Граттаж

Считай — жизнь кончилась, и ты — безмолвный прах. Ты говорил, что желанного добьешься. Но, что если, желанное — запретно? Значит, жизнь поставила подсечку — мат и шах.

***

      Джианна высунула кончик языка — как же ей душно. Ладони вспотели, но портрет был ещё не дописан. Нарочно тянула с ним, но Ханджи либо не замечала этой увёртливости в ней, либо делала вид, что не замечает.       И позировать уже было не обязательно — Джианна запомнила всё на этом натренированном и подтянутом теле греческой Богини. Будто нанесла на аляпистый холст изнанки век. Всё от неряшливой складки, всклокоченной пряди и до последней реснички.       — У меня спина затекла, — буркнула недовольно Ханджи, отправив в рот виноградину. — Шея тоже.       — Отвлеки себя чем-нибудь, — огрызнулась Джианна, пытаясь унять сердцебиение. Горло царапал ком, стоило бордовому шёлку опуститься с плеча, открыв острые ключицы. Играется кошка? — Отвлекай себя, а не меня, — в горле в раз пересохло.       И никогда не знаешь, что вдохновит творца. Горе? Утрата? Какой из грехов? Джианна молилась, что гнев. Хоть что-то, что заставит сжать меж пальцев кисть. Сделать мазок. Целый год холст смотрел на неё пустыми глазами. Грехи шли рука об руку. Чревоугодие с унынием, гнев с тщеславием, но Джианна так и не написала ни одной картины. Ничего не цепляло, нигде не застревало. Родителей не интересовало подобное. Мать всегда была практичной и меркантильной женщиной. Какое искусство? Какой позор родить художника — всё равно что матёрого нищего. Отцу было уже не до выбора будущей профессии дочери — умер смертью храброго в Афганистане. И оставил ей всё, что заработал.       И кто же знал, что идея с выставкой прогорит, а инвестиция окупится. Вот только вдохновение покинуло эти стены уже очень давно. Ничего не вдохновляло. Уныние опостылело, тянуло за собой за нитки как окуклившийся монстр из картины Сальвадора Дали: «сон». Точно также, душевная тоска была подпёрта одиннадцатью костылями… и оставалось только ждать. Ждать чего-то, что наконец отзовётся в груди.       — Ну, Дже-ей… — канючила та, надувшись. Слава Богу, интимность момента упущена. Если бы Ханджи продолжила в том же духе…       Очередной мазок, движение кисти, и Джианна добралась до носа с горбинкой. Именно с него всё и началось. Когда она, на выставке своих картин, зацепилась взглядом за женщину. Красивую и высокую. Омар Хайям на ум почему-то пришёл. Его рубайаты. Ханджи была… потрясающей. Но самое удивительное было то, что на этом красивом лице, оказывается, опечатались отчётливые от разных эмоций морщины. И в них никогда не читалась вселенская скука. Исключение: их первая встреча. Ханджи вообще было насрать на выставку и картины.       Она кивала высокому мужчине, что-то говорила в ответ, и чесала шею. Разные сюда приходили люди, знающие толк в искусстве и бестолковые, тоже. Когда мужчина отошёл… в уборную, видимо, Джианна кивнула друзьям и подошла к ней. Тянул будто кто-то за веревку.       — Вам не нравится? — возможно вышло немного нагло спрашивать такое слёту. Но та лишь вскинула брови и хрипло рассмеялась.       — Поймали, — она поправила очки на переносице. — Ненавижу искусство. Картины прекрасны, но я совсем не понимаю этого… предпочту узнать мысли чужого человека, когда тот говорит мне о них через рот.       — Действительно, — хмыкнула Джианна, протянув руку для крепкого рукопожатия. Пахла Ханджи сладко: малиной с пудровыми нотами. — Джианна Мейер.       — Ханджи Зоэ, — она искренне и широко улыбнулась.       — И ничего страшного. Вам не обязательно любить искусство, чтобы им быть, — прозрачно намекнула Джей.       — Простите? — растерялась Ханджи. Веселье в глазах как водой смыло.       — Я хочу написать ваш портрет, — последовал лаконичный ответ.       Намёк был проигнорирован. Джианна протянула визитку.       

***

      Вдохновение тогда было как палящее солнце Бадахшана, высушило досуха. Сейчас, конечно, пыл поумерился, потускнел, ведь картины с лицом Ханджи писались одна за другой. Однако сердце, что тогда, что сейчас, билось в грудной клети слишком часто. Муза должна вызывать такую реакцию тела? Смоченный в краске влажный ворс кисти коснулся её губ. Но что-то… всё ещё было не так. Где-то Джианна не докрутила, упустила какую-то деталь, не довертела, всё на холсте не вызывало… того самого трепета. Казалось пресным и скучным.       — Ты мне покажешь, или нет? — Ханджи зашуршала простыней, сдула прядь со лба, и цапнула душку очков на столике рядом пальцами.       Джианна пригвоздила неугомонную взглядом. Но вряд ли Зоэ смогла бы разглядеть недовольство в глазах — зрение минус семь, мать твою. Засиделись они до девяти вечера, поэтому в комнате царил интимный полумрак.       — Сядь.       — Ещё чего! Я хочу взглянуть на этот шедевр да Винчи! — хохотнула она, сладко потянувшись. Фыркнула, и, закутавшись в простынь, встала. Волосы собранные в слабый пучок качнулись, спружинил диван. Она встала сзади, даже не услышав судорожный вздох сорвавшийся с чужих губ. Обняла себя за плечи, и наконец, посмотрела.       — Это не я, — произнесла с придыханием, спустя несколько секунд молчания. Она постоянно озвучивала одни и те же слова, когда Джианна показывала портрет. — Слишком… красивая.              Какова есть.       Джианна хмыкнула, заправив ей прядь за ухо. Провела пальцем по щеке, виску и любимой горбинке носа. Зоэ вздрогнула, скосив на неё испуганно-удивлённый взгляд. Кожа очаровательно порозовела. Впрочем, продлился ступор недолго: Ханджи отпрянула.       Жутко хотелось есть и пить. Ханджи было даже невдомёк, что она рисовала её портрет снова и снова, потому что не могла… не могла что-то передать. Не кусок же от неё срезать и наклеить на холст. Всё же, последний портрет в её исполнении должен был быть… особенным.       Но как объяснишь холсту, что ямочка между ключиц у неё соблазнительная, а волосы, как шоколадная река. Две стопки коньяка напоминали эти невозможные глаза, грудь и пищевод они обжигали почти также. До костей.       Что ещё нужно пресыщенному от денег человеку? Что нужно пресыщенному от жизни человеку в двадцать шесть? Мозгоправ? Или желание выжать из себя последнее и уйти из жизни оставив на запястье красивый бордовый мазок?       Ханджи наклонилась ближе, шепнула на ухо: «ты меня так видишь?», случайно касаясь губами мочки.       И какое же хуевое у судьбы чувство юмора, когда она показывает на запретное, поворачивает как драгоценность с отшлифованными гранями. А следом, оно падает тебе на руки переспелым плодом. Но всё равно тебе не принадлежит.       Ханджи Зоэ. Наваждение, губительный порок, алкоголь — которым нельзя напиться, но нажраться в говно, вполне. Муза, навязчивое вдохновение, и…       Замужняя женщина. Лебединая песня в её творчестве. Но острую боль до смятых и перемолотых рёбер причиняло первое.       — А почему простынь белая?       — Сама ныла, что жопа устала, — бесцветно ответила Джианна, повернувшись к ней. Пахла Ханджи теперь свечным воском и апельсинами, но сквозь эти ноты всё равно пробивалась малина, и, кажется, шоколад. Она подцепила пальцем её кулон, заставляя наклониться поближе. — Я её потом дорисую. Красный закончился.       Этот ответ её удовлетворил.       Пока Джианна приводила рабочее место в порядок. Стёрла с пальцев засохшую краску. Промыла кисти в кипячённой воде. Ханджи, не стесняясь больше своей наготы, потянулась как кошка и причмокнула. Сухие мышцы, крепкие бёдра, упругая грудь, тёмный ореол сосков — тот ещё коктейль. Не алкогольный. Молотова.       — Голодная? — мурлыкнула она, подавив зевок. Ханджи будто не позировала, а хорошо потрахалась.       — Закажем доставкой? — предложила Джианна, потерев глаза. Нужно было купить капли, никак ноги не дойдут. И она вздрогнула. Надо же, всё ещё умела строить планы? Вернее… глаза проводили красивую спину взглядом. С ней начала почему-то.       Пицца оказалась не такой уж и плохой идеей. Как и фильм, из-за которого они битый час спорили.       — Ты будешь мне за искусство пояснять? — огрызнулась Джианна.       Джианна зацепилась за её недовольство искусством. И так, слово за слово, она и не поняла, как притянула этот эмоциональный вихрь за воротник неглаженной рубашки и закрыла наконец этот болтливый рот. Раскрыла губы своими, провела по кромке зубов языком, засасывая почти до самой глотки. Первый поцелуй был на вкус как сыр. Такой же вкусный и тягучий.       Ей, разумеется, не ответили.       Джианна оттянула зубами нижнюю губу и зализала укус, извиняясь за дикость. Обиды не было, лёгкий укол разочарования. Вроде бы и привыкла относиться к Ханджи как к тем картинам в музее. Приняла философию: «смотреть можно, трогать нельзя». Но, она и не говорила, что будет ей следовать.       — Ешь.       — Объяснишь?       — Pazza di te. — пожала она плечами, вонзившись зубами в ещё один кусок пиццы.       — Джианна, чёрт возьми! — от такого тона, хотелось ходить по струнке. Ей. Итальянке. Где спесь и эмоции превращаются в алую пелену перед глазами.       — Давай, ори, я только сильнее трахнуть тебя хочу, — дожевав, засмеялась Джианна. — Ненормальная. Ешь, скоро приедет… твоя puttana, — последнее слово она пробубнила под нос, едва слышно. Но что Ханджи знала об итальянском, кроме amour?       А мужа её, Джианна, так и не научилась называть по имени. Безликий, пресный, как чистый холст. Наверное, поэтому Ханджи и подходила ему больше всех. Буйством красок.       Холст изнанки её век был давно разрисован, вот бы его на выставку. Вот бы увидели её её глазами.       Их роман бы был как мешанина всех красок, где в итоге получаем чёрный. Вот и грязь в Джианне чёрного цвета. Целовать замужнюю не верх порока, но спусковой крючок к его более изощрённым видам.       — Какого… нет, Джианна, я сейчас сделаю вид, что… — Ханджи запнулась, и выдохнула так резко, будто лёгкие обнимали тугие обручи. — Какого, всё-таки, чёрта?       — А кто его знает, — высокие мысли кружились в голове как из пера Шекспировского, но выражать их Джей так и не научилась — даром, что обычный художник, не поэт. — Похеру. Забудь и лови момент, женщина.       Ханджи властно повернула её лицо к себе, цепляя пальцами подбородок.       — Больше так не делай.       И Джианна рассмеялась ей в лицо. Безумная, безумная Ханджи. Раздавленная общественными ярлыками, ведь женщина должна из себя представлять это-это-это. Выглядеть так-так-так. Подавлять в себе то-то-то. Ханджи буркнула «бессовестная», надулась, и принялась доедать пиццу. А когда пришло время до корки, скривилась, но почему-то продолжала её жевать, давиться, глотать.       — Выброси, — грубее чем хотелось, произнесла Джианна.       — Что?       — Если ты не хочешь есть эту ебучую, безвкусную корку от пиццы, выброси её.       Ханджи распахнула глаза, будто Джианна сейчас открыла ей большую тайну. Открыла пухлые губы, замолчала. Однако спустя пару секунд отпихнула корку, словно ничего противнее не ела.       — Я и забыла, что ты читаешь меня как открытую книгу.       — Тебе идёт безумие, mio amor, — Джианна заправила непослушную каштановую прядь ей за ухо.       — И сказать мне об этом другого способа не нашла? — её губы растянулись в слабой и неестественной улыбке. Обе понимали, что она имеет ввиду не совсем поцелуй.       — Языком в рот, чем не лучший способ? Сама говорила, что так предпочтительнее.       Ханджи поперхнулась газировкой и закашлялась. Джианна прицельно треснула её по шее, за что получила шлепок по руке и щипок в рёбра.       — Как… кха… как давно? — она поправила очки.       — Ещё на выставке, наверное, не знаю, — Джей пожала плечами, играясь с тягучим сыром.       — Почему не сказала раньше?.. — проворчала Ханджи. — Портрет как повод?       — Нет.       Ханджи нахмурилась, поджала вкусные губы и смотрела, смотрела, смотрела. Рука Джианны нащупала в кармане джинс пачку сигарет, хорошо что на столе всегда была пепельница с зажигалкой. Во рту растёкся мяккский имбирь и вязка корицы — табак что надо.       — А зачем? Когда этот… привёл тебя туда, я поняла что не светит мне ничего.       — Это мой муж, Джей, — как-то совсем не обидевшись, напомнила она.       Себе? Ей?       — Хуюж. Сочувствую, — лаконично комментирует Джианна, смерив её насмешливым взглядом.       Муж, которому она почему-то потакает. Соглашается тащить себя по музеям, театрам. Принимает член по пятницам в позе миссионера, а с работы своей — благо, любимой, — она специально задерживается. Муж-то хороший, жаловаться не на что. Что ещё нужно? Тем более, родители и родственники на уши присели, а тут нормальный вариант подвернулся. Джианна иногда удивлялась себе, что так хорошо узнала чужого человека. У самой полный хаос в семье, не до чужих. Но… ах да, Ханджи болтушка. Да и семья ли? Она давно разорвала с матерью связи. С отцом… разъединила смерть.       — По губам дам, — хохотнула Ханджи, сделав глоток от газировки.       Джианна втянула до альвеол лёгких дым.       — Теми, что на лице или там?       Ханджи вытянула лицо, а через секунду разразилась смехом. Звонким, не красивым, как собачий лай. Но самым искренним и чистым.       — И совесть не мучает тебя?       — А тебя? — Джианна стряхнула пепел и ухмыльнулась. — Предавать себя значит, можно, а мужа разок нельзя? Странная ты, mio amor. — стряхнув пепел, сделала вывод она. — А знаешь, почему он трясётся так? Я уверена, открою телефон, на меня посыплется град. Где ты, родная, — начала деланно-вежливо, с какими-то театральными жестикуляциями и придыханием. — С кем ты родная? Поздно уже, хорошие женщины не гуляют до часу ночи. Родная, хорошие женщины… бла-бла-бла, — Джианна не удержалась, мимикрируя того недотёпу, который назвался гордо «муж». На лице проступило полное презрение вперемешку с брезгливостью. — Знаешь, почему?       Ханджи выгнула бровь, открыв рот, чтобы ответить.       — Потому что чувствует, — Джианна снова подцепила пальцем её кулон, потянула к себе и, заглянув в глаза — две стопки коньяка — выдохнула дым в приоткрытые губы. — Что женщину как ты, удержать невозможно.       Джианна медленно сняла очки с её носа, чувствуя, как спёрло дыхание от этого взгляда. Вопрошающе-напуганного. И внутри Ханджи, наверное, что-то с хрустом треснуло, раз в следующую секунду, губы Джианны накрыл животный, ничем не прикрытый, плотский, низменный голод.       Целовались они упоительно, до саднящих губ, до стекающих по подбородку слюней. Грязно, развязно, до вырванных с головы клочков волос, с привкусом горького имбиря. А безумие накрывало медленно. Джианна скользила по крепкому телу, терялась в ней, забывая, где начинаются свои руки, и где заканчиваются чужие. Простого трения через одежду было мало. Но Ханджи вдруг остановилась на полпути, толкнув Мейер в грудь.       — О… приехали, — вырвалось с губ презрительное.       Но остатки возмущения заглушил новый поцелуй. Язык Ханджи скользнул в рот с новым напором, отпихнул её собственный, скользил по дёснам, удваивал липкость. Чмокающие звуки заполнили всю комнату. И сколько минут прошло? Непонятно. Они отдавались безумию, барахтались и извивались в нём по самое горло, как в топком болоте. Поцелуи с Ханджи — взрывоопасная смесь из подавленных желаний, адреналина перед прыжком в пропасть, из одержимости рисовать, малевать, творить. Касалась её тела, будто мяла шёлк. Пропускала между пальцев шоколадные реки, вдыхала пот смешанный с выпечкой и пудровыми нотами. Кровь вскипела и вспенилась в венах, хлынув вниз живота.       — Тише… — хмыкнула Ханджи, оторвавшись от губ. И с хитрой ласковостью прищурила раскосые глаза, которые обволакивала пьяная пелена.       С ней всегда так: кости ноют — в могилу просятся. Чувства к ней точно гарантируют смерть. Зоэ спустилась к шее полу поцелуями, выбив из груди тихий стон, подцепила пальцем трусы и, потянула с силой вверх. Чёрт, кружево теперь напоминало стринги, задевая влажные складки. А потом их сдвинули в сторону — проворные пальцы начали выписывать на клиторе медленные круги, пока средний и безымянный с кольцом трахали стенки влагалища. Уши покраснели, от тех чавкающих, влажных звуков снизу. Стонала она по-шлюшьи громко и надрывно.       — При...тормози, ах!..       Внутреннюю сторону бедра скрутило сладким спазмом, Джианна сжала пальцы на ногах до хруста, выгибаясь дугой. В позвоночник словно впрыснули искро-щекочущую жидкость. Оргазм накрыл ярко, вспыхивая под веками росчерками звёзд.       — Погоди… — с хрипом взмолилась Джианна, подавив унизительный скулёж вырывающийся из груди. Но её заткнули очередным поцелуем. Руки Ханджи лапали всё, до чего дотягивались. Пальцы больно скрутили соски, смяли мякоть груди, и когда жаркие поцелуи сместились к шее, вибрация телефона заставила обеих вздрогнуть и отстраниться друг от друга.       Ханджи хлопнула в ладоши, облизнула припухшие губы и встала. Нервно заозиралась по сторонам, будто сейчас материализуется муж, застав её за изменой.       Изменой.       По венам растеклось злорадство.              Распрямила скомканную рядом одежду, пригладила волосы, собрала их в высокий пучок, и кое-как привела себя в порядок. Вдруг побежала к сумке, вернулась, заорала, ебнув мизинец о ножку стола.       Вот оно… вот что хотелось нанести на холст. И в этом и была проблема. Не получалось. Но и она не Бог, пусть и не бездарный художник. За плечами не весь опыт мира, но Джианна знала: красоту передать может лишь дьявол. Только продавать никому не нужную душу, ради того, чтобы рассказать холсту хотя бы немного о Ханджи, пока что не собиралась.       Раздрай там, не купит. Дьявол разборчив, потому и дьявол.       У порога Джианна поправила её воротник — Ханджи потупила взгляд, будто испугалась себя же. Бросила нервное: «Ну, до встречи?».       — Угу.       Зоэ ведь не знала, что это была последняя картина, прежде чем Джей уедет в загородный дом, и наконец покончит со всем. С унынием, с бессмысленностью.       Белая простынь пропитается бордовым. Её кровью, сочащейся из вспоротых вдоль вен.