неизменный цикл уробороса

green heart — сжечь

Маревом серым бред

Пусть отсюда выхода нет

Пусть тем будет просто знак

Пусть так

Ничего, никогда, никак

Ничего, никогда, никак

Не сменяется ночью день

Я забыл какой мир без стен

Если есть у беды предел

Он здесь, ты есть

Я не выдумал, не сберег

      Ее заплаканные глаза продолжали преследовать меня на пути к Лимни-Акти. Старый седан скрипел трансмиссией, не выдерживая настолько дальнего пути; но я гнал машину непрерывно до того, что пару раз чуть не засыпал за рулем, и меня будили гудки встречных машин. Останавливался я урывками либо ради ничтожных нескольких часов сна, либо чтобы заправить полный бак, либо чтобы проглотить кусок дешевого холодного сэндвича с пепельным вкусом. Выкуривал сигарету и садился обратно в тесный седан, и снова ехал дальше, а взгляд Лейлы вставал передо мной немым укором всему моему существу и даже тому факту, что я ехал с остановками на еду вместо того, чтобы не останавливаться ни секунды.       Со временем трасса стала проселочной на пути к маленькому греческому городку у моря. Седан загрохотал по серпантину со склона. Машин в Лимни-Акти почти не было, даже такой захудалой старой модели, как у меня. Я вышел из машины за несколько сотен метров до самого города — оставил ее на склоне, запер и пошёл по направлению к белым кубовым домам, запахом инжирных деревьев и шуму морских волн. По мере приближения к городу запахи тимьяна, шалфея и розмарина усиливались, били и просачивались в мозг… Они чем-то напомнили мне цветочные духи, которые она носила за ухом, где постоянно выбивалась тонкая кудрявая рыжая прядь…       — Эка, эка!       Резкий оклик жилистых мальчишек вывел меня из воспоминаний, и я поднял голову и сощурился. Тощие как палки. Сухие и поджарые как волчки. Все со взглядами своих отцов — недоверчивых, негостеприимных и закрытых. Местные люди никогда не привечали незнакомцев так, как привечали своих. Но мне было плевать. Я свистнул им и подозвал к себе, и мальчишки поплелись поближе посмотреть на приезжего. Я знал, что мои темные кудри и загорелое атлетическое телосложение шло на руку и выдавало уроженца греческого города в каком-то поколении, и я сымитировал акцент, чтобы подкрепить видимость:       — Эка, мне нужна Daktylos tou Telous.       — Нельзя, нельзя, — помотал головой самый старший мальчишка, посмеявшись. — Опасное место, опасное. Коснешься камня — умрёшь!       Я улыбнулся.       Было бы славно.       — Я теург, — сказал я, и все вдруг стихли и перестали смеяться; внимательно уставились на меня, мои руки в шрамах. Для пущей убедительности я вытащил ритуальный кинжал из-за пазухи. Тишина разрослась, — мне нужен Ourovóros o Archaios. Я пришел просить милость. — И произнес, четко разделяя каждую букву, наклоняясь все ближе и ближе, пока все внутри дрожало от злости, — Мне. Нужна. Daktylos. Tou. Telous.       Я продолжал улыбаться.       Мальчишки сорвались наутек. Я перестал корчить улыбку. Убрал нож. Никто из местных не согласится помочь теургу. Зря я сказал этим парням про своё "хобби". Маленькие оборванцы имели склонность разносить слухи как некоторые мухи разносят заразу. Теперь я должен был бояться того, что снова останусь без ночлега, еды и человеческого общества. Но я этого не боялся.       Я боялся только одного — чем больше времени я тратил на поиски змея, тем больше я отдалялся от Лейлы. Моя… любовь сейчас где-то далеко-далеко снова была одна. И я был далеко-далеко как очередной придурок, наделавший ошибок. Ошибок, которые мог исправить только в Лимни-Акти. Благодаря вечному змею, который славился своей властью над временем. Я должен был вернуться на несколько дней назад. И я был намерен сделать это.       Я пошел вдоль узких петляющих улиц, вымощенных неровным серым камнем. Я терял направление, ныряя с одной тропинки в другую, протирал подошвами и без того гладкие бордюры. Я смотрел под ноги и считал пучки жесткой, пряной травы, которая пахла пылью и солнцем. Стрекот цикад стал привычным фоном за эти дни и почти что ласкал ухо, если бы я еще прислушивался к миру вокруг… все выглядело безбрежным и не предвещало беды, пока из раскрытых створок таверны не потянуло ароматом жареной рыбы. Я вздрогнул как от боли.       Я вспомнил наш ужин на белокаменной стене у псаротаверны поздно вечером, когда сильный ветер трепал ее волшебные рыжие кудри, и она морщила свой нос и облизывала пальцы после рыбы — я как бродячий кот вымолил кусочек у местного повара, ведь мы оставили кошельки дома — и как она смеялась над тупой шуткой про януса, которую я вычитывал ей из газеты… как она наклонилась и поцеловала меня жирными от масла губами. А я так широко улыбнулся, что все испортил. И мы засмеялись над этим. Вдвоем.       Я прирос к земле, словно на мои плечи опустилось небо. Несколько секунд я не мог сделать ни шага, и на меня навалилась такая усталость, что мне захотелось прислониться к этой белой стене, вслушаться в стрекот цикад и провернуть одно воспоминание за другим — о ее тонких растянутых в улыбке губах, о…       Я мотнул головой, со злостью схватил себя за волосы и погнал себя сам вперед как ишак. Я не мог позволить себе остановиться. Если бы я остановился, я бы умер.

Сжечь это все разом

Помнить твои глаза

      Я миновал ряды побеленных невысоких стен и стал спускаться вниз к бухте, которая сверкала своей густой изумрудной водой из-за подводных течений и темного песка на дне. Приближающийся закат окрашивал воду в почти черные оттенки, и ленивый плеск воды о гальку выглядел умиротворяющим и красивым, если бы я не увидел очертания острой черной скалы, торчащей из моря в миле от берега. Та самая Daktylos tou Telous, где жил проклятый змей, и я поспел вовремя — к закату. К тому моменту, когда божества были более всего увлечены красотой мира и меньше всего ненавидели тупых, никчемных и беспомощных людей.       Правда я не был человеком. Я был теургом. Во мне текла кровь убийцы богов. Я призывал и убивал богов страшнее. Бессмертный змей в антрацитовом камне был для меня насмешкой. И он должен был это знать. Я надеялся на это.       Я сел на гальку. Вынул ритуальный нож. Тело скрючилось. Я так отвык от призывов, что белые шрамы все полностью затянулись. Так давно не чувствовал боли, что едва смог прижать лезвие к коже на предплечье. Рука отказывалась возвращаться к ритуалам после года попыток уйти от стези. Я держал нож у предплечья и все вспоминал, что я провел целый год без призыва. Целый год. Целый год, потому что Лейла запретила, потому что Лейла беспокоилась, потому что Лейла баловала…       От этой мысли стало больнее, чем от ножа.       Я стиснул зубы и провел лезвием вниз.       Слезы брызнули из глаз. К этому нельзя было привыкнуть.       Когда я отнял нож, кровавая полоса уже тянулась вдоль всего предплечья знакомым рисунком, капала на камни текущим полноводным ручьем. Голова закружилась. Конечности стали неметь. Глаза налились свинцом.       Лейла бы сейчас при виде меня сказала, что я придурок, и я был согласен.       Я опустил голову, вытянул руки и стал молиться.

Шепот мой ей неси Как она там - спроси

      Я молился долго. Мои губы сохли и шелушились; лицо болело и обветрилось от соленого поднявшегося ветра; рана на руке пульсировала и изливалась. Мое тело снова становилось слабым вопреки той силе, которую давало мускулистое тело на суше. В играх с богами имела значение только сила духа, и я упивался ею — я был готов на что угодно, лишь бы Лейла снова оказалась рядом и назвала меня дураком.

Ты на берегу, а я вижу море Не прошу для нас у него покоя Память режет волнами

      Колокольчики стад овец, плеск воды и стрекот цикад начал постепенно заглушаться. Появился другой звук. Скрежет, вибрация, инфразвук. Вниз по ушам потекла горячая влага — снова пошла кровь от этого звука.       Соленый воздух, пропитанный нагретыми солнцами соснами и можжевельником, аппетитной маслянистой едой с пряными травами, резко пропахла начинающимся запахом тления и гниения. Этот волшебный запах тела, которое стремилось к смерти, но не могло найти в нем покой. Я мог поклясться, что узнаю возраст божества по запаху также, как угадывает год сбора урожая сомелье — больше всего гнили те, кто упивался бессмертием больше других богов.       Когда звук и запах стал невыносимым, я остановился на очередном колоне. Поднял голову. Улыбнулся.       Змей был прекрасен как и все, что не могло умереть и при этом умереть хотело. Уродливый, бесконечно повторяющийся изгиб тела, покрытого не чешуёй, а чем-то средним между хитином, обгорелой корой и спекшейся кровью. Тело его не имело ни начала, ни конца, но в каждом сантиметре этой плоти чувствовались мука и голод; и он извивался своим телом, двигался, выступая над водой, и на мгновение можно было увидеть его голову, следующую за своим хвостом — глаза на ней были разбросаны беспорядочно как сыпь — одни размером с блюдце, другие с горошину; одни светятся мертвенным фосфором, другие — это просто чёрные, бездонные дыры, из которых сочилась густая, черная слизь.       — Мне нужно вернуться. Вернуться ровно в семнадцать часов девять минут семнадцатого июля этого года по местному времени по современному календарю, — пробормотал я и зашелся сухим кашлем, потому что слова ободрали мое горло, — пожалуйста.       Змей молчал и продолжал извиваться; из его тонкой плоти иногда вываливалось что-то плотное и маслянистое, тоже подвижное, и я старался не вдаваться в подробности божественных тел.       Кровь в моих венах забурлила — лимфа теурга стала вслушиваться в язык божества, который общался не звуком, а чем-то более древным — древнее, чем мир. Встроенный в мою голову с рождения переводчик донес до меня его мысль:       — Ты пожалеешь о том, что начал. Уйди отсюда, пока не поздно. Иди дальше.       Я настойчиво повторил свою просьбу.

Разум - провал

Я бы сжёг это все

Сжёг это все к чертям

      Змей снова заговорил со мной, и его слова были похожи на смех.       — Ты не исправишь настоящее. Если ты переносишься в прошлое, ты не сможешь изменить ничего, даже если решишь все сделать иначе. Ты вернешься сюда обратно. Сюда, где ты одинок. Сюда, где ты не можешь ничего решить. Сюда, где все бесполезно.       — Я смогу побыть с ней снова? Утешить ее?       Мой голос дрогнул. Змей замолчал. Его движение замедлилось, выдавая задумчивость.       — Да. Ты сможешь поступить по-другому. Но вернешься сюда.       — Я хочу вернуться в прошлое.       — Ты будешь помнить всё. Ты будешь помнить то, что произошло на самом деле, и то, что ты искусственно воздвиг снова. Ты будешь страдать дважды больнее.       — Я хочу вернуться, — повторил я как мантру одними губами. Я был почти обескровлен. Я устал. Я был готов умереть.       Змей продолжил двигаться, раздвигая воду своим извилистым громадным телом. Я ожидал продолжения его слов, но он молчал. Он молчал, и он продолжал ускоряться. Его тело все продолжало свой бег — дальше и дальше… пока внезапно он плавно не замедлился. Но он не остановился, а внезапно пошёл в обратную сторону — громадная голова размазалась, тело стало сплющенным, вода стала вспениваться и зеленоватой пеной подбегать к ногам…       Я моргнул, а когда открыл глаза, увидел лобовое стекло седана. Через него виднелась столица. Дома-коробки загораживали солнце; вывески местного стритфуда с неоновым боулом мигала недостающими буквами; школьная группа шла вдоль по тротуару и весело щебетала. Это так было непохоже на реальность, что я на секунду ушел в себя, расфокусировавшись — и в отражении стекла увидел своё отражение — отражение здорового, атлетичного и кудрявого юноши. А не то отражение, которое видел накануне — бледного призрака с синяками от недосыпа.       И тут я почувствовал её парфюм. Этот запах ударил меня больнее ритуального ножа. Я затаил дыхание — понадеялся сохранить этот запах. Моя грудная клетка сжалась от недостатка воздуха. Я неверяще обернулся на пассажирское сидение.       Лейла сидела рядом. Её тонкие губы поджаты. Веснушки на ее хмуром лице казались особенно яркими чем в воспоминаниях; длинные ресницы трепетали и дрожали. Рыжие непослушные кудри сбивались на плечах, прикрывая трикотажную вязаную разноцветную футболку-поло.       Я задрожал.       — Лейла…       — Не начинай, пожалуйста, умоляю тебя, не смей, — взмолилась она, не оборачиваясь, но я снова увидел на её профиле те же самые муку, грусть и ненависть, — если ты еще раз… если ты еще раз попробуешь снова заговорить о богах, снова заикнуться о поездке на юг или… или…

      Лейла всхлипнула. Я замер. Нижняя губа у меня задрожала.

Ненависть - твой оберег

Насколько долог мой век

Отдал бы его за так

      Я в мельчайших подробностях помнил, что было бы потом. Я сказал бы одно слово — “и что?”, на глазах была бы пелена от злости — мне впервые приказывала какая-то девчонка. Эта злость столкнула меня с обрыва. Я бы полетел вниз головой дальше — Лейла бы впервые с отвращением плюнула бы, что я эгоистичен, я несправедлив, я нарцисс… я бы стал утверждать ей, что она всего лишь одна из кучи девчонок, которые ходят по улице — и что она возомнила о себе, спорить с теургом?..       После того как Лейла в ссоре хлопнула бы дверцей, я бы еще целую неделю думал о том, что я ошибся. Она не была одной из девчонок на улице. Потому что я влюбился в неё, и любая другая девчонка на улице все эти недели вызывала у меня только одно — воспоминания о ней: её парфюме, её руках, её улыбке.       Я заплакал.       Лейла услышала мой судорожный вздох и медленно обернулась, ожидая увидеть злую версию меня. Но увидела только плачущего. Обмерла.       — Это правда ты? — выдавил я.       И она всхлипнула и усмехнулась одновременно.       — Не переводи тему, идиот.       Это точно была она. Услышав ее тон, я вздрогнул, судорожно отстегнул ремень безопасности дрожащими руками, которые больше не кровоточили. Тяжело сглотнул, перегнулся через коробку передач и обнял её.       — Я никогда… я никогда-никогда-никогда никуда не поеду, — судорожно прошептал я, впиваясь руками в её плечи и вдыхая запах её мягких длинных волос, — никогда. Пожалуйста, только не плачь.       Лейла не послушалась. Её рука обвила мои плечи; узкая холодная вспотевшая ладонь легла на лопатку, провела по ней дрожащим прикосновением, и я задрожал, прижимая ее к себе ближе и ближе и ближе. Я уткнулся в сгиб шеи — где пахло розами и бергамотом. Этот запах был моей колыбелью.       Я гладил ее по рукам, шептал сивый бред, дышал ею.       Я видел самый лучший сон на свете.

Пусть мрак затопит и заберет

Я птичьим криком в полёт

Пусть тем это просто знак

      Лейла перестала плакать, и я начал шептать тупые шутки — что-то про то, что уроборосу запрещают толстеть, иначе он не дотянется до хвоста; Лейла смеялась, положив голову мне на плечо. Лейла перестала дрожать, снова стала пахнуть спокойствием, счастьем и любовью. А я растворялся в ней снова и забывал, что хотел умереть.       В конце концов, я был обязан провести эти несколько недель, запомнив каждый из последних моих счастливых дней.

Солью водить по камню

Что не закат - полоса

Сжечь это все разом

Помнить твои глаза

Помнить твои глаза

Помнить твои глаза

Помнить твои глаза.