Гостинец

      — В смысле в Москву? — русые брови сходятся на переносице, а мужчина неуверенно оглядывает собеседника: тот, по обыкновению своему, сидел на диване, вальяжно раскуривая сигарету. Дым едкими клубами поднимался под потолок, но никак не хотел расходиться из небольшого помещения.              — В прямом, Адидас, в Москву, — Кащей поднимается, подходя ближе, и становится нос к носу: — Ты своему старшему отказывать вздумал? — губы тянутся в щербатой улыбке: не угроза. Никита бы никогда не стал угрожать Вове, а вот подъебнуть — да. Младший глаза закатывает, складывая руки на груди:       — Мы с тобой давно на одном уровне.              — Не зазнавайся, Суворов, — ладонь с нажимом треплет по волосам, а названный обиженно фырчит: начинается кордебалет имени злодея русских сказок.              — Из суперов кто едет? — Владимир сигарету из чужого рта нагло ворует, затягиваясь прямо перед раскосыми глазами: — Турбо, как я понимаю, Зима…              — Никто, — тут же перебивает Кащей. Темные глаза округляются, а дым выходит через нос: интересно:       — Это как?              Никита руку чужую с окурком обхватывает, поднося к своему рту. Затяжка, пауза, сизый дым трогает лицо Владимира под негодование Суворова и смешок старшего:       — А вот так. Вдвоем поедем.              Адидас все также с неуверенностью смотрит, чувствует, что товарищ что-то задумал.       — На долго? — в уголках глаз заседает прищур очень похожий на кащеевский.              — День-два максимум, — мужчина забирает сигарету из тёплых рук и тушит об подошву: — Пакуй чемоданы, отъезд завтра в четыре пятьдесят утра.       Адидас кривится: придется встать рано. Часа в два ночи. А уже половина восьмого.              — А ты раньше не мог сказать? — Вова куксится, смешно ведёт усами и продолжает гневно смотреть на чужую ипостась. Кащей улыбается, подкрадываясь ближе, да нежно целует в щеку:       — Не мог. Иначе ты бы мне отказал.       

***

      Ровно в два ночи Адидас стоит с сумкой и недовольной миной около чужого подъезда: и что Кащею понадобилось в Москве в восемь утра? Сигарета не зажигается, а спички ломаются в руках.              — Да сука, блять…              Что-то их ещё не начавшееся путешествие уже начинает бесить…              — Вовка! — из подъезда вылетает объект страданий младшего: совсем легко одет и солнцезащитные очки на макушке.              — И где ж тебе тут солнце светит? — Суворов плюется ядом, окидывая ипостась напротив недовольным взглядом.              — Чё грустный такой? — Никита видит чужую проблему и собственными спичками поджигает сигарету. Вова затягивается и уже спокойнее смотрит в сторону старшего:       — Ты меня дёрнул хрен пойми куда в два ночи.              — Не хрен пойми куда, — тут же поправляет Кащей и тянется к никотину, который ему не дают: — Эй!.. Давно у тебя Москва стала «хрен пойми куда»?              — Давно.              Ясно. Суворов обиделся.              — Вовочка… Хороший мой, — Кащей становится совсем близко и бережно укладывает ладонь на чужой затылок. Адидас к теплу нехотя тянется, но все ещё смотрит волком.              — Чё тебе? — дым клубом выплёвывают в лицо. Никита даже не давится. Строптивость младшего ему знакома достаточно давно. Другая широкая рука находит чужую, переплетая пальцы: — Отпусти меня, заметят же! — Суворов ерепенится, стараясь вырваться из крепкой хватки. Старший смеётся и ласково целует в губы. — Никита!              — Да всё-всё! Не трогаю! — говорящий руки в капитулятивном жесте поднимает. Никто их не заметит: даже светать ещё не начало, все спят. Кому смотреть? — Пойдем.              Владимир кивает и действительно идёт молча, лишь иногда поглядывая на открытую шею с несколькими родинками по правой стороне.              

***

      Дверь скрипит, впуская двух мужчин во внутрь. Купе маленькое, подстаканники металлические, полки…              — Никит?       — М? — тут же раздается со стороны. Кащея давно никто не зовёт по имени. Никто, кроме Вовы.              — Полки-то у нас какие?       — А на какую ляжешь, — мужчина улыбается с интересом заглядывая в чужие карие глаза.       — Ты купе выкупил? — с подозрение интересуется младший.              Никита кивает. Молча.              — Нахрена?       — Про комфорт что-нибудь слышал, рожа автоматная?              Ах да. Как же мог Вова забыть, что его спутник — голубых кровей. И что удобство его — превыше всего остального на свете? Суворов сумку на нижнюю полку опускает и сам же садится рядом. Кащей, повертевшись на месте, вещи скидывает на соседнюю поверхность, а себя — около Владимира. Курчавая голова опускается на плечо, тогда как очки съезжают на нос.              — А обычные твои где? — оправа, стянутая с головы, опускается на столик, тогда как рука путается в темных кудряшках, разглаживая.              — Какие? — Никита косит под дурачка, что понимает и младший. Нужно ли говорить, что не пристало бандитскому авторитету ходить в очках для зрения? Только от их отсутствия возникает некоторая масса проблем: от побитых кружек до синяков на руках и ногах.              — Для зрения.       — Дома забыл, — «оставил специально».              Так и сидят они молча, думая каждый о своем. За все это время: когда заходила проводница, проверяя места, когда поезд тронулся, когда какая-то девушка, пришедшая после десяти, клеиться к старшему пыталась, а вообще зашла за «огоньком», Никита лишь успел сесть глубже на немягком матрасе и посетовать на усталость.              — А нечего было билеты на такую рань брать, — тут же колет шпилькой Суворов. Кащей что-то бухтит и затихает.              — Никит, — рука в плечо толкает, стараясь растормошить. Но сознание, уставшее от хранения секрета, от живости своего хозяина и от эмоций, желает лишь одного — сна.              — Никита… Проснись, — Вова над лицом склоняется и целует в висок, чуть повыше брови. Рука ползет на бок, ногтями оцарапывая кожу, а чужие глаза распахиваются. Названный вскакивает, забиваясь в угол, и смотрит так обиженно, будто Суворов лично вылил всю чарку с алкоголем в раковину.              — Вот кто тебя просил… — Никита за бок хватается, скрывая за несколькими слоями одежды и кожи.              — Щекотно? — Адидас на месте сидеть остаётся, задорно поглядывая на человека перед собой. Тот храбрится и хохлится, но рук от тела не отнимает:        — Нет, конечно.              Молчание повисает ненадолго, быстро стираясь под натиском чужого голоса.       — Да.              Суворов кивает, скрывая улыбку за усами. Вот так всегда: хитрит и скрывает, а потом признается. Ни с того ни с сего.              — А ты вот думал, чё мы с тобой в Москву едем? — старший ноги вытягивает, задевая пяткой чужое бедро. Владимир плечами равнодушно пожимает и отрицательно качает головой: не думал. Буквально невозможно предугадать, что творится в этой вихрастой макушке. Адидас ловит чужой взгляд и вопросительно приподнимает бровь.       — А вот сюрприз. Ничего тебе не скажу.              Понятно: нагнетает интригу.       

***

      Поезд останавливается на перроне в восемь пятнадцать вечера. Мужчины выходят на платформу. У каждого в руке по сумке, люди вокруг толпятся, а Вова, как на зло, замирает.              — Чё встал? — солнцезащитные очки бликуют, пока Кащей закуривает.              — А идти-то куда? Зачем мы вообще приехали? — Суворов смотрит пронзительно, не решаясь двинуться с места. Старший выдыхает дым, улыбаясь краем губы.              — Культурно-развлекательная программа. Без криминала. Почти.              Адидас улыбается: ну, конечно, куда они без уголовщины? Младший плечом к плечу становится. Сигарета вновь исчезает из рук Никиты, чему он благосклонно позволяет случится. Вова затягивается и смотрит в даль, где люди перемешиваются, образуя единую толпу: кто-то встречает любимых, кто-то родню. Кто-то пришел проститься на время, а кто-то — повидаться на последок.              — Докуривай и пошли. До квартирки добираться еще нужно.              Лицо Суворова вытягивается: а что он ещё сегодня узнает о Кащее? Что тот невест в Геленджике продает?              — До какой квартирки? — Владимир чувствует себя Незнайкой на Луне.              — До съемной… Вов, к чему столько вопросов? Пойдем, — Суворова хватают за руку и тянут в переход. Что ж. Пол девятого вечера. Приключения, очевидно, только начинаются.       

***

      Небольшая квартирка встречает спальней и кухней. Никита сразу же валится на кровать, растягиваясь звездой. Вова сумки в комнату заносит, оставляя на полу. Тело на кровати даже не шевелится, лишь грудь равномерно поднимается и опускается.              — Ты уснул?              — Угу, — с постели раздается бурчание. Суворов мягко улыбается и заползает под теплый бок:       — Ну так зачем мы сюда приехали? Криминал не предвидится, все супера в Казани остались… — теплый палец начинает описывать круги на груди. Суворов серьезно задумывается об убийстве: вдруг нынче в курчавой голове развлекательные программы без криминала выглядят так?              — Вспомни, что ты напевал на днях.              Приплыли тапки к берегу. Вова приподнимается, глядя на солнцезащитные очки. Рука сама снимает ненужный предмет с чужого лица, пока собственные глаза ловят расфокусированный взгляд. Никита чуть щурится, пока морщинки залегают в уголках глаз.              — Много чего…       За Вовой действительно водится привычка: он поет, когда ему комфортно. Что-то урчит или негромко напевает себе под нос.              — Рашн-рашн-рашн гёрлз, — тихо начинает Кащей и смотрит за тем, как меняется лицо Адидаса.              — Ну, «Комбинация». И? — младший вновь на предплечье Никиты укладывается, никак не въезжая в суть.              — Суворов… — мужчина совсем обречённо вздыхает, отворачивая голову: — Как ты до своих лет-то дожил?              Названный закатывает глаза, собираясь лечь спиной, но рука, придавая плечо, не позволяет.              — Чудом, блять! Кащей, прекращай тягать кота за свадебные принадлежности…              — Ладно-ладно, — старший руку с тела напряжённого убирает и тянется к карману штанов. Оттуда появляется две бумажки, которые идентифицировать у Адидас с ходу не удается:       — Эт чё?              Бумага оказывается в руках, а глаза фокусируются на буквах.              — Читай, — по лицу уже расползается щербатая улыбка.              На мгновения человек замолкает, а потом поднимает недоверчивый взгляд:       — Комбинация, Никит… Билеты на концерт Комбинации…       — На число? — тихо подсказывает старший.       — На сегодня. На десять вечера… — в глазах вспыхивает детский огонёк и только сейчас до Вовы доходит: вот почему Никита молчал весь этот день! Почему из старших возрастов никого не взял, почему всё идёт без криминала и всего остального: — Никит…              Вова неуверенно на живот укладывается и поднимает ошарашенные глаза:       — Для чего..?              Старший по голове поглаживает: все было не зря.              — Скажем так, — Кащей садится на постели, заставляя младшего приподнять голову: — У меня была возможность.              Вова голову к кровати вновь опускает, не отрывая от цветастой поверхности взгляд. Никита пугается: таким вдумчивым он Суворова за все свои годы жизни не видел.              — Володь? — старший наклоняется ближе, опасливо глядя на собеседника.              — Спасибо, Никит, — ещё одна улыбка: благодарная и яркая.              — Напугал, гад, — названный к карману тянется, доставая сигареты. Адидас смеётся неслышно почти и, немного подумав, поднимается к изголовью кровати. Никита рядом опускается, наблюдая за своим человеком. Сигарету забирает, раскуривая, и возвращает в чужой рот. Вова ближе подсаживается, притираясь к сильному плечу. В руках — две цветные бумажки. Рядом — Кащей, который привез в Москву едва ли не силой в рамках сюрприза.              — Как достал? — карие глаза щурятся, стараясь разглядеть в похожих ответ. Взгляд чужой сбегает на потолок, тогда как нос злорадно морщится:       — Не скажу, — сквозь фильтр мычит старший. Вова касается руки и прижимает висок к дельтовидной мышце, зеркаля позу в поезде: теперь его голова покоится на теплом плече.       

***

      Ночь скоротечно накатывает небрежными волнами, задевая торца домов и умы людей.              — Пошли быстрее! — из Владимира лезет Маратка: такой же неугомонный и с шилом в жопе. Очевидно, семейный предмет.              — Вов, у нас ещё пол часа… Мы ещё пожрать успеем, если сильно захотим, — старший закуривает, стараясь противиться тяганию за руку. Суворов дальше волочит, надеясь, что старший прибавит шаг.              — Да не хочу я жрать! — Адидас останавливается, глядя исподлобья. Никита демонстративно затягивается, а затем стряхивает пепел под ноги: он не ускорится ни в каком случае.              — Терпение, мой юный друг, — Кащей мягко спины касается, обдавая кожу сквозь ткань жаром, и тянет сигарету к плотно сжатым губам: — Мы никуда не опоздаем. Тут пешком минут семь.              Вова вдыхает, чувствуя, как яд растекается по лёгким, а спокойствие — по телу. Хочется обнять старшего, но они на людях. Всё потом.              — Хорошо, — кивает Адидас и идёт уже спокойнее, хотя видно, как шаг периодами срывается едва ли не на бег.              Приходят они сильно рано, но Кащей быстро находит тех, кто покровительствовал их приезду. Мужчины постарше самого Никиты и стоящие около фуршета пьют явно не дешевый коньяк.              — Здравия, — Кащей руки жмёт. То же действие повторяет и Вова.              — Приветствую, Казань.              — Кащей! Давно не виделись, бродяга! — короткостриженый парень налетает с объятиями, на что Вова поднимает вопросительный взгляд. Никита за рукав дёргает, излавливает взгляд карих глаз и лишь одними губами шепчет: «друг».              — Сашка-Авера! Какие люди! Как жизнь?              — Да потихоньку, Кащей, по-тихоньку. Сам-то как? Давно на Комбинацию-то подсел? — парень заваливает вопросами: давно они не виделись, есть о чем перетереть.              — Нравится и нравится. Я ж не спрашиваю, кого из них ты в постель таскал?              Оба заливаются гогочущим смехом. А Вова мягко пихает спутника в плечо:       — Забыл представить, — Никита за руку тянет младшего, выставляя перед собой, — Вова-Адидас. Вместе с ним Универсам держим.              — Саня-Авера, Солнцевский, — Суворов руку жмёт и также улыбается человеку, как до этого делал Кащей.              — Так у нас тут два автора от Универсама? Кащей, ты чё удумал? — ещё один мужчина вплывает из-за спины, а Адидас жмется ближе к Никите, готовый бить. Старший лишь незаметно проводит по руке, успокаивая.              — Михась, обижаешь, вот честное слово, — говорящий руку так называемому Михасю жмёт и также обворожительно зубоскалит: — Сам же пригласил, билеты организовал. Прошу заметить: в количестве двух штук. Чё я тут мог устроить?              — Да кто ж тебя знает, морда ты старославянская, — дядька заливисто смеётся, а Адидас как-то насильно для себя узнает манеру речи. Так вот откуда оно слизано…              — Слышали, Михась… За дела, когда перетираем?              — Вот люблю я тебя, Кащеюшка, — мужчина хлопает названного по плечу и перекидывает через него руку: — всегда знаешь что по чём. Но не сегодня. Людка моя очень на Комбинацию хочет. Просила без криминала.              Никита понятливо кивает: они приехали с такими же целями.              — Михась, прошу любить и жаловать, Адидас, — Вову слегка за бедро подталкивают, заставляя подойти.              — Да слышал-слышал, — Суворов руку жмёт, да глаз серьезных с лица чужого не сводит: — Ух, какой! Себе под стать подмастерье выбирал? — Михаил окидывает молодого мужчину взглядом и одобрительно кивает: истинный автор, — Приятного времяпровождения, Казань.              — Того же, — кратко проговаривает Кащей и отходит в сторону, утягивая за собой и младшего.              — Так у нас оказывается дипломатическая миссия? — Вова след в след идет, не решаясь отстать даже на шаг.              — Не совсем. Солнцевские нас, так сказать, пригласили. Их наш край интересует… И рынки сбыта.              — Рынки сбыта чего? — младший брови недобро сводит. Последний раз на таком ''рынке сбыта'' они толкали почти что ''хмурого''. Ну как они — их скорлупа. Чудо, что всех не попересажали.              — Вов, спокойно. На этот раз без криминала, — Кащей останавливается и прикуривает: — Цацки всякие. Дорого продадим – получим хорошую прибыль. Авось подвал облагородим.              Адидас хмыкает: звучит, по крайней мере, не так плохо, как могло бы быть.       

***

      Время до концерта протекает быстро. Вся бандитская элита располагается на первых рядах Измайлово. Вова сидит рядом с Никитой, стараясь не выпрыгивать из штанов. Кащей переговаривается с кем-то из солнцевских, но Адидас их уже не слушает. Свет тухнет, а над сценой возникает неоново-розовая вывеска «Комбинация». У Суворова вспыхивают глаза, это рядом сидящий автор видит и в полной темноте. На сцене под светом несколько софитов возникают образы четырех девушек. Те приветствуют публику, и большой зал заполняется звуками гитары и женских голосов.       

      «Хочу целую ночь гулять с тобой

      Но я примерная дочь. Пора домой

      Везде, ночью и днём, твоё лицо

      И я в доме своём кричу одно!»

              Кого-то эти строчки Никите напоминают. Парня, который сидит рядом и задорно подпевает. Не молодого мужчину, а именно паренька, на которого сейчас Суворов очень похож.              — Кащей, дело есть, отлипни от автора своего и пошли, — Авера-старший дёргает за плечо, обращая на себя внимание. Никита кивает и наклоняется к спутнику:       — Вов, отойду, отдыхай.              — Куда? — Суворов тут же в лице меняется: настораживается, ждёт опасности. Хватает за предплечье, испытывающе глядя в глаза.              — Вовчик, все нормально. Я переговорить и вернусь.              Адидас нехотя разжал ладонь и попытался вернуться к выступлению, но все время смотрел в сторону мужчин, что стояли недалеко от открытой на улицу двери.              — Ну чё, Кащей, как концертик? — мужчина тут же оборачивается, глядя мельком на сцену, и останавливает недолгий взгляд на Адидасе, кивает тому, мол: все в порядке.              — Масштабно. У нас такого даже делать негде, — говорящий закуривает. Угрозы нет, но что-то от него хотят.              — А чё без пассии? — тут же вклинивается в разговор Саша.              Ах, вот оно что. Почему без бабы. Как бы им так мягко намекнуть, что его ''баба'' сейчас задорно подпевает Комбинации?              — Пацаны. Я не такой большой фанат девчонок из группы. А вот Вова — да. Решил по доброте душевной ему подсобить.              Мужчины переглядываются, смотрят на Адидас из-за спины казанского автора и как-то все само собой складывается: Вова действительно выглядит как пусть и не броский, но отъявленный фанат. Каждую песню знает, голос каждой девушки отличить может, едва ли сам на сцену не выпрыгивает. Авера-младший внимательно осматривает гостя из Казани, а затем вновь переводит взгляд на знакомое лицо:       — И где ты его откопал?              Никита докуривает, туша сигарету об подошву. Давно они друг друга знают, едва ли не с самого рождения. Сначала улица, затем правила на ней, продиктованные чуждым порывом. Кащей — отец для казанских ребят с Универсама. Злой, сердитый и страшный, как персонаж из детских сказок. Адидас — мать. Не менее строгая, но справедливая. Так и держат порядок, не давая все пойти по швам.              — На улице, Саня, на улице.              Мужчины тепло улыбаются: все свою вторую часть нашли на этой самой улице, просто в разных городах.              — Ладно, мужики, — подал голос Авера-старший, — не заставляем своих ждать. А то вон, — дядька кивает в сторону Адидаса, — Кащеевский скоро из штанов выпрыгнет.              — Во-во, — поддакивает младший, — волком на нас смотрит. Точно когда-нибудь загрызет.              Никита сам переводит взгляд, невольно фокусируя не только зрение, но и слух. Знакомый мотив горелкой бьёт в голову. Он эту песню каждое совместное утро слышит:       

      «Russian, russian, russian girls, my baby

      Give me give me only love».

              Кащей, кивнув на прощание, как может, осторожно прокрадывается к Вове, стараясь не сильно отвлекать. Тело вновь касается велюровой поверхности, а глава Универсама смотрит за другим. Тот, кажется, полностью отдается происходящему, почувствовав тепло рядом, и увлеченно скандирует всем известный текст.              — Невероятный, — рука, на которой оказывается подбородок, прикрывает губы. Никита все глаз отвести не может. Вот так они, похоже, и погорят.               — Кащей? — карие глаза останавливаются на мужчине, а губы вновь тянутся в улыбке.              — А?              Суворов медленно переводит взгляд на ладонь, скрывающую губы, затем вновь на глаза. Старший руку от лица отнимает и лишь губами шепчет: «потом». Адидас понятливо кивает.       

***      

      Переступают порог квартиры они ближе к четырем часам утра: оба уставшие, слегка выпившие, но счастливые до одури.              Солнцевские после концерта пригласили культурно отметить. При чем никто из них так и не понял, что конкретно: то ли приезд Комбинации, то ли чьей-то юбилей.              Никита на кровать грузным мешком сваливается: устал, как сволочь. Рядом падает младший, счастливо укладываясь на грудь:       — Ты мне кое-что задолжал.              Темные брови в удивлении поднимаются, а взгляд стекает на ежик русых волос:       — Эт чё?              Издав какой-то непонятный звук между кряхтением и матюками, Адидас поднимается выше на чужой груди. Собственные губы накрывает теплом, тогда как ладони мягко вплетаются в кудри. Кащеевские руки сползают на чужую поясницу, мягко поглаживая через тонкую ткань. Вова к теплу льнет и нехотя отрывается от чужого рта, когда кончается дыхание.              — Спасибо.              Сердце пропускает удар. Суворовы знают такие слова? Никита улыбку щербатую от уха до уха тянет и приподнимается, целуя в щеку:              — Пожалуйста, Вов.