Может быть, это и есть счастье?

Он очнулся от запаха. Сырой подвал, старое железо, дешёвый освежитель, которым тщетно пытались перебить запах плесени. Дазай не открывал глаза. Это всё равно было бессмысленно. Голова гудела тупой, привычной болью. Тело не слушалось, руки были связаны за спиной жёстко, впиваясь в запястья, но это даже нравилось. Боль отвлекала, хоть и немного. –Ты не спишь, – голос раздался из темноты. Тихий, ровный, без тени вопроса. Дазай молчал. Говорить не хотелось, слова потеряли вкус. Послышались тяжелые шаги, с каждой секундой приближавшиеся к Дазаю. Только когда внезапный луч света озарил его лицо, он, нахмурившись, приоткрыл глаза. Сквозь слепящий свет проступил силуэт – белые волосы, белая рубашка, глаза, в которых плескалось что-то тёмное и голодное. Сигма. Дазай видел его раньше. В университетской библиотеке, в коридорах, в столовой. Всегда с книгой, всегда с этим взглядом исподлобья. Будто изучавшим, будто чего-то постоянно ожидавшим. Тогда Дазаю было всё равно. Сейчас тоже. –Я ждал, когда ты откроешь глаза, – Сигма опустился на корточки рядом. Фонарь погас, оставив их в полумраке единственной тусклой лампочки под потолком. – Три часа. Ты просто лежал и смотрел в одну точку. –Где я, – вопрос, прозвучавший, чтобы просто сказать что-то. –Дома, – Сигма улыбнулся, но улыбка так и не коснулась его глаз. – У меня дома. Теперь ты будешь жить здесь. Верёвка на запястьях натянулась, когда Дазай попытался сменить позу. Бесполезно. Он обмяк, уставившись в серый бетонный потолок. Мыслей не было. Только рой пчёл, копошившихся в голове на фоне, словно белый шум. –Тебе больно? – Сигма склонил голову, изучая его как статую в музее. – Хорошо. Тебе должно быть больно. Ты слишком долго был пустым. Дазай усмехнулся одними уголками губ. Пустым. Какое смешное слово. Пустота была внутри всегда, словно родилась с ним, росла бок о бок, сопровождала его всю осознанную жизнь. Сигма протянул руку и коснулся его щеки. Пальцы были холодными, но Дазай даже не вздрогнул. –Ты не смотришь на меня, – прошептал Сигма, и в голосе впервые прорезалась обида. – Почему ты не смотришь? Дазай перевёл взгляд. В тусклом свете глаза Сигмы казались двумя чёрными провалами. В них плескалось безумие и болезненная одержимость – чистая, без примесей других эмоций. –На что смотреть, – голос сел, пришлось откашляться. – Ты просто очередной прохожий. –Нет. – Сигма сжал его подбородок, заставляя смотреть прямо. – Я не прохожий. Я тот, кто тебя спасёт. –От чего? – насмешливо спросил Осаму, и его бровь выгнулась. –От тебя самого. Дазай хотел рассмеяться, но сил не хватило. Он закрыл глаза. Верёвки впивались в кожу, и это было единственным, что удерживало его здесь, в реальности. Сигма поднялся. Рядом звякнуло стекло. Через минуту что-то холодное и мокрое коснулось губ Дазая – край стакана. – Пей, – властно приказал Сигма, явно упиваясь своим нынешним превосходством. Он послушно сделал глоток. Вода была затхлой, но горло пересохло. Ещё глоток. Сигма смотрел, как двигается его кадык, с таким жадным вниманием, будто это было самое интимное зрелище в мире. –Ты красивый, когда пьёшь, – тихо сказал Сигма. – Ты красивый всегда. Я смотрел на тебя два года. Каждый день. Ты не замечал, а я смотрел. Как ты читаешь, как куришь, как трогаешь бинты на руках, но ты никогда не улыбаешься. Почему? Дазай промолчал. Ответ был слишком долгим и слишком простым одновременно. Сигма отставил стакан и снова сел рядом. Теперь он сидел на полу, прислонившись спиной к стене, и просто смотрел на Дазая, скрюченного на продавленном матрасе. –Я думал о тебе каждую ночь, – продолжил он. – О том, как пахнет твоя кожа. О том, какие звуки ты издаёшь, когда тебе больно. Я хотел, чтобы ты принадлежал мне. Целиком. Чтобы никто больше не видел тебя таким. Дазай молчал. –Ты хочешь умереть, – слова срывались с пересохших губ Сигмы, будто констатация факта. Пауза. –Но я не дам тебе умереть, – Сигма наклонился ближе, почти касаясь губами его уха. – Я буду делать тебе больно ровно настолько, чтобы ты чувствовал, что жив. А когда ты устанешь – я буду кормить тебя с ложки и мыть твои волосы. Ты будешь существовать только для меня. По мере того как с языка Сигмы поочерёдно слетали слова, его глаза, в которых плескались те самые противоречивые чувства, становились темнее, а взгляд тяжелее. Дазай резко открыл глаза. В темноте подвала блеснул металл – Сигма вертел в пальцах канцелярский нож. –Хочешь? – легко и буднично спросил Сигма, будто предлагал чай. Дазай смотрел на лезвие. Внутри что-то шевельнулось – не страх, не надежда. Просто слабый интерес. Сумеет ли этот мальчик действительно достать его из бездны или просто убьёт? –Всё равно, – выдохнул Дазай, вновь обращая свой взор к обшарпанному потолку. Сигма улыбнулся – впервые по-настоящему. Улыбка была страшной, не из-за того, как выглядел её обладатель сейчас, а из-за пугающей нежности, которая так и не коснулась холодных глаз. В них не было тепла, только жуткое торжество. –Значит, я сделаю выбор за тебя. Лезвие коснулось предплечья Дазая – там, где бинты уже сползли, обнажив старые шрамы. Холод стали заставил волну мурашек пробежаться вдоль позвоночника. Затем резкая, обжигающая боль, от которой перехватило дыхание. Дазай дёрнулся, но верёвки не пустили. Тёплая влага потекла по руке. И впервые за долгие месяцы он почувствовал что-то, кроме пустоты. Боль была яркой, живой, настоящей. Сигма смотрел, как алая кровь капает на матрас, и в его глазах горел огонь безумия. –Видишь? – прошептал он, слизывая красную дорожку с запястья Дазая. – Ты жив. И ты мой. Дазай закрыл глаза. Кровь всё ещё текла, а рана пульсировала в такт сердцу. Боль уходила, оставляя после себя странное, почти забытое чувство покоя. Не пустота, а именно покой. --- Горло саднило, будто по нему прошлись наждачкой. Дазай не помнил, когда начал кричать – может, минуту назад, может, час. Время в подвале текло иначе, липкое, как смола. Он был привязан к матрасу. Руки вытянуты над головой и примотаны веревкой к ножке старого стола. Ноги разведены и зафиксированы так же – широко, беспомощно, открыто. Веревки впивались в кожу, оставляя красные полосы. Холодно. В подвале всегда было холодно, но сейчас холод шёл изнутри, костный, могильный. Дазай смотрел в потолок и пытался вспомнить, какой сегодня день. Не мог. Память отказывала, оставляя только обрывки – руки Сигмы, лезвие, боль и знакомая пустота. Тяжелые шаги вновь раздались на лестнице. Дазай не повернул головы. Смысла не было. Сигма всё равно придёт, сядет рядом, будет говорить свои безумные речи о красоте и вечности. Или молчать. Иногда он просто молчал часами, глядя на Дазая, как смотрят на картину в музее. –Ты проснулся, – голос Сигмы звучал мягко, почти ласково. Он опустился на колени рядом с матрасом. Белые волосы рассыпались по плечам, в тусклом свете лампочки они казались седыми. Сигма выглядел усталым – под глазами залегли тени, губы потрескались. –Я не спал двое суток, – сказал он, будто прочитав мысли. – Смотрел на тебя. Ты такой красивый, когда спишь. Живой. Настоящий. Мой. Дазай молчал. Говорить было нечем, да и незачем. Сигма протянул руку и провёл пальцами по его щеке. Движение было нежным, почти благоговейным. Затем пальцы скользнули ниже – по шее, по ключице, по груди. Остановились на соске, сжали. Дазай дёрнулся. Верёвки впились в запястья. –Тише, – прошептал Сигма. – Тише. Я просто хочу потрогать тебя. Ты позволишь? Вопрос повис в воздухе. Дазай смотрел в потолок и чувствовал, как руки Сигмы блуждают по его телу, изучая, запоминая. Ему было это безразлично. Пустота внутри не реагировала на прикосновения. Сигма наклонился и поцеловал его в губы. Поцелуй был неумелым, почти детским. Дазай не отвечал, но и не отворачивался. Сил не было. –Я люблю тебя, – выдохнул Сигма ему в рот. – Ты знаешь? Я люблю тебя так сильно, что готов убить любого, кто посмотрит на тебя. Я люблю тебя так сильно, что готов умереть сам. Дазай закрыл глаза. Слова пролетали сквозь него, не задевая. Сигма отстранился. Наступила уже привычная и родная тишина. Затем шорох одежды – Сигма раздевался. Дазай открыл глаза и посмотрел на него. Белая кожа в полумраке светилась фарфором. Худые руки, острые ключицы, тёмные глаза, в которых горело что-то древнее и страшное. Сигма был прекрасен своей болезненной красотой. –Я хочу быть внутри тебя, – сказал он просто. – Хочу почувствовать, что ты реален. Что ты мой. Дазай не ответил, снова закрыв глаза. Пустота гудела в ушах, заглушая всё – шорохи, прикосновения, боль. Он чувствовал, как Сигма возится рядом, как холодный воздух касается кожи там, где её не прикрывала одежда. Как пальцы, смазанные чем-то скользким, касаются между ног. Боль пришла не сразу. Сначала было давление, чужеродное, вторгающееся. Затем – резкое чувство, раздирающее изнутри. Дазай сжал зубы, но не открыл глаз. Веревка на запястьях натянулась до предела, когда тело попыталось выгнуться. –Тихо, тихо, – Сигма дышал часто, сбивчиво. Одна рука легла на грудь Дазаю, прижимая к матрасу. – Я рядом. Я с тобой. Ты чувствуешь? Ты живой. Ты такой живой. Боль нарастала, заполняя пустоту. Дазай слышал собственные всхлипы – сдавленные, почти беззвучные, бесслёзные. Сигма двигался внутри него неуклюже, рвано, сбиваясь на всхлипы и поцелуи, которые он рассыпал по шее, плечам, закрытым векам Дазая. –Мой, – вновь и вновь шептал он между толчками. – Мой. Мой. Никому не отдам. Только мой. Дазай смотрел в потолок сквозь ресницы. Трещина на бетоне тянулась от угла к углу, напоминая карту реки. Он подумал о воде – тёмной, холодной, забирающей без остатка. О том, как легко было бы утонуть. Сигма кончил с тихим стоном и замер, распластавшись на нём. Вес чужого тела был тёплым, почти уютным. Дазай чувствовал, как по внутренней стороне бедра течёт что-то влажное, как саднит разорванная кожа. –Спасибо, – благоговейно прошептал Сигма, уткнувшись носом в его плечо. – Спасибо, что ты есть. Дазай молчал. Пустота вернулась. Она была даже больше, чем раньше, – разрослась, заполнив каждую клетку. Даже спасительная боль ушла, оставив после себя только усталость. Бесконечную, всепоглощающую усталость. Сигма поднял голову и посмотрел ему в глаза. В фиолетовой глубине плескалось счастье – чистое, детское и окончательно безумное. –Теперь ты точно не уйдёшь, – сказал он и улыбнулся. – Теперь ты мой навсегда. Я внутри тебя. Часть меня осталась в тебе. Мы связаны. Дазай смотрел в потолок. Трещина на бетоне всё ещё напоминала реку. Бескрайнюю и бесконечно глубокую. Рука Сигмы нащупала его ладонь и сжала холодные пальцы. –Ты молчишь, потому что устал, – кивнул он сам себе. – Я понимаю. Я подожду, я умею ждать. За стеной завыла сирена. Далеко, где-то в городе, в другом мире. Дазай закрыл глаза. Внутри не было ничего. Ни надежды, ни отчаяния. Только ровная темная гладь, уходящая в бесконечность. Сигма что-то шептал, гладя его по руке. Слова сливались в монотонный гул, похожий на колыбельную. –...никогда не отпущу... ты мой... самый красивый... самый живой... Дазай проваливался в сон, и в падении этом не было страха. Только облегчение. Пустота принимала его обратно, раскрывая объятия. Где-то глубоко, на самом дне сознания, мелькнула мысль: "Может быть, это и есть счастье". Он уснул под тихий голос безумца, считающего его удары сердца. Сигма считал всю ночь. К утру сбился со счёта и начал заново.