Четвертое июля

Ноябрь, 1983. Майк помнил ту ночь до мелочей. Четыре года прошло, а стоило закрыть глаза — и он снова там. Запах бензина от патрульных машин, вкус дождя на языке и пронизывающий до костей холод, от которого не спасала куртка. Карьер Сатлер превратился в сюрреалистичную сцену из ночного кошмара. Десятки машин выстроились полукругом вдоль береговой линии. Фары разрезали стену дождя, выхватывая из темноты то кусок глины, то чью-то спину в мокром дождевике. Мигалки вращались — красный, синий, снова красный — отражением пульсировали в каждой луже, заливая все вокруг тошнотворным, дергающимся светом. Уилер стоял у самой воды, где песок переходил в вязкую грязь. Желтая лента, натянутая между колышками, казалась смешной преградой перед лицом того, что происходило впереди. Лукас и Дастин застыли где-то позади, но для Майка они исчезли, стерлись. Весь мир схлопнулся в точку. В черную точку на середине озера. Механический скрежет лебедки перекрыл шум чужих голосов. Трос натянулся, стряхнул холодные брызги, и медленно пополз вверх. Вода всколыхнулась — тяжело, нехотя. Сначала из черноты проступило что-то бесформенное, чужое. Водолаз, стоявший по пояс в ледяной воде, перехватил груз, подтягивая его к берегу. Свет прожектора выхватил из темноты намокшую ткань. Красная пуховая жилетка — та самая, в которой Уилл уехал от друга неделю назад после долгой кампании. Теперь она напиталась влагой, потемнела и облепила худое тело. Санитары подбежали с носилками. Голова мальчика безвольно качнулась и повернулась набок, прямо к друзьям. Лицо Уилла стало чужим. Восковым, бледным, с разводами ила на щеках. Он был похож на себя — и не похож одновременно. Ресницы слиплись. Глаза закрыты. Казалось, он спит. Взгляд Майка скользнул мимо распухших пальцев, мимо мокрых волос — и прикипел к тому, что ударило сильнее всего. Губы. Те самые, которые он когда-то мечтал поцеловать, но так и не решился. Сейчас они были раздуты, синие, почти чужие. Полуоткрытые — словно Уилл застыл в последнем вздохе. Или в крике, которого никто не услышал. В Из этого рта больше никогда не вырвется смех, не прозвучит его, Майка, имя. — Нет... — выдохнул он. Голос был едва слышным. Отрицание накрыло его горячей волной. Разум отказывался принимать увиденное. — Это не он! — закричал Майк, чувствуя, как голос срывается на визг. — Вы ошиблись! Он рванулся вперед, поскользнулся на мокрой траве, готовый разорвать эту чертову ленту и всех на своём пути. Чьи-то сильные руки перехватили его поперек груди, дернули назад, не давая приблизиться. Майк бился в чужой хватке, царапал удерживающие его пальцы, задыхаясь от слёз. — Пустите! Это не Уилл! — хрипел он, брыкаясь. — Вы что, слепые?! Он ждал, что хотя бы кто-то остановит этот кошмар. Что шериф Хоппер, стоявший у воды, сейчас обернется и скажет, что это глупая ошибка. Что они обознались. Но мужчина не произнес ни слова. Лишь крепче сжал плечо стоящей рядом женщины. Джойс закрывала лицо ладонями, прячась от света прожекторов, от дождя и от правды, что лежало на носилках. Матери не нужно касаться кожи ребёнка, чтобы почувствовать, что жизнь ушла. И тогда сопротивление покинуло Майка. Мышцы расслабились, тело стало тяжелым, чужим, неподъемным. Офицер, удерживавший его, растерянно ослабил хватку, чувствуя, что борьбы больше нет. В голове Майка воцарилась оглушительная тишина. Та тонкая, звенящая от напряжения струна надежды, на которой он держался все эти дни, лопнула. Его маленький мир, в котором были чудеса и счастливые финалы, перестал существовать. Он опоздал. Все слова, которые Майк хранил, все касания, которые берег на потом, больше не имели смысла. Всё превратилось в пыль. Времени больше не было. Санитар потянулся к молнии. Сначала скрылись кроссовки, потом проклятая жилетка, затем подбородок, родинка над губой, которую Майк не мог видеть оттуда, но помнил ее расположение точно до миллиметра. Уилл уходил по частям, Майк не мог отвести взгляд. Черный глянцевый пластик сомкнулся, навсегда отделяя Уилла от всего, что еще минуту назад казалось жизнью. Май, 1987. Майк резко сел на кровати, жадно хватая воздух. Футболка прилипла к спине, хотя в комнате было прохладно. Сердце билось где-то в горле, каждый удар отдавался в ребра глухой болью. Электронные часы на тумбочке светились красным «03:14». Он провел ладонью по лицу, стирая липкий, холодный пот. Ему снова снилась вода. Прошло четыре года. Город жил своей обычной жизнью. Люди ходили на работу, дети учились в школе, по вечерам в окнах загорались голубые экраны телевизоров. Полиция закрыла дело Уилла Байерса как несчастный случай. Поскользнулся в темноте. Упал в воду. Не смог выбраться. Просто нелепая, глупая смерть мальчика, который поехал домой не той дорогой. Но для Майка время остановилось той самой ноябрьской ночью. Он встал, чувствуя, как дрожат колени, и подошел к окну. Улица тонула в темноте, фонарь у дома напротив мигал, готовясь перегореть. Где-то там, дальше по улице, спали друзья Майка, которые смогли найти способы забыться. Лукас выматывал себя на баскетболе, уставал до предела, чтобы вечером падать без сил. Дастин зарылся в учебники, забаррикадировался в комнате, как в крепости. Каждый спасался как мог. Они перестали спускаться в подвал к Майку. Сначала встречи стали редкими, натянутыми, полными неловких пауз. Потом прекратились вовсе. Майк остался один на один со своей утратой. Чувство вины стало его второй кожей. Оно зудело под одеждой, мешало дышать. Мысль о несправедливости разъедала мозг, как кислота. Почему Уилл? Уилл, который был добрее, талантливее, чувствительнее всех. Уилл, который даже муху не обидел бы. Почему Майк продолжает расти, дышать, быть частью живого мира, а Уилл гниет в сырой земле? В последнее время грань реальности начала истончаться. Вчера в школьной столовой, среди гула сотен голосов и звона подносов, Майк поднял взгляд от нетронутого обеда и замер. В очереди за кассой стояла знакомая хрупкая фигура. Та же нелепая стрижка «под горшок», те же движения рук. Мальчик медленно обернулся, и Майк увидел лицо — белое, как мел, с проступающей под кожей сетью темных вен. С волос на пол капала вода, оставляя грязные лужицы. Сердце пропустило удар. Майк моргнул — и очередь снова стала просто очередью в тот день. Он отвернулся от окна и включил настольную лампу. Резкий свет ударил в глаза и очертил творческий беспорядок на столе: забытые учебники, исписанные тетради и пыльные фигурки для днд. Маленькие воины и маги всё еще стояли в боевом порядке, ждали своей партии. Он думал о том, каким Уилл мог бы стать. Ему было бы сейчас шестнадцать? Он вытянулся бы, плечи стали шире, голос — тот самый, мягкий, — сломался бы и ушел вниз, как у всех. Уилл точно рисовал бы. Может, поступил бы в художественную школу. Может, нашел бы кого-то, кто полюбил бы его так, как Майк не успел. Не смог. Не решился. Майк представлял, как Уилл учится водить машину, неуверенно сжимая руль. Как он смеется над глупыми шутками в кино. Как он щурится от солнца. Уилл мог бы сделать тысячи вещей, совершить сотни ошибок, прожить долгую, скучную или яркую жизнь. Но у него отобрали всё. Каждую секунду, каждый вдох. Каждое утро, в которое можно было проснуться и просто быть. Он втянул носом воздух. Запах вернулся. Тот самый — тяжелый, чуть сладковатый. Запах стоялой воды, гниющих листьев, влажной земли. Запах дна. Он пропитал подушку, одежду в шкафу, страницы книг. Казалось, сама комната начала сыреть, углы покрылись невидимой плесенью. Майк знал факты. Он видел тело, видел, как гроб опускают в могилу. Он слышал стук комков земли о крышку. Но какая-то часть его сознания, изъеденная горем, отказывалась принимать это. Она шептала, что история не закончена.

***

Карен пыталась помочь. По-своему, как умела. Она видела, как гаснет её сын. Полные тарелки после ужина. Крики по ночам сквозь стену. Она не знала, что делать с этой разъедающей тоской, поселившейся в их доме, поэтому выбрала самый понятный путь. Врачи. Она возила его в Индианаполис, к специалисту с дипломами в золоченых рамах и мягким, усыпляющим голосом. Доктор задавал вопросы, на которые Майк отвечал односложно или вовсе молчал, разглядывая узоры на ковре. — Это посттравматический синдром, миссис Уилер, — сказал врач, протирая очки. — Глубокая депрессия на фоне утраты. Тут не обойтись без медикаментозной поддержки. Так на тумбочке Майка появились оранжевые пластиковые пузырьки. Первые две недели он честно глотал таблетки. Карен следила строго — проверяла, чтобы запивал водой. Она надеялась, что химия починит то, что сломалось внутри её сына. И таблетки подействовали. Мир вокруг Майка стал ватным. Безопасным. Он начал спать без сновидений — просто проваливался в чёрную яму вечером и открывал глаза утром. Но вместе с болью ушло кое-что ещё. Уилл исчез. Галлюцинации прекратились. Больше не было мокрых следов в коридоре. Ни бледного лица в зеркале ванной, ни голоса, зовущего по имени. Внутри Майка поселилась тишина. Таблетки не лечили. Они стирали память. Возводили стену между ним и тем местом, где остался Уилл, «выздоровление» означало его окончательную смерть. Если Майк перестанет видеть, перестанет мучиться — значит, Уилл действительно исчезнет навсегда. Растворится в небытии, преданный тем, кто обязан был помнить. На пятнадцатый день Майк закрылся в ванной. Вытряхнул содержимое пузырька в унитаз, нажал на кнопку смыва и смотрел, как водоворот уносит его «нормальность» в канализацию. Он не хотел быть нормальным. Не хотел спать спокойно. Он хотел, чтобы Уилл вернулся, даже если это будет призрак, сводящий с ума. Боль была единственной нитью, связывающей их, и Майк не собирался её обрезать. Июль, 1987. Все рухнуло в обычный вторник. Майк искал под кроватью закатившуюся ручку и наткнулся ладонью на что-то твердое, задвинутое в самый дальний угол. Это был старый альбом для рисования — дешевый, с картонной обложкой, на которой кто-то (конечно, Уилл) нарисовал чернилами дракона. Уилер вытащил его, чувствуя, как пыль оседает на ладони. Он не открывал этот альбом четыре года. Боялся к нему прикасаться, но сегодня пальцы сами перевернули обложку. Страницы зашуршали, оживляя в памяти эскизы монстров, карты выдуманных миров, наброски деревьев во дворе Байерсов. Майк листал — и вдруг замер. Последний рисунок. Законченная работа. Выполненная с такой тщательностью, что каждый штрих казался живым. На рисунке были они вдвоем. Паладин в сияющих доспехах стоял на колене, закрывая щитом раненого волшебника в остроконечной шляпе. А внизу, мелким аккуратным почерком Уилла: «Даже если я упаду, ты поймаешь меня. Правда?» Он не поймал. Уилл нарисовал это, потому что верил. Верил, что Майк всегда будет рядом. Майк — это Паладин. Майк — это щит. Майк — это стена, за которой не страшно. Майк смотрел на рисунок в своих дрожащих руках, и перед глазами вспыхивали картины того, что должно было случиться. Он мог пойти с Уиллом. Это было так просто. Накинуть куртку, схватить велосипед и крикнуть: «Эй, я провожу тебя!» Они могли бы ехать рядом, колесо к колесу, и Уилл добрался бы домой. Он пил бы горячее какао на кухне, живой и теплый. Одна фраза. Одно крошечное действие. И этого не было бы. Майк Уилер не выжил той осенью. Настоящий Майк захлебнулся виной в ту же секунду, как сердце Уилла остановилось. То, что ходило сейчас по школе, дышало, ело завтраки и отвечало на уроках — пустая, бракованная кукла, которая по ошибке забыла лечь в землю рядом со своей душой. Тишина спальни стала невыносимой. Она давила на перепонки, звенела. Стены, оклеенные старыми плакатами, словно сдвигались, пытаясь раздавить его. Майк больше не мог здесь находиться. Он встал, бросив альбом на кровать. Подошел к полке и взял рацию, которая пылилась там с восемьдесят третьего года. Выдвинул антенну. Не стал переодеваться, прямо поверх пижамы натянул вельветовую куртку, не застёгивая молнию. Из спальни родителей не доносилось никаких звуков. Они спали, уверенные, что их сын в безопасности. Майк бесшумно проскользнул мимо их двери, спустился по лестнице и вышел из дома.

***

Уилер бежал долго, не замечая дороги, пока ноги не стали ватными от усталости. Он остановился только добравшись до берега, где четыре года назад стоял Хоппер, глядя на работу водолазов. Здесь Майк впервые понял, что ад существует — и он пахнет стоялой водой и гниющими листьями. Озеро лежало перед ним чёрное, гладкое, бесконечное. Оно не отражало звёзды. Руки тряслись так сильно, что он едва удерживал рацию. Нажал кнопку передачи — пластик больно врезался в онемевшие пальцы. — Уилл? — громко крикнул Майк в пустоту. — Ответь мне! В динамике зашипело — мертво, холодно, пусто. — Ответь мне, пожалуйста. — Голос сломался, упал до шёпота. — Я не поймал. Я знаю. Но дай мне шанс. Дай мне просто услышать тебя. Я всё отдам. Всё. Тишина. Мертвые не говорят. Мёртвые лежат в сырой земле и ждут, когда живые перестанут мучить себя вопросами, на которые нет ответов. Рация выскользнула, глухо ударилась о прибрежные камни. Он шагнул вперед. Холод ударил по ногам, обжёг, впился в кости. Кеды мгновенно намокли, пижамные штаны потяжелели, замедляя движения, но это не пугало. Майк шёл вперёд, раздвигая воду руками, и с каждым шагом дышать становилось легче. Даже когда вода поднялась до самой груди. Там, в глубине, его ждали. Когда дно внезапно ушло из-под ног. Намокшая куртка рванула вниз, потянула за собой, как якорь. Майк не сопротивлялся. Поверхность сомкнулась над головой, мгновенно отрезая его от реальности. Тело, подчиняясь инстинкту, дернулось в поисках кислорода, но Майк подавил этот порыв. Открыл рот. Впустил озеро в себя. Жгучая боль в легких вспыхнула на мгновение и тут же погасла, сменившись оцепенением. Вода стала тёплой. Темнота перестала быть врагом. Она обняла, укутала, понесла вниз. Сознание таяло. Майк уже не понимал, где верх, где низ, где он сам. Осталось только одно светлое пятно, которое приближалось. Из глубины к Майку тянулась бледная, знакомая до каждой царапины, рука. Пальцы Уилла сомкнулись на его запястье. Майк улыбнулся по-настоящему в первый раз за четыре года. «Я пришёл», — попытался сказать он, но не смог издать ни звука, и стало всё равно. Он дома. Сердце снова рядом с Душой. Утром четвертого июля, пока город будет готовиться к праздничным салютам, в карьере Сатлер найдут ещё одно тело подростка. Газета напишет «несчастный случай». Старая рация, валявшаяся на берегу, оживёт в миг, когда тело Майка поднимут над водой. Из динамика послышится тихий, едва различимый шепот, похожий на помехи, а может на голос мальчишки, который с улыбкой говорит кому-то: — Я поймал.