3
9 марта 2026 г., 20:39
В комнате их было трое.
И это не давало Хёнву спать спокойно по ночам.
Лука был как второй язык или второе сердце у человека, тем, что хотелось отсечь — похожий на сегейна, такой же лишний, неправильный. Но Хёне никогда не мешало любой минус превратить в плюс, уложить на двух сдвинутых кроватях третьего, разрываться надвое.
В Анакт Гардене селили раздельно и запрещали ходить по ночам. Комната Хёны и Хёнву, как питомцев из одного помёта, и Луку, как любимца Анакта, эти ограничения обходили по дуге.
В темноте Хёнву не видит, но слышит шуршания одеяла и прерывистое дыхание на противоположном крае кровати.
Хёна всегда служила преградой между ними.
Правая её рука лежит под его шеей, левая — переплетается с холодными, мертвенно-синими пальцами Луки. Он подбирается ближе, ползёт ладонью до её ключицы и случайно — Хёнву в этом уверен, по-другому и быть не может — касается его плеча.
Ощущение от одновременных прикосновений стольких людей оставляет странный осадок. Его тесному сердцу приходится принимать слишком многое. Хёнву не готов.
Он отпихивает Луку подальше, норовя сбросить с кровати, но в последний момент понимает — глухой стук разбудит сестру. Хёнву держит его на краю, балансируя над собственной пропастью, срывается на злой шёпот:
— Не лезь к ней.
Хёна ворочается, чувствуя сквозь сон, как тяжесть по обе стороны пропадает — на кровати непривычно свободно.
— Хёна любит меня.
Искусственное солнце освещало их одинаковые будни, пластиковый газон впивался в голые колени, поддельные цветы распластывались на земле проводами и стеклом объектива. Любовь такого же синтетического мальчика казалась настоящей насмешкой.
— И ты знаешь об этом.
И настоящим проклятием.
***
В комнате их теперь двое. Взвихренные на подушке волосы ложатся паутиной. Лука движется губами по ней нарочито медленно, вдыхая запечатанный запах пепла и гари. Смерть Хёнву — глупая оплошность и череда несчастных случаев. Но Хёне не хватает одной точной и детальной приписки: это её оплошность. Если бы она не шла у него на поводу, если бы заметила раньше, если бы уделяла внимание поровну, если бы, если бы… Ряд бесконечных допущений обрывается при взгляде на отражение в металлической урне на комоде. На зеркальной глади размазываются пятнами переплетённые тела — её и Луки. Это неоспоримый факт, который Хёна не хочет принимать. Как и многие другие правила их искажённой реальности. Сценический костюм, скомканный на стуле, давит с той же силой, что и мысли о ещё одной смерти. Неважно чей — в конечном счёте победитель один, и меньше всего Хёна желает, чтобы им оказалась она. Под фальшивом светом софитов. — Давай сбежим? Поцелуи замедляются у виска, его сбитое дыхание окутывает волной жара крематора. — Зачем? Ты выиграешь завтра, и мы вместе дойдём до финала. О чём ты волнуешься? Светлое лицо Луки пузырится перед глазами кислотно-жёлтым, как лайтстик в лапе безобразного сегейна. Он, она — и есть сама система, выхлощенные идолы, восходящие звёздочки индустрии, режущие неоновым светом. Её пение отобрало и отберёт ещё больше жизней, чем сохранит. — Я не хочу терять. Ни завтра, ни в финале, никогда. Пульсометр на груди противно пищит, мигая красным под тонкой белой кофтой, его губы припадают ближе и на языке появляется металлический привкус. Хёне хочется думать, что отмытая от камня кровь Хёнву впиталась через ладони и проникла через ткани в кровеносное русло. Она с неистовым рвением кусает в ответ, до потёкших капель на подбородке и насыщенного железного вкуса. Неуправляемый ритм его больного сердца решит исход быстрее, чем её мелодичное пение.***
В комнате он остался один. Сияющая пудра взлётом кисти покрывает ровное лицо, пока Лука отрешённо подмечает, что её постеров — украденных розыскных объявлений — больше нет, как и нет в тумбочке старых портретов — детских рисунков со времён сада. И как Отец подобрал ключ от замка? Остались только неуловимые, мыльные воспоминания о былой улыбке, об испорченном обидой лице и брошенного напоследок взгляде в дыму шашек. Но Хёна жива — она видит билборды в ночном небе, вечерние ток-шоу на главных каналах, афиши, расклеенные в каждом переулке, — она помнит о нём не только обрывки, дорисовыванные мысленно в единый образ. Это нечестно. Лука давно не живёт. Хёнву был прав, когда боялся с ним играть, громко ругаться и лишний раз докоснуться до его руки — он остерегался всего, что не напоминало о жизни. Хёна соврала, сказав, что не думает также — спасла она горячо чувствующую Мизи, хватающуюся за жизнь из последних сил, а не его. Того, кого прослушивают за стенкой. Он включает фен-стайлер на полную, перекрывая шумом скрип плоскогубцев, бряцанье цепочки и колец. Отец сказал, что эти украшения — полная безвкусица, вышедшая из моды, но Лука скрепляет звенья на кольцах и надевает гравировкой имён внутрь. Может, он слаб и малодушен для отчаянных поступков, но даже в скроенном и заново сшитом сердце хватало места для искренней любви. Лука — причина их разрыва, он же станет причиной их воссоединения. Ведь в отношениях их всегда было трое.
