Часть 1: Дитя мечты

Это была картина такой идеальной, такой нежной семейной идиллии, что сама комната, казалось, наполнялась теплым золотистым светом. Миссис Харрис, стоя у большого окна, за которым кружились осенние листья, двумя ладонями с бесконечной нежностью обнимала свой округлый, высоко поднявшийся живот. В её улыбке, было безграничное счастье и спокойствие. Она чувствовала не просто шевеления, а будто игру, диалог. Легкий толчок пяткой в ответ на ласковую поглаживающую руку Мистер Харрис, словно прочитав её мысли, возник за спиной. Он подошел на цыпочках, хотя тяжелые паркетные половицы не скрипнули. Его большие, надежные руки осторожно легли ей на плечи, а затем скользнули вниз, замкнув круг её объятий, создав вокруг неё и их будущего ребенка живой, защитный барьер из любви. Он прижался щекой к её волосам, и в этом не было страсти — лишь безмерная благодарность, трепет и тихая гордость. Они сознательно отказались от УЗИ. Им не хотелось знать всё заранее, хотелось оставить место для чуда в день рождения. Но в своих сердцах они были уже абсолютно уверены. Это не была надежда или предположение — это было их непоколебимое, родительское знание, поселившееся в них одновременно. Они чувствовали её душу, её нрав. Это была девочка. Их принцесса. По вечерам, лежа в темноте и чувствуя, как малышка устраивается поудобнее, они шепотом говорили о ней. О том, какие у неё будут волосы — рыжие, как у матери, или темные, как у отца? Будет ли она спокойной или непоседой? Имя пришло само, легко и сразу, став таким же естественным, как биение её маленького сердца, которое мистер Харрис с замиранием ловил, прижав ухо к животу жены. — Джоанна, — тихо произносила миссис Харрис, водя пальцем по выпуклому животу. — Наша Джоанна, — вторил ей муж, и его голос слегка дрожал. В этом имени был и звон мечей, и шелест королевских шелков. В нём была сила и нежность. Оно было их. Оно уже принадлежало той, что спала у неё под сердцем, готовясь явиться миру и превратить их двоих из просто влюбленной пары в семью. Осталось всего пара месяцев, но каждый день этого ожидания был наполнен до краев тихим, сияющим счастьем.

***

Комната для Джоанны была готова уже месяц. Они не могли сдержаться. Обои цвета нежной, утренней зари, с едва заметным серебристым узором в виде крошечных звезд и полумесяцев. У окна стояла плетеная колыбель, которую мистер Харрис своими руками украсил атласной розовой лентой. На комоде уже ждали своего часа мягкие пушистые полотенца, а в шкафу, пахнущем свежим деревом и детством, висели те самые платьица. Каждое из них было выбрано с трепетом. Крошечные, размером с ладонь отца, сшитые из самого нежного батиста и украшенные кружевом. Одно — цвета слоновой кости, для торжественной первого дня. Другое — в мелкий розовый горошек, для первых прогулок в коляске. Третье — просто белое, с вышитыми у горлышка ромашками. Миссис Харрис, сидя в кресле-качалке в будущей детской, по вечерам перебирала эти сокровища, и сердце её сжималось от нежности и предвкушения. А на полке, будто на параде, выстроились куклы. Не много, но каждая — особенная. Фарфоровая дама в пышном платье викторианской эпохи, подаренная бабушкой. Мягкая тряпичная зайчиха с бархатными ушами, которую миссис Харрис сшила сама, пока училась на онлайн-курсах для будущих мам. И самая важная — кукла в таком же платьице в горошек, что и у будущей хозяйки комнаты. «Чтобы у Джоанны с самого начала была подружка», — сказал мистер Харрис, смущенно положив аккуратно упакованную коробку ей на колени. Он, такой солидный и деловой в обычной жизни, мог провести полчаса, выбирая, какого именно оттенка розового должна быть лента на бортике кроватки, или спорил с продавцом в магазине игрушек о достоинствах того или иного материала для кукольных волос. Иногда они вдвоем просто стояли на пороге этой готовой, чистой, наполненной любовью комнаты. Включали ночник в форме облачка, который отбрасывал на потолок мягкие золотистые блики. Молчали. Им не нужно было слов. В этом тихом пространстве между ними уже жила она — их Джоанна. Её присутствие было таким же осязаемым, как бархатистые обои, как шелест упаковочной бумаги от новых ползунков, как тихое поскрипывание кресла-качалки. Они готовились не к рождению ребенка. Они готовили дом для самого дорогого гостя. И каждый купленный носочек, каждый поставленный на полку плюшевый мишка был частью молитвы, высказанной на языке заботы: «Мы ждем тебя. Мы любим тебя. Здесь тебе будет хорошо». Только вот, одно сознание всегда было с ними тихой, чуть горьковатой нотой в медовой сладости ожидания. Иногда, раскладывая крошечные вещи, миссис Харрис замирала, глядя на старую фотографию на комоде в гостиной. На ней — её родители, молодые и смеющиеся, и родители мужа, такие строгие и добрые. Они ушли слишком рано, не дождавшись этого чуда. Мистер Харрис, застав её в такие моменты, молча обнимал её, прижимая ладонь к тёплому животу, как бы соединяя прошлое и будущее. Но в этой тишине, где не будет шумных толп дядь и тёть, не будет споров о том, на кого же больше похож малыш, — в этой тишине была своя особая, сокровенная глубина. Бабушка — мама миссис Харрис, Элеонора — стала целой вселенной сама по себе. Ей было за семьдесят, но в её глазах, когда она смотрела на дочь, зажигались искры той же молодой энергии, что и тридцать лет назад. Она уже вязала. Не просто пинетки, а целые кофточки с лебедями, конверт с причудливыми норвежскими узорами, будто готовя внучку к снежным приключениям. Она приезжала каждые выходные, привозила домашнего варенья («для сил!») и уже начала собирать библиотеку — не современных яркиих книжек, а старые, потрёпанные томики с иллюстрациями, которые она когда-то читала своей дочери. Её любовь была не суетливой, а мудрой, укоренённой, как старое дерево, дающее надежную тень. И они, молодые Харрисы, чувствовали тяжесть и величие своей миссии. Они были не просто родителями. Они были мостом. Они были единственными хранителями всех семейных историй, всех шуток, всех рецептов пирога и секретов удачной рыбалки. В их руках было будущее двух родов. — Мы расскажем ей всё, — тихо говорил мистер Харрис, глядя, как его жена поправляет рамочку с фотографией. — Про её деда-моряка и про то, как моя мама пела лучшие колыбельные на свете. — Мы покажем ей это, — поправляла миссис Харрис, беря его руку и кладя её себе на живот, где Джоанна отвечала лёгким толчком. — В каждой нашей истории, в каждой нашей традиции, которую мы создадим для неё. Она будет знать, от каких сильных и добрых людей она происходит. Их любви действительно хватит на всех. Любовь уже не была просто чувством между двумя людьми. Она стала наследием, домом, самой почвой, на которой вырастет их дочь. В этой подготовленной комнате с розовыми стенами будут звучать не только её первые крики и смех, но и тихие рассказы о тех, кого нет. Их души, их любовь, переданная через поколения, будут жить в каждом поцелуе на ночь, в каждой спетой песенке, в каждом тепле этого дома. Джоанна не будет обделена. Она будет центром целой планеты, населенной любовью троих — отца, матери и бабушки. А любовь, как известно, умеет умножаться, заполняя собой любое, даже самое тихое пространство, делая его полным. Их богатство проявлялось не в показной роскоши, а в этой самой возможности создать идеальный, отточенный до мелочей мир. Частный дом, стоявший на пригорке в окружении старого сада, был их крепостью, их сказочным замком, где всё должно было быть совершенно для будущей принцессы. Желание было чётким, почти осязаемым: они хотели не просто дочь. Они хотели самую девчачью девочку из всех возможных. Тот самый архетип, который живёт в старых добрых книжках: в кружевах, с бантами, обожающую кукол и чаепития, нежную, смеющуюся звонко, как колокольчик. И они готовили для неё сцену с тщательностью театральных декораторов. · Гардероб будущей леди: В том самом шкафу висели не просто платьица, а коллекция. Шёлковое платье-смородинка для первого дня рождения. Бархатный сарафан цвета спелой вишни для Рождества. Десятки пар кружевных носочков и туфелек из мягчайшей кожи. Миссис Харрис находила особое удовольствие в том, чтобы заказывать наряды у мастериц, которые ещё шили вручную, с вышивкой и крошечными жемчужными пуговицами. · Комната-конфетка: Розовый был не просто оттенком, а целой философией. От бледного, почти прозрачного рассветного — на стенах, до насыщенного ягодного — в бархатном балдахине над будущей кроваткой-каретой, которую им делали на заказ. На полках ждали не просто куклы, а целые фарфоровые семьи с домиком, лошадка-качалка с розовой гривой, и даже маленький будуарный столик для будущих «светских приёмов». · Образ жизни они уже планировали. В саду будет беседка, увитая розами, где можно будет устраивать кукольные чаепития. В конюшне (пока пустующей) они присмотрели спокойного пони пегой масти — конечно, для девочки. Мистер Харрис изучал каталоги лучших частных школ с уроками бальных танцев, музыки и верховой езды. Иногда, сидя у камина, они фантазировали вслух. «Представляешь, как она будет бегать по лужайке в таком пышном платье, что похожа на перекати-поле?» — мечтательно говорила она. «И кричать: «Папа, смотри, как я быстро!», а банты у неё будут развеваться, как крылья», — дополнял он, и в его глазах светилась улыбка. Их мечта была немного наивной и идеализированной, но абсолютно искренней. Они не просто ждали ребёнка, а воплощение нежности, хрупкости и изящества. Они готовились окружить её такой плотной, мягкой, розовой любовью, чтобы в этом мире не осталось места ни для чего грубого или унылого. Их Джоанна, они были уверены, станет живым воплощением всего самого прекрасного и светлого, что только может быть в маленькой девочке.