Между строк

В жизни Эйдана Рида было многое, но такого, кажется, еще не было. Одно дело это спать с девчонками, которые могут поцарапать тебя не только в порыве страсти но и до вскрытия аорты, или с мальчиками, которые вильнут бедрами, доведут до полуобморока и заставят проснуться без одежды, пушки и воспоминаний о прошлой ночи. И совсем другое… Чертово белобрысое недоразумение, которое он даже не целовал ни разу.  Ах нет, простите, как его там? Точно, длинноногий красавчик. Большего о нем Рид не помнит. Не зацепило, не запомнилось, извините, наверное, скучно было.  И он НЕ бегал за ним по городу черт знает за чем. Просто старался раздобыть информацию в деле, которое ему даже не нравится. Делал хорошо работу, богу служил. Плечо болит просто потому что шальную схватил.  К сожалению, фамилию кинуть в шредер памяти ему не дают. До него долетает очень милый слух: наконец-то Картель разобрался, кто в этом городе настоящая угроза и объявил награду за голову Кирихары в умопомрачительных масштабах.  Пункт первый: так вот где скрижали.  Пункт второй: денег за его голову на серебряном подносе может хватить, чтобы группы, которые не вполне могли их реализовать, смогут.  Пункт третий: Кирихаре пиздец.  Пункт четвертый, который хрен знает откуда взялся: нужно думать быстро.  Кирихара попадает в неприятности сразу, как они только начинают маячить на горизонте, такая вот особенность у человека. Если верить этому жизненному наблюдению, его сцапают в ближайшее время. Без боя, скорее всего, он не дастся. Ну то есть как боя, он попробует убежать и наведет шума. Уронит тапок, как дядя Айро. Ну что-нибудь.  Мелкие банды нужно отмести сразу. Во-первых, их до жопы. Во-вторых, от них у Кирихары есть шансы свалить. Пытаться его перехватить на подъезде к резиденции Басира — тоже говно идея. Туда он если и приедет, то не целый. Американцы отменяются, местные копы тоже. Он будет в первую очередь путать следы для них. Остаются «Аль-Шамед» и «Коршуны». Да что за выбор, блять, вообще.  Ладно, у любителей машинного масла есть, по-крайней мере, один гуманист и хоть капля мозгов. А еще они ненавидят Басира, и, зная Тику, если есть шанс поднасрать деду, она им воспользуется. Сохранение жизни Эллиоту как раз ему как рыбья кость поперек горла.  Он не хочет этого делать. Он не знает, зачем он садится за руль, закидывая калаш на сиденье рядом, и выжимает из машины все, на что та способна. Он смотрит на пролетающую мимо него парчу огней ночной Джакарты и, к сожалению, думает. Ну кто его просил. Салим что ли настроение навеял.  Память кидает его в подвалы Хамаймы-тауэр, когда из него вытягивали то ли информацию, то ли жизнь. Тогда он впервые дал ту трещину, которую давать права не имел. Потому что, обычно, после такого начинаешь в ближайшей подворотне ловить пули от каких-то идиотов, держащих пистолет в третий раз в жизни. Ах да.  Так вот, впервые тогда к нему полноценно пришла мысль, что он устал. Ему нельзя было останавливаться и начинать думать, потому что это не то «думать», которое он любит. Это не продумывать чертовски хитрые планы, не плести муру, не вести переговоры, это оставаться в темноте, наедине со своей головой. Люди Картеля знают толк в пытках, в этом им не откажешь.  И Эйдан Рид стал думать о смерти.  Не то, что он не думал о смерти раньше. Она типа как волосы на руках. Растут себе спокойно. Кто-то хочет сделать вид, что их нет, вырывает, черт знает что делает, но они не перестают от этого расти из кожи. Смерть просто… Э… растет из Рида. Она на его смуглой коже, он это знает, но не делает ничего. Не замечает. Потому что так было всегда.  Короче говоря: вот смерть, а вот Рид пытается ей сказать «не сегодня» каждую секунду своей жизни.  А вот Кирихара с его попытками всеми силами защитить свою жизнь… это вообще что такое? Мы уже разобрались с тем, что Риду обидно, да, спасибо, уважаемый мозг, за напоминание. В этом было еще кое-что, что заставляло появляться на периферии его мира одной неприятной мысли.  Рид ходил по лезвию и… все никак не падал. Тут важна интонация. Потому что сквозняком занесло ту, с которой говорят: «м, ну ладно, в другой раз повезет».  И если на секунду допустить мысль, что он не имеет права обижаться на Кирихару, что у него в голове та же фраза произносится с другой интонацией, то выйдет… выйдет что-то неприятное и химерическое, пожалуй, допускать это как-то… как-то не стоит.  Надо вот сейчас вильнуть рулем покруче и педаль вдавить. А в идеале подраться.  Салим намекнул, что он идиот и вкус в любви у него хреновый.  Ну и, если честно, защитить ему себя нечем. 

***

Они находят в Гонолулу небольшую виллу, где можно остановиться. Они берут номер на неделю и входят в спальню.  Кирихара облегченно выдыхает. Рид цепляется взглядом за опускающиеся расслабленно плечи и в нем откуда-то появляются силы на бахвальство, которых минуту назад не было. Эллиот выдохнул, и напряжение ушло, будто выдохнул он сам.  В комнате темно, из открытого широкого окна дует ветер и растягивает белый тюль. Слышно, как прозрачные волны шипят и сталкиваются, расползаясь по песку.  Рид касается пальцев Кирихары и сплетает их.  — Мы грязные как бомжи, — неромантично замечает Эллиот.  — И у нас недосып.  — И раны мы хреново обработали, все отваливается.  — Рядом с тобой я чувствую себя живым.  О, это было так невпопад.  — Это обязательно должно сопровождаться бесконечной пальбой по твоим плечам и городами, набитыми преступниками до отвала? — кажется, что это «невпопад» Кирихару даже не волнует. Это зря, это он ему дает целый карт-бланш на всякие глупости. — Пока мне хотелось бы чего-то… менее эксцентричного. Ну знаешь, во мне могли бы быть не только твои пули… — Эйдан.  — Я понимаю, что ты втянулся и теперь не видишь своей жизни без свистящих пуль и привкуса крови на языке, может тебе даже понравилось меня бить, или, ну знаешь, получать? У тебя есть такие фетиши?  — Эйдан.  — Что?  — В душ идем.  Кирихара тянет его в сторону двери, включает мягкий свет в ванной с дождливо-зеленой темной плиткой, скидывает с себя одежду и помогает травмированному Риду. Он затягивает его под струи тропического душа.  У Рида закончились слова, из которых можно сложить что-нибудь осмысленное. Поэтому он прикрывает глаза и цепляется за талию обнаженного Кирихары. Кожа прохладная у него и приятная.  Кирихара касается его губ мягко и влажно под падающей водой. Пальцы запутываются в волосах и начинают их методично прочесывать. Вода по ним стекает красно-серая, хорошо что плитка темная. Он отстраняется, прикосновения на секунды пропадают, а потом его руки возвращаются с шампунем и начинают не столько мылить, сколько массировать кожу головы. Кирихара спускается ниже, давит на мышцы шеи, плеч. Эйдан растворяется в ощущениях. Он не раскрывает глаз, пока с его тела пропадают мокрые бинты вместе с кровью и грязью.  Все время, что Рид чувствует на своей коже его руки, он цепляется за него, может даже слабо царапает.  — Подожди минутку, — просит Кирихара и занимается наконец собой.  Раз уж касаться его больше не планируют, он может хотя бы посмотреть.  Кирихара красивый как лунный свет, хоть и уставший до синих пятен по глазами. Жмурится и фыркает, но мылится и трет кожу, чтобы смыть даже налипший воздух Джакарты. По плечам к бледному торсу стекаются струи и Рид ничего не может сделать с комом в своем горле. Разве что потянуться ближе и на грудной мышце поймать дорожку воды языком. Кирихара лишь чуть-чуть вздрагивает. Его кожа со свежими ранками, синяками и царапинами, розовыми и яркими на бледном фоне. У Рида новые ссадины и раны легли поверх старых шрамов, светлеющих на его смуглой коже. Они вместе — красивый контраст.  Рид ведет языком вверх по шее, утыкается в кожу носом. Ноль мыслей в этой голове, все перекрывает усталость вперемешку с ощущениями.  Кирихара не просит отстать и свалить. Кирихара целует его в здоровое плечо какое-то нелепое количество раз, пока заканчивает мыть их тела. Его пальцы, скользящие вниз посылают фантомные искорки возбуждения по коже. Кирихара, кажется, чувствует. — Шш, ты даже на ногах не стоишь. Сил спорить у него нет. Эллиот выключает душ. Эллиот их вытирает и обрабатывает все раны, до которых может дотянуться, потом бинтует. Рид отключается на ходу. Сам Эллиот не отключается только потому что в самолете Рид уложил его и почти насильно заставил поспать. Это он назвал бы грамотной инвестицией, если бы имел хотя бы каплю сил, чтобы шевелить языком. Та сцена, кстати, была похожа на заботу. Ну так, немножко. Особенно когда Рид заглядывал к нему и беспокойно оглядывал, когда считал себя незаметным.  Они валятся на белые поскрипывающие чистотой простыни, Кирихара накидывает на них одеяло. Рид жмется к нему как к единственному источнику тепла во вселенной.  — Эллиот, — шепчет от на грани слышимости в его шею.   —Мм, — вопросительно отзывается он.  — Ты здесь.  Кирихара подтверждающе угукает.  — И завтра будешь? — он то ли спрашивает, то ли просит.  Кирихаре два раза не нужно объяснять ни какую глупость он совершил, ни то, чем это стало для Рида.  — Я никуда не уйду. Веришь мне? И он ему в этом завтра навряд ли признается, но он затаивает дыхание.  — Верю.  Он выдыхает.  — Ну вот. Спи. 

***

Рид просыпается от тепла, которое его придавливает к простыням. В прочем, нельзя сказать, что он недоволен. Просто было бы здорово попить. Интересно, а Кирихара вообще знает, что он ужасен в постели? Надо ему об этом сказать. Может ему все-таки захочется доказать обратное… Рид титаническим усилием сваливает его с себя и походкой человека, который последние пять часов стоял на коньках, из-за чего пол под его ногами качается во все стороны одновременно. Он находит в аптечке зубную щетку и пьет воду из крана. Когда он возвращается, Эллиот так же спит. Совершенно беззащитно расслаблено его лицо, только челюстью он периодически скрипит. Рид залезает обратно к нему и кладет ладонь на челюсть, успокаивающе. Проходит невинными поцелуями по другой щеке.  Кирихара сонно встречается с морскими глазами Эйдана.  — У тебя давно привычка зубы стирать во сне? Я слышал, это вредно, — хриплым с утра голосом говорит Рид. И улыбается.  Как последний дурак.  А потом лезет целоваться.