На бис

      Гарри уже в костюме. Костюм дурацкий: подтяжки, шляпа, надвинутая на глаза, и противный галстук в полоску. Он играет Джека, который мечтает выбиться в люди, но постоянно влипает в истории — то есть почти самого себя. Роль лёгкая, комическая, с тремя сольными номерами и одной любовной арией.       Он стоит у столика с реквизитом, от нечего делать проверяет кольт и краем глаза следит за дверью гримёрки № 4. Эту дверь он изучал три месяца. Три месяца репетиций, три месяца попыток понять человека, который выходит из неё каждый раз разным.       Дверь приоткрывается.       Сначала появляется рука. Длинные пальцы, унизанные тяжёлыми перстнями с фальшивыми камнями, лениво опираются о косяк. Ноготь указательного пальца — тёмно-вишнёвый, под цвет губной помады. Гарри сглатывает. Он видел этот жест на репетициях десятки раз, но каждый раз сердце пропускает удар.       Потом выходит Она.       Северус Снейп в жизни — это сгусток тьмы. Чёрные водолазки под горло и строгие, застегнутые на все пуговицы белые рубашки, вечно въевшийся запах сигарет и кофе, молчаливое прожигание взглядом дыр в пространстве (или в голове несчастного партнера по сцене). На читках он сидит в углу, подальше от молодых коллег, отвечает односложно и так, что у ассистентки режиссёра начинается нервный тик. Его амплуа — злодеи и герои с тяжелой судьбой. Угрюмые профессора и маниакальные ученые, мрачные детективы с травмой, вампиры с разбитым сердцем. Ему идёт, в этом он органичен, как чёрный плащ на вешалке. Гарри всегда казалось, что внутри Северуса живёт вечная зима — красивая, но холодная до костей.       А сейчас на нём платье. Тёмно-бордовый бархат, тяжёлый, дорогой, облегающий бёдра и струящийся от талии. Глубокое декольте, которое Снейп носит с таким высокомерием, будто родился в этом платье. На шее — колье. Массивное, зелёное, подчеркивающее острые ключицы. Волосы. Боже, волосы. Чёрный парик, длинный, вьющийся крупными локонами, спадает на одно плечо, оставляя второе открытым белым углом. Грим наложен так, что скулы стали острее, глаза — больше и будто совсем черные, а губы — тёмная вишня, сочная, готовая укусить или поцеловать, без разницы.       Северус делает шаг. Высокие каблуки (Гарри знает, что это убийственно больно, но Снейп ни разу не пожаловался на репетициях) цокают по бетонному полу, как выстрелы. — Поттер.       Голос. Вот что добивает Гарри окончательно.       Это не тот привычный, шипящий, ледяной тон, которым Северус осаживает особо ретивых осветителей. Это грудной, бархатистый, низкий альт. Почти бас. Голос курящей женщины, которая повидала многое в своей жизни, которая может приказать пристрелить человека, не меняясь в лице, а через минуту пропеть любовную арию так, что у зрителей слёзы навернутся. Гарри каждый раз вздрагивает, когда слышит этот голос из уст Снейпа. Это не игра, это какая-то магия перевоплощения. — Вы потрясающе выглядите, — выдыхает Гарри. — Реально. Каждый раз, когда я вижу вас в этом образе, я…       Он замолкает, понимая, что сказал лишнее. «Каждый раз» — это слишком откровенно. Северус останавливается. Медленно, очень медленно переводит на него взгляд. Тени под глазами, которые в жизни придают ему вечно больной вид, сейчас подчёркнуты гримом, отчего взгляд кажется бездонным и опасным. — Как всегда красноречиво, Поттер, — усмехается он тем же самым голосом. Губы трогает тень улыбки. Всего тень, а Гарри чувствует, как краснеют уши.— Не советую ронять на ногу — пистолет не бутафорский. Ну, только если не хочешь выбыть из основного состава в день премьеры.       Гарри рассеянно смотрит вниз — пистолет опасно повис на кончиках пальцев. Он судорожно перехватывает его. — Я не про… Я просто… Это всё так… — Он снова замолкает, потому что не знает, как сказать. Как объяснить, что он три месяца не может привыкнуть к тому, что угрюмый Северус Снейп, человек, от которого шарахаются стажёры, может быть таким на сцене? Что он видит, как во время репетиций Снейп меняется — расправляет плечи, начинает жестикулировать свободнее, даже смеяться (смеяться! низко, хрипло, заразительно), когда Донателла отпускает особо удачную шутку в адрес полицейских?       Снейп подходит ближе. Цок-цок-цок. Теперь он стоит рядом, и Гарри приходится задирать голову, чтобы видеть его лицо. Северус высокий. На каблуках — просто башня. — Таким — каким? — В голосе проскальзывает привычная, колючая насмешка, но взгляд изучающий. — Другим, — вырывается у Гарри. Он краснеет и торопливо добавляет: — На сцене. Вы другой… — он замолкает, не находя подходящих слов.       Снейп молчит. Смотрит долго, пристально. Потом чуть склоняет голову, локон падает на щёку. — Роль Донателлы помогла мне сменить надоевшее амплуа, — тихо говорит он. Это голос персонажа? Или его? Гарри не может понять. — Это… терапевтично, Поттер. Он разворачивается и уходит, оставляя за собой шлейф духов (терпких, с ноткой табака) и лёгкого, едва уловимого запаха самого Северуса — того, который Гарри выучил за месяцы репетиций.       Гарри смотрит ему вслед и пытается расшифровать. Терапевтично. От чего? От въевшейся маски злодея и трагика? Гарри вспоминает, как однажды застал Снейпа в репетиционном зале — тот сидел вполоборота к зеркалу, в платье, без парика, и что-то шептал, жестикулируя, оттачивая движения. Он не знал, что за ним наблюдают. И Гарри впервые увидел на его лице что-то живое. Почти счастливое.       Сколько же эмоций было похоронено за каждым бледным гримом и мрачными, почти траурными костюмами? Немерено, если вспомнить, как на репетициях всё менялось, стоило Северусу выйти на сцену — он влезал в свои роли целиком и почти жил в них. У самого Гарри, к примеру, в оперетте было с ним всего три сцены, и первая — чисто комическая: Донателла застаёт Джека за кражей бумаг и начинает флиртовать с ним, просто чтобы посмотреть, как он покраснеет. По задумке Ремуса это была лёгкая интермедия, разминка перед номером. Но Снейп не просто флиртовал — он испытывал Джека. Каждый его взгляд, каждая пауза говорили: «Ну давай, мальчик, покажи, есть ли в тебе хоть что-то, кроме наивности». И Гарри, играя, ловил себя на том, что ему нужно ответить на этот вызов. Не по роли, а просто так требовало все его существо.       Во втором акте Донателла случайно спасала Джека от полицейских. Короткий эпизод, секунд на сорок, чтобы сменить задние декорации. Она просто проходит мимо, замечает его, прижавшегося к стене, и заслоняет собой, делая вид, что поправляет подвязку. По сценарию — чистая случайность. Но Северус вкладывал в эту сцену столько собственнической нежности, столько скрытой силы, что у Гарри каждый раз перехватывало дыхание. Джек смотрел на неё как на спасительницу. А Гарри смотрел на Снейпа и думал: «Откуда ты знаешь, как это делается? Откуда ты знаешь, как на это смотреть?»       Именно тогда он впервые понял, что химия между Джеком и Донателлой — не совпадение. Это Северус создал ее своей игрой. Каждым жестом, каждым взглядом, каждой импровизированной репликой, которую Ремус оставлял в сценарии.       Гарри сжимает пистолет. Занавес скоро поднимется. — Терапевтично, — повторяет он шёпотом и идёт готовиться к выходу.

      Пока техники ставят основные декорации, свет и пересчитывают по списку реквизит, он вспоминает первую читку. Ремус раздаёт роли. Когда объявляют, что Донателлу будет играть Северус Снейп, по труппе прокатывается нервный шёпоток, а на угол стола стараются не смотреть от греха подальше. Снейп — и женщина? Снейп — и комедия? Это абсурд!       А потом начались репетиции.       Гарри впервые видел, чтобы Северус так работал над образом. Как он приходил к Ремусу с блокнотом, исписанным убористым почерком, как предлагал жесты, интонации, реплики. Что-то Ремус принимал, что-то категорично отклонял, но Гарри видел: Донателлу они создали вместе. И чем больше Снейп вкладывал себя в эту роль, тем ярче она становилась. — Ты правда думаешь, что она бы ляпнула такое? — ехидно приподнимал бровь Северус, когда Ремус предлагал слишком пафосную фразу. — Она прожжённая бандитская перечница и цинична до мозга костей. У неё голос должен быть прокуренный и юмор соответствующий. — И откуда ты знаешь? — смеялся Ремус. — В отличие от тебя на парах в театральном не спал, — ответил Снейп. И в его глазах мелькало что-то такое, от чего Гарри становилось не по себе. Словно Снейп не помнил, а именно знал, и Донателла лишь стала воплощением этого знания. Уже на генеральных репетициях Гарри поймал себя на том, что ждёт выхода Снейпа. Не Донателлы — именно Северуса в образе Донателлы. Потому что в эти моменты он видел человека, который горел. Который забывал о своей вечной маске и просто наслаждался. И это было красиво. Опасно красиво.

      Оперетта «Бриллианты для бедной сеньориты» идет своим чередом. Джек успевает спасти от полиции племянницу Донателлы, Бьянку, влюбиться в неё, не подозревая о родстве, а Донателла решает, что парень либо идиот, либо гениальный аферист. Потом уверяется, что все-таки идиот. Чистый, наивный, поющий идиот. Но Донателле это даже нравится, и история движется к своему завершению.       «Кабинет» Донателлы минималистичен и строг, с картонным сейфом в фальшивой стене. Гарри-Джек стоит на коленях перед Висконти. Джинни в белом платье, с цветами в волосах, готова разрыдаться от счастья. Сейчас должна зайти Донателла, пропеть свою прощальную арию, что любовь — удел молодых, и всё закончится хэппи-эндом. Гарри смотрит на Джинни. Она чудесно играет влюблённость. Всё идёт по нотам. За кулисами цокают каблуки — выход Донателлы. — Милая Бьянка, я давно хотел объясниться с тобой…       Джинни делает шаг, чтобы вложить свою руку в его, и тут же подкашивается, с трудом сдерживая всхлип. Гарри успевает подхватить ее, чуть закрыв от зрителей. — Каблук! — еле слышно шипит Джинни в микрофон. — Черт, как не вовремя!       Первые ряды уже чувствуют замешательство. Гарри видит, как за кулисами мечется Ремус. Джинни не встанет. Спектакль висит на волоске.       И тут из-за портьеры выходит Она.       Донателла Висконти.       Она ступает бесшумно. Бархат струится, изумруды горят, глаза прищурены. В руке — пистолет из второго акта. Он блестит.       Северус подходит к ним. Смотрит на скорчившуюся Джинни, на Гарри. В зале тишина. Элегантным движением Донателла убирает пистолет за подвязку на бедре и садится в кресло. Садится, как королева. Закидывает ногу на ногу. Смотрит на Гарри. На Джинни. Потом снова на Гарри. — В этом доме есть еще мужчины, способные оказать помощь юной деве? — обращается она к своим бандитам, даже не глядя на кулисы, и голос её низок, как виолончель. Два крепких молодца в черном появляются, как из-под земли. — Через пять минут в ее комнатах должен быть врач. И чтоб волос с ее головы не упал.       Бандиты, вместе с Джинни тут же исчезают со сцены. Занавес не опускают. Зрители перешёптываются.       Гарри смотрит на Северуса. Тот совершенно спокоен, только в глазах опять усмешка. Он играет и он живёт. — Так понимаю, ты пришел просить руки моей племянницы. — Говорит Донателла, вставая и медленно приближаясь. — Руки девочки, которая не знает, с какой стороны держать пистолет, которая в жизни не пробовала настоящего виски и не целовалась с мужчиной. Она подходит вплотную. Бархат касается его коленей. Гарри смотрит в эти глаза — подведённые, чёрные, и видит в них не Донателлу, а Северуса. — Так и будешь всю жизнь, — продолжает она, и в голосе появляется хрипотца, — спасать не тех?       И в голове щёлкает.       Три месяца репетиций. Три месяца он смотрел, как Снейп добавляет Донателле глубины, делая её женщиной, которая стоит того, чтобы ради неё всё бросить. Как в каждой их сцене проскальзывало то самое напряжение, которое не напишешь в либретто — оно либо есть, либо нет. И оно было. Северус давал ему это напряжение каждый раз, в каждой чёртовой репетиции.       А теперь Джинни сломала каблук, и пьеса летит к чёрту. Или не летит. — Сначала я хотел извиниться перед Бъянкой, но Судьба решила, что сначала я должен объясниться с вами.       Финал, который они репетировали, с самого начала был ошибкой.       Гарри делает шаг вперёд, обхватывает её лицо ладонями. Под пальцами грим, пудра, тёплая кожа.       И целует.       Целует жадно, отчаянно, размазывая помаду — она пахнет вишней и горчит. Гарри целует не Донателлу — он целует три месяца ожидания.       Снейп замирает на долю секунды. Ледяная статуя. А потом отвечает, не сразу конечно. Сначала пауза — крошечная, почти незаметная, но Гарри её чувствует. Пауза, в которую Северус, кажется, принимает решение. А затем его рука взлетает к затылку Гарри, пальцы вцепляются в волосы, и он догоняет поцелуй. Догоняет и перехватывает инициативу.       Для зрителя это выглядит идеально. Словно так и было задумано. Словно Донателла, оправившись от наглости мальчишки, решила показать, кто здесь главный. Она целует его властно, глубоко, смакуя. Пистолет упирается Гарри в бедро. Бархат скользит под пальцами.       Они отрываются друг от друга только когда в зале раздаётся первый крик «Браво!». Зал встаёт. Люди свистят, топают, хлопают.       Северус отстраняется на полшага, поправляет локон и, глядя Гарри прямо в глаза, произносит в микрофон: — Ну что ж, Джек, Похоже, ты наконец выбрал правильную женщину.       Овации. Занавес. На бис. И снова. И снова.

***

      Стоит только сойти со сцены за надежную стену портьер, как Гарри прислоняется спиной к холодному бетону, адски мечтая сползти вниз, наплевав на костюм. Адреналин схлынул, оставив дрожь в коленях. Джинни хохочет в гримёрке — значит, ничего серьезнее вывиха. Мимо в закулисном приглушенном свете проплывают лица, кто-то хлопает по плечу, кто-то что-то кричит, но он не слышит.       Ремус пробивается сквозь толпу. Глаза у режиссёра квадратные, волосы дыбом, но он смеётся — заливисто, по-мальчишески. — Вы идиоты! Вы понимаете, что вы сделали с либретто?! Это было… это было… чёрт, я не знаю, что это было! Но это гениально! Вы слышите? Гениально! — кричит он, обнимая Гарри. — Знаете, я три месяца голову ломал, что не так с этим сценарием. А это, оказывается, все вы! И на репетициях, и на прогонах, вот что устроили на сцене! Теперь будете отдуваться за самоуправство — поправки в финал сценария я уже внес. Так что прощаю, обоих прощаю!       Он пытается обнять и Северуса, но натыкается на острый взгляд, просто машет рукой и, всё ещё смеясь, исчезает в толпе.       Актеры моментально рассасываются по гримеркам, и коридор пустеет. Гарри кажется, что он остался один, но совсем рядом раздаются шаги. Цок-цок-цок. Медленные, тяжёлые. — Поттер. — Голос раздаётся прямо над ухом.       Его припечатывают к стене раньше, чем он успевает вздохнуть. Тяжёлое тело, пахнущее потом, гримом и теми самыми духами, вжимает его в бетон. Рука Снейпа ложится на горло, но не душит, лишь фиксирует.       Северус смотрит на него. Парик сидит криво, волосы завитками липнут ко лбу. Грим размазан — помада смазана поцелуем, тени для век растеклись, отчего глаза кажутся огромными и безумными. Под глазами — настоящие тени, не нарисованные. Сейчас он Северус, которого выпустила на свободу Донателла. — Ты, — выдыхает Снейп.       Голос хриплый, сорванный. Он не объясняет и вообще ничего не говорит, просто смотрит. Гарри смотрит в ответ. На размазанную помаду, на блестящие глаза, на этого человека, который только что горел на сцене, а теперь стоит здесь, тяжёлый, настоящий, живой. Медленно, очень медленно, Гарри поднимает руку, касается парика, запускает пальцы в чёрные синтетические локоны и тянет. Парик сползает, неохотно открывая короткие сальные волосы, мокрые на висках, открывая его настоящее лицо — бледное, резкое, с острыми скулами и тёмными кругами под глазами. Лицо мужчины. Уставшего. Красивого.       Северус замирает и смотрит на Гарри так, будто видит впервые.       Гарри отбрасывает парик в сторону. Тот падает на бетонный пол бесформенной кучей. И Гарри улыбается счастливо, глупо, открыто. — Вот теперь, — шепчет он, — теперь идеально. Снейп смотрит на него ещё мгновение так, что желваки ходят. Потом наклоняется и целует сам. Жёстко, глубоко, размазывая остатки помады по их губам, по щекам, по подбородкам. Грим с его пальцев остаётся на коже Гарри тёмными полосами. Когда он отрывается, Гарри тихо смеётся, запрокинув голову. Северус отступает на шаг. Поправляет помятое платье, проводит рукой по волосам — теперь уже своим, коротким, взлохмаченным. — Завтра в семь репетиция следующего спектакля. — Говорит он. Голос снова ровный, глаза такие же живые, как на сцене. — Не опаздывай, — а потом разворачивается и уходит. Цок-цок-цок. Каблуки удаляются по бетонному полу.       Гарри смотрит ему вслед. Потом переводит взгляд на парик, валяющийся на полу. Поднимает его. Крутит в руках. — Ни за что, — шепчет он.