Это сын Дзимму-микото!       Названный Цутигумо провернул подобие головы ещё раз, втянул её в продолговатое туловище с мерзким хлюпаньем и попятился в переулок, постукивая лапками. Ланга не шевелился до тех пор, пока инфернальные звуки не стихли во тьме подворотни.       — Испугался? — Рэки ласково касается его щеки, пытаясь ободрить. — Мы почти пришли.       Они движутся дальше, и Ланга теперь старается не отставать ни на шаг. Единственный ёкай, встретившийся им на пути после этого — небольшой каппа, при виде Рэки вежливо приподнявший чёрный как смоль цилиндр, на что Рэки ответил почтительным кивком.       — Всё никак не скажу ему, что их уже никто не носит, — шепнул Рэки на ухо Ланге, когда каппа скрылся вдали.       В такие минуты смеющийся Рэки похож на чертёнка, и даже его хвосты, количеством выдающие мудрое существо, не могут сгладить это впечатление. Ланга присоединяется к его смеху, и с каждым выдохом напряжение, охватившее его ранее, понемногу растворяется в тёплом воздухе.       Наконец они останавливаются напротив небольшого дома, на двери которого висит цветастый фурин. Рэки пропускает Лангу внутрь.       Домик маленький, разделённый бамбуковыми сёдзи. Посреди комнаты, где они оказываются, располагается крепкий стол, и Ланга, как подобает вежливому гостю, разувается, скидывает куртку и проходит к нему, усаживаясь на сложенные ноги.       Рэки следует его примеру и единожды хлопает в ладоши. Затем он поворачивается к гостю.       — Мне нравится твоё… Вот это, — он указывает на свитер с оленями, и Ланга не может сдержать смех.       Однако он замолкает, стоит в комнате появиться маленькому журавлю — Ланга сразу догадывается, что это цуру. Журавлик за мгновение обращается в человека, и теперь мальчуган в забавных зелёных брючках с плохо скрываемым интересом разглядывает Лангу.       — С возвращением, хозяин, — он кланяется, по-прежнему не сводя с Ланги глаз. — Желаете чаю?       — Будь так добр, Харуки, — улыбается ему Рэки, и мальчик исчезает. Ланга смотрит с вопросом. — Что такое?       — Ты не выглядишь как тот, у кого есть слуги, — признаётся Ланга, и Рэки смеётся, откинувшись на предплечья.       — У меня их и нет. Это Харуки — он прислуживает лишь потому, что хочет. Я приютил его, когда он остался один.       Харуки возникает перед ними с двумя дымящимися тяванами на деревянном подносе. Поставив его на стол, мальчик исчезает.       — Где его родители? — беспокоится Ланга, и Рэки с улыбкой протягивает ему ароматную чашку.       — Ёкаи — не люди, Ланга, — он отпивает из тявана, прикрыв глаза. — Мы должны покинуть дом навсегда, стоит нам пробудить силу.       Они прерывают разговор, позволяя уютной тишине и чайным листьям господствовать в эту минуту. Ланга думает о словах Рэки, и что-то в нём отзывается на них тихой печалью.       — Ты ведь оставил дом, — напоминает Рэки.       Ланга кивает, вспоминая про университет. И всё же…

— Сто раз

На прибрежном песке

Знак «великое» я написал

И, мысли о смерти отбросив прочь,

Снова пошел домой.

      Рэки расслабленно усмехается, но не успевает ответить: за сёдзи внезапно раздаётся чей-то бас.       — Рэки-сан, не чудится ли мне? От твоего дома несёт человеком!       Дверь отъезжает, являя взору Ланги нечто огромное. Судя по всему, это глаз, который только и помещается в дверной проем. Ланга вздрогнул, подумав о том, каких размеров, должно быть, сам обладатель этого глаза. Между тем зрачок исполина пробегается по комнате и замирает на фигуре кицунэ. Это существо словно заглядывает в крохотный кукольный домик.       — Дзюн-сан! — Рэки непринужденно кивает глазу, и тот отвечает, моргнув — на секунду зрачок скрывается под красной морщинистой кожей века. — Сын Дзимму-микото захотел выпить со мной чаю.       Существо засмеялось, и Ланга удивился, как дом не заходил ходуном от силы этого звука.       — Людской род не перестаёт удивлять меня, с тех пор как соорудил эту паровую штуковину, — проревел гигант.       Ланга старается побороть испуг, но выходит это с трудом.       — Ты удивишься, но не так давно они превзошли себя и в этом, — смеётся Рэки, отпивая чай. Глаз недоверчиво щурится, и он поясняет. — Люди приручили молнию.       От смеха неведомого чудища у Ланги едва не заложило уши.       — Вот так новость! Молнию! — знакомый Рэки явно пришёл в восторг. — Однако ж твой гость на удивление тих для покорителя молнии!       Зрачок пригвоздил Лангу к его месту. Ничего не оставалось, как бросить отчаянный взгляд Рэки, и тот добродушно засмеялся:       — Ты пугаешь моего гостя, Дзюн-сан!       — В таком случае… Прошу меня простить.       Дверь вернулась на прежнее место, и через секунду тишины земля слегка затряслась. Ланга поглядел в свой тяван на весело пляшущие чаинки. Хотелось бы ему стать таким же беззаботным!       — Не злись на него, — Рэки гладит Лангу по плечу. — Он очень любопытный.       Ланга не решается спросить, кем было это существо — чутье подсказывает ему, что от ответа жизнь его ничуть не станет легче.       — Я всё ещё храню твой шарф, — вдруг говорит Рэки, и Ланга поднимает на него глаза. В лисьем взгляде — преданность. А он? Как он мог его забыть? Как сможет он забыть вновь?       — Подари мне что-то на память, — вырывается у Ланги. Рядом с ёкаем слова даются удивительно легко. Они сами льются из недр души, будто музыка. Всё в одном — они длятся ровно мгновение.       Рэки поднимается, удаляется в другую комнату. Спустя минуту он возвращается, и, усевшись на прежнее место, достаёт из рукава кимоно маленькую верёвку, ловко заплетая её в узор мидзухики.       Пока он плетёт, Ланга ложится головой на его колени. Они говорят о чём-то — спустя время Ланга с трудом мог бы вспомнить, что они обсуждают университет, преподавателей, классическую филологию… Рэки прерывается от плетения, чтобы запутаться пальцами в светлых прядях, и Ланга блаженно жмурится — лисьи когти ничуть не острые.       Когда Рэки доплетает амулет, он откладывает его на стол и наконец склоняется к его лицу. От Ланги пахнет чем-то цитрусовым, свежестью мира за пределами леса. Ланга пахнет горной вершиной.       А Ланге кажется, что Рэки пахнет деревьями, чистым полем и ветром.       Они целуются, едва касаясь друг друга, и эти неспешные поцелуи тонут, тонут в вечности. Ланга чувствует себя чайным лепестком — он замирает навстречу, у самой поверхности, и тягучий поток подхватывает его. Он даже хочет остаться навсегда, пусть и запертым в этой небольшой комнате — на что ему кирпичные стены университета с осыпавшейся брусчаткой, когда свыше ему был дарован ветер?       Память не покидает его в этот раз.       Пожалуй, это почти делает жизнь невыносимой, когда он как в тумане бредёт к забытому мотоциклу, сиротливо брошенному у самого края леса. Он тянется за ключом в карман, и пальцы вдруг наталкиваются на мидзухики. Ланга стискивает челюсть.       Что же лучше — забыть или забыться?       — У человека — своя забота, — сказал ему Рэки, когда они прощались в заснеженном лесу.       Ланга почти бросился назад, стоило ему выйти из леса. Обернувшись, он надеялся последний раз встретиться со смеющимися глазами — но этого не произошло. Лишь острая буковая веточка покачнулась там, где стоял до того Рэки, и снег с неё медленно осыпался на землю серебристыми хлопьями.       Что его хрупкая мимолётная жизнь, его покусанные в приступе отчаяния губы? Ничто, исчисляя тысячелетиями мироздания. Один хвост, из жалости брошенный богами нерадивым сыновьям. Бумажный фонарик и медный колокол.       Голова гудит, мотор мотоцикла с трудом заглушает её — Ланга удаляется всё дальше от леса своей юности. Колеса легко скользят по свежему асфальту. Ветер задыхается в собственном порыве.       Приглядевшись, Ланга замечает вдалеке скрюченную фигурку на обочине. Затормозив, он перекидывает ногу, спрыгивая с мотоцикла.       — Бабушка, вам помочь?       Старушка, сгорбленная к самой земле под тяжестью плетёного короба, видимо, глядит на него. Почти всё её лицо закрыто меховой шапкой, и только сухие старческие губы кривятся. Она опирается на толстую буковую ветвь, воткнутую в гущу снега. Ланга вдруг проникается жалостью к настолько пожилому человеку в этой глуши.       — Помоги, — хрипит старушка, хлопнув по коробу. — Если сможешь.       Ланга тянет руки к коробу, мигом взваливает его на свои плечи. Скрипучий голос едва не заставляет его поморщиться.       — Туда, — старуха тянет костлявый палец, указывая вверх по склону.       Ланга кивает, с трудом переставляя ноги. Ему вдруг думается, что эта женщина набросала в свой короб камней. Он отмахивается от этих мыслей, сосредоточившись на движении.       Они идут молча. Старуха плетётся чуть поодаль. В какой-то момент Ланга не выдерживает:       — Что ж у вас там такое, бабушка?       Он вытирает ладонью вспотевший лоб, и старуха хрипло хохочет.       — Кто не в коробе — не узнает, — каркает она, и Ланга ощущает усиливающийся с каждой секундой страх. К счастью, старуха останавливается, выставив перед ним мозолистую ладонь. — Всё, хватит. Поставь.       Ланга смотрит на неё удивлённо. На склоне ни души — лишь редкие деревья, меж которых колышется едва заметная позёмка.       — Как же вы дальше сами? Давайте…       — Иди, — отрезает она, сверкнув единственным глазом, и Ланга пятится, бросив короб в снег. — Ступай! Пока я не передумала.       Ланга бросается к дороге, утопая по колено в снегу. Её слова, кажется, нагоняют его глухим горным эхо:       — Лисий дух от тебя! Лисий!       Уже на подъезде к оживлённому городу Ланга с ужасом осознал, что, должно быть, встретил в тот день горную ведьму.

3

      Шумная компания провожает весенний вечер в полупустом баре. Весело звенят бокалы с вином, с другой стороны стола — тихо плещется сакэ в тёмные гиноми. Едва слышно шкварчит на гриле мясо.       — Половина жизни прошла! — смеётся Сора, поднимая бокал, и все замолкают, ожидая тост. — Теперь же наслаждайся благоденствием, бывший сосед!       — Полно тебе, — вставляет Масаока. — Тридцать лет — и середина жизни! Ныне живут дольше.       — Особенно в таком доме, — смеётся Тэккан, и Сора подносит свой бокал к его. Раздаётся звонкий поцелуй стекла.       — Вы всё про дом, — говорит серьёзно Отиай, орудуя палочками. — А между тем для поэта не так важен дом, как Небо над ним.       — Правда, — кивает Тэккан, поворачиваясь к Ланге. — И всё же невесел виновник торжества, пусть его сборнику и завидуют пока наши. Что с тобой, Хасегава?       Ланга, погружённый глубоко в свои раздумья, морщит лоб, но ответить не успевает.       — Дела процветают, — напоминает Сакутаро. — Твои стихи ушли в народ, дом теперь великолепен. Или ты невесел от того, что нет в новом доме хозяйки?       Ланга, подначиваемый товарищами, сдаётся — усмехается. Лицо его наконец светлеет:       — Ушёл век, когда красавица покупалась с домом!       — Ушёл — и хвала богам, — говорит Сора. — Выпьем за это!       Мужчины чокаются и делают по глотку. Вечер долгий — напиваются все медлительно, по большей части предаваясь разговорам.       — Будет хозяйка, — говорит Ланга. — Я перевезу в дом мать с отцом.       — Вот так! — Тэккан веселится вновь. — Не для того ли ты купил дом за городом, почти у самого леса, чтобы стареть там в поэтическом одиночестве?       Ланга качает головой, улыбается, переворачивая мясо.       — Я своих стариков не оставлю.       — Слова добродетели, — отвечает Отиай, наполняя ему чарку. — Как говорили древние… Если трое совещаются, то и сам Мондзю не придумал бы мудрее. Пускай так будет в твоём доме.       Ланга кивает ему с благодарностью.       — А ведь ещё совсем недавно, — тянет Сора, любуясь переливами вина в фужере, — Мы мальчишками бегали по тем местам…       — Помню, — говорит Ланга. — Тогда там не было ни души.       — Только лесные черти, — смеётся Масаока, и шкворчание мяса будто поддерживает его молодой голос. — Не боишься ты их, Ланга?       Глаза Ланги вдруг снова грустнеют. Впрочем, никто из присутствующих не замечает этой перемены.       — Не боюсь, — говорит он. — Со школьных лет мы с ними добрые друзья.       Вечер отгремел, оставляя после себя сигаретный дым, запах жареного мяса и выпивки. Ланга, простившись с друзьями, добрался до дома в одиночестве. Близилась полночь.       Со стороны весеннего леса дует приятной прохладой. Пускай скоро придёт жара — пока можно дышать свободно. Ланга идёт неторопливо, наслаждаясь прогулкой. Голова его непривычно легка — сказывается выпитая бутылка сакэ.       Дом виднеется вдали. Конечно, это не шикарный особняк — простой домик с несколькими комнатами и деревянными сёдзи, какие любит его мать, — и всё же, Ланга счастлив приобрести его. Во-первых, средства для покупки принесло издание его нового сборника, а во-вторых — близко лес, который навевает воспоминания, бередящие его душу уже более десятка лет.       Ланга обходит небольшой садик и оказывается в доме, сразу проходя в свою комнату. Он выбрал её потому, что двери её выходят в сад, где он надеялся черпать вдохновение. Остальные комнаты ещё пребывают в некотором беспорядке: дом отстроили недавно, и Ланга не распоряжался им в полной мере, завещая эти приятные хлопоты родителям. Со дня на день они должны перевезти свои вещи и начать обживаться — до той поры Ланга скромно ютился в самом дальнем уголке дома.       Чуть ослабив пояс кимоно, Ланга проходится по комнате. Вещей у него не много: высокий письменный стол, стул из того же дерева да несколько коробок бумаг, которые он уже разложил, обустраиваясь. Спит он на футоне посреди комнаты — к следующей зиме надо купить кровать, но вечно не до этого.       Погружённый в мысли, Ланга подходит к столу, за которым проходили все его творческие изыскания и в предыдущем жилище. Вдохновения писать сейчас нет: он слишком пьян. И тем не менее…       Он тихо открывает шкафчик стола, вынимая маленькое резное зеркальце. Пальцы его чуть подрагивают, но лицо выражает всё неясную решимость. Сжав зеркальце в руке, он раскрывает сёдзи и усаживается на крыльцо, утопающее в зелени.       Голые ступни обдаёт прохладой свежего весеннего воздуха. Ланга оглядывает свой тёмный сад в свете луны, в очередной раз радуясь покупке. Пожалуй, в таком райском уголке можно было бы встретить весьма благородную старость.       Ланга невесело усмехается своим мыслям, вглядываясь в чернеющий вдали лес. Сколько раз бродил он, повзрослев, среди тех деревьев, выкрикивая заветное имя?       Только шелест листвы был ему ответом.       Свет неполной луны играется с зеркалом. Ланга, оторвавшись от созерцания, вспоминает о своей задумке. Безнадёжная глупость, удел века человеческого — вера, дошедшая до глубокого неверия. И всё же, всё же…       Он выдыхает и направляет зеркало на черноту леса. Усталость, пришедшая к нему по мере празднования, на минуту отступает: Ланга замирает, вслушиваясь и всматриваясь. Под его ногами поют сверчки, вторя лесным цикадам; ветерок шелестит невысоким багрянником, растущим у дороги. Для Ланги же звуки вокруг стихают, и он подаётся вперёд как натянутая струна кото.       Минует мгновение, перетекая в вереницу себе подобных. Не происходит ровным счетом ничего. Ланга, разочарованно вздохнув, откладывает зеркало и поднимается. Чудесная ночь! Он ещё немного любуется луной, опёршись о деревянный столб дома. Должно быть, он окончательно помешался. Цукиёми-но-микото, прости безумство поэта, его слабовольную выходку!..       Глубокой ночью он выныривает из забытия, резко и смазано, будто тонет в ванне с воском. Сердце ещё бешено колотится, и Ланга хватается за кимоно на груди, силясь отдышаться. В свежем воздухе, проникающем сквозь раскрытые настежь сёдзи, ощущается вдруг пряный запах травяного дыма. Ланга оборачивается к саду и замирает — на его прежнем месте сидит полулежа тёмная фигура. Он отчаянно напрягает зрение в попытках привыкнуть к темноте, но это удаётся с трудом.       — Кошмар приснился? — спрашивает силуэт, выпуская в воздух полупрозрачные кольца. Ланга испуганно молчит. Голос незнакомца — бархатистый и слегка усталый.       Всматриваясь во тьму, Ланга замечает над его головой… Рога? Он машинально садится, вцепившись в одеяло. Неужто своей глупой затеей с зеркалом он призвал лесного чёрта?       — Ты сегодня на удивление тихий, Ланга, — усмехается голос. Слышится короткий стук — на землю осыпается жжёная трава из узкого горлышка трубки.       — Рэки? — хрипит Ланга, и силуэт поднимается, приближаясь. Луч уходящей луны пробивается сквозь облака, освещая то, что он спросонья принял за рога.       — Посидишь со мной, раз ты всё равно проснулся?       Рэки — а теперь Ланга мог поклясться, что это был именно он, успевает лишь склониться, касаясь его руки, — и в следующую секунду Ланга уже крепко прижимает его к себе. От неожиданности он выдыхает, затем негромко смеётся, оплетая руками в ответ, и Ланга жмурится как дитя. И как он только мог его не узнать?       — Ты пахнешь всё так же, — говорит Рэки, и Ланга чуть отстраняется.       — А ты пахнешь табаком, — упрекает он. — Мне следовало бы убить тебя.       Рэки смеётся, и Ланга в очередной раз поражается тому, как тот повзрослел.       — Убить меня? Пожалуй, тебе я это позволю.       Они садятся у выхода в сад, и свежий воздух немного отрезвляет сознание Ланги.       — Где ты был? — спрашивает он, пряча печальные глаза. Луна вновь показывается из-за облаков, освещая спящие цветочные бутоны.       — Странствовал.       По-видимому, Рэки совсем не раскаивался в том, что исчез. Это открытие впивается занозой в сердце.       — Ты возмужал, — замечает Рэки, и Ланга лишь обиженно изгибает бровь. — И твои стихи…       — Ты читал их? — поражается поэт, и Рэки кивает, ухмыляясь.       Ланга пробегается глазами по его лицу — окончательно вырос, и детская припухлость щёк, свойственная ему в самую первую их встречу, сменилась точёностью скул. Должно быть, их всё так же покрывает россыпь игривых солнечных веснушек… Ланга силой заставляет себя отвернуться.       — Мне нравится то, что ты делаешь, — продолжает Рэки. — Этот новый стиль… Это уже не танка.       — Верно, не танка.       — И всё же… Ты сохранил лучшее из танка, углубив новой формой. Мне думается, ты поймал этот странный дух нового времени.       Хотя эта похвала ценителя, мёдом растёкшаяся по хрупкой материи души, попала точно в цель, — Ланга старается не выдать себя, всё так же хмуро глядя в сторону.       Рэки снова достаёт трубку, и пока он забивает её, Ланга всматривается в его профиль, освещённый тусклым лунным сиянием.       — А это тебе зачем? — он тянется и дотрагивается до меча в твердых кожаных ножнах, ловко прицепленных к поясу хакама. Рэки усмехается. На секунду чиркает слабый огонек, и в нём мелькает хитрый прищур карих глаз.       — Там, где я побывал, не слыхали о порохе, — поясняет он, выпуская вверх клубы терпкого дыма. Ланга снова хмурится.       — Видимо, ты был на Луне.       — В моём возрасте нужно уметь обращаться с катаной.       — А я не умею, — ляпает Ланга и напрягается, ощутив на себе взгляд, от которого он совсем успел отвыкнуть.       — Тебе и не надо, — отвечает Рэки, и глупое сердце опять ускоряет свой бег. — Я ведь умею.       Они сидят какое-то время в тишине. Ланга всматривается в тёмный горизонт и очертания загадочного леса. Рэки глядит в небо, откинувшись на предплечья. Вся эта ночь, эта тайна, покрытая мхом, заставляет голову слегка кружиться, будто под мягкой пеленой сонной дымки. В самом деле, не сон ли это?..       — Ты пришёл, потому что я призвал тебя, не так ли? — тихо спрашивает Ланга, и Рэки устало вздыхает.       — Я надеялся, мы не будем это обсуждать, — признаётся он. — Ланга, ты…       Он осекается, и Ланга с удивлением вдруг разгадывает в подрагивании его плеч отчаянную попытку не рассмеяться. Возмутительно! У него неиссякаемый запас наглости. Что ещё взять с лисицы!       — Очень смешно, идиот, — бубнит Ланга, пихая его в плечо. — Ты бы, конечно, придумал лучше…       Рэки не выдерживает, и тихий смех становится Ланге ответом. И всё же Рэки безошибочно находит в темноте его руки, не позволяя подняться и уйти.       Ланга хотел было возмутиться, но вдруг ощутил мягкое прикосновение чужих губ к костяшкам пальцев.       — Я польщён, что ты пытался выманить меня из леса как божество. Однако это не стоит повторять, — говорит Рэки, и Ланга распознаёт скользящую в его голосе нежность, врачующую пострадавшее самолюбие. — Небеса не всегда благосклонны к гениям.       Их пальцы переплетаются, и пусть между ними остаётся расстояние, будто продиктованное рамками приличия, Ланга всё же ощущает в груди знакомый, давно томящийся пожар.       — Как же ты тогда нашёл меня?       — Болтливые маленькие каппа, — выдыхает Рэки с улыбкой, и Ланга снова оборачивается к лесу. Выходит, он был не один там? Этого стоило ожидать. Наверняка множество существ он переполошил своими отчаянными воплями…       — И когда ты снова уходишь?       Маленький камешек, брошенный на гладь чистого пруда — сердце замирает, считая короткие прыжки. Потонет ли? Один, два, три…       — Никогда.       Ланга встрепенулся.       — Я получил все, что хотел, — поясняет Рэки, и глаза его сверкают цирконом. — Гляди.       Ланга хотел было вглядеться в его тёмный профиль, но тот вдруг озарился красноватым сиянием. Восемь… Демоническая сила лисьих хвостов — колышущееся пламя.       — Не хватает одного, — шепчет Рэки, и Ланга кивает. Он не может отвести от них взгляда. — Я получил восьмой в Циндзеи…       — Я думал, ты был в Дзао.       — И там тоже, — усмехается Рэки, — Многие священные места я посетил ради этого. Однако…       Он вновь замолкает, и Ланга не осмеливается нарушить эту тишину. Тепло чужой ладони словно обращает любые слова в пустое сотрясание воздуха. Весенний горный ветер справляется с этим, пожалуй, куда лучше человека.       Всё же не выдержав, Ланга сокращает расстояние между ними, утыкаясь носом в чужое плечо. Он не видит ничего на свете, накрепко зажмурившись, и тем не менее может поклясться, что Рэки улыбается.       — Я тосковал по тебе, — шепчет лис, и Ланга ощущает, как ласково он прижимает к себе его голову, перебирая пряди. Безмятежная стая мурашек пускается вниз по спине. — Везде мне виделись твои глаза. Небо надо мной напоминало о тебе. И всё же… Только девятихвостый лис сможет защитить человека в моём мире.       Ланга вдыхает глубоко, пытаясь удержать на дне лёгких родной запах.       — Должно быть, я сплю, — так же тихо признаётся он, и Рэки смеётся в привычной манере.       — Разве поэт — не всегда сновидец?..       В предрассветной темноте их губы безошибочно находят друг друга, встречаясь вновь и вновь. Каждая встреча — красная нить, связующая воедино. Каждая встреча — конец старой жизни. Опьянённый стуком собственного сердца и теплом чужого дыхания, Ланга не вспомнил бы после, как тонкое кимоно соскользнуло с его плеч, как глухо стукнули о пол ножны и как он, в конечном итоге, оказался пленителем и пленённым в крепости собственной небогатой постели. «Ты не уйдёшь» — кричали его руки. «Мы уйдём вместе» — был ответ.

— Зарыться

В мягкий ворох снега

Пылающим лицом…

Такой любовью

Я хочу любить!

      Всё смешалось — неясная тоска, земное просветление и робкий первый луч солнца, знаменующий новый день — который они впервые встретили вместе, под одним деревянным потолком по ту сторону буковой рощи. Кажется, Ланга потом спрашивал, чуть зардевшись:       — А правда ли… Что на лисью свадьбу идёт дождь и светит солнце?       Рэки смеётся, впрочем, краснея ничуть не меньше.       — Не знаю, — признаётся он. — Но я собираюсь это выяснить.       После Ланга задумчиво бродит по тропе, ведущей от дома к лесу. Он огибает её, спускаясь, и на холме вдалеке замечает детей, запускающих воздушного змея. Должно быть, ученики его старой школы… Ланга останавливается, смотрит на то, как мальчишки бранятся и смеются меж собой, и отправляется дальше. Время возвращаться домой.       Несколько дней он посвящает помощи матери с отцом, возделывая сад. В прополотую землю суетливая матушка решила посадить пару сливовых деревьев. Пришлось соорудить навес, чтобы защитить саженцы от надвигающейся грозы. После изнурительных работ вся семья собралась в вычищенной матерью гостиной — выпить чаю. Затем Ланга удалился к себе, и мать захотела зайти к нему, чтобы пожелать спокойной ночи.       — С кем ты говорил? — испуганно спрашивает она, осматривая комнату сквозь едва распахнутые сёдзи. Всё было по-прежнему: её сын работал за своим письменным столом, из сада в комнату проникал свежий ночной ветер. Тихо шелестела бумага.       — Ни с кем, матушка, — Ланга оборачивается к ней, виновато улыбаясь. — Вам послышалось. Когда я пишу, я иногда бормочу вслух.       Мать кивнула, успокаиваясь. Они перебросились ещё парой фраз — она не хотела отвлекать его от работы — и, пожелав друг другу спокойных снов, они расстались. В ту ночь Ланга исчез.

4

      Летний зной загоняет всё живое в тень. Близость горы спасает местных жителей: с её вершин будто идёт столь желанный холодок. Будь горы две или три, они, окружив местность, принесли бы засуху — но, к счастью, лишь одна гора гордо возвышается над буковым лесом.       — Мать, сдаётся мне, ты посадила вовсе не сливу, — говорит старик, сплёвывая арбузные косточки в ладонь. Солнце скрылось за облаком, и можно сидеть у сада, свесив босые ноги. — Глянь, какие листики.       — Да ну тебя, — глухо смеётся его жена, обмахиваясь бумажным веером. — Перепутала саженцы. Что уж тут поделаешь — будет, значит, персик.       Старик хмыкает, откусывая арбуз.       — Персик жары не боится.       Она кивает и хочет взяться снова за книгу, отложенную в сторонку, но тут же осекается, задумавшись о чём-то своём.       — Глядь, как птички поют, — улыбается старик, не замечая перемены её настроения. — Неужто дождь будет?       — Мне снился Ланга, — говорит она, решившись. Муж хмурится, потупив взгляд. Он отбрасывает арбузную корку, встряхивая руками, и поворачивается к ней. В складке меж его бровей читается напряжённое чувство.       — Не тяни.       Она кивает, складывая веер на коленях.       — Снилось мне… То было какое-то поле. И Ланга бежал по нему босиком. С ним ещё кто-то был, но не разглядела.       Старик слушает, понуро опустив седую голову.       — Они смеялись, — неуверенно продолжает она. — Совсем как мальчишки. И там, где они пробегали, распускались… Цветы.       — Что за цветы? — каркает он.       — Хиганбана.       Ветер дует, и старушка вцепляется в свою соломенную шляпу, умолкая. Старик подставляет порыву шею, прикрыв глаза. Вдруг он подаётся вперёд, сгорбившись, и складывает голову на руки.       — Проклятые цветы! — горько восклицает он. — Они несут смерть. Смерть унесла нашего Лангу!       Мать вздохнула, тут же приосанившись. Внезапно старик ощутил, как легкий бумажный веер стукнул его по затылку. Он оторопело поднял голову, сталкиваясь с её горящими недовольством глазами.       — Ничего-то ты не понял! — восклицает она, складывая руки на груди. — Жизнь это была. Говорю тебе — жизнь!       Порыв южного ветра уносился всё дальше, и вскоре чуть похолодало — начался летний ливень. А между тем сквозь ветви многовековых деревьев, сквозь листву, шелестящую под натиском тысяч мелких небесных капель, проглядывали робким светом тёплые солнечные лучи.