Одна плоть

Был 1563 год. Когда-то, пару лет назад, здесь кипела жизнь - через топи проложили торговый тракт, город разросся, появились гильдии, школы, даже больница с врачами, что давали услуги бесплатно. Но тракт сместился севернее, купцы ушли, и Ликсберг начал задыхаться от потери связи от внешнего мира. Теперь это был город-призрак, который упорно отказывался умирать. Цены теперь здесь стояли залетные - будто насмешка над пустыми карманами жителей. Буханка хлеба стоила как в столице, хотя заработки были втрое меньше. Торговцы пользовались тем, что, мол: " везти товары через болота тяжело и дорого. Хотите - берите повозки, едьте сами в центр. " и драли с покупателей три шкуры. Школ в городе осталось две, одна для мальчиков при храме, другая для девочек при монастыре, но туда брали не всех, обучать было некому. А если и было обучение, то ужасное. Больниц не было совсем. Точнее, здание больницы стояло на центральной площади - каменное, с высокими округлёнными окнами, но внутри давно никто не лечил. Здания и вовсе были раздроблены. Жители разворовали, поняв, что никто больше за это здание не возьмется даже за платно. Врачи разъехались, а новые не хотели ехать в дыру, где сами бы и погибли.. Если кто заболевал, то лечились сами, у знахарок , ведьм, ведьмаков, да у кого угодно, или просто умирайте от инфекции и отсутствия гигиены в городе. Дома на окраинах стояли пустые. Целые улицы с заколоченными окнами, оторванными дверьми, где ветер гулял по комнатам и крысы дрались за объедки, пожирали друг друга, устраивая каннибализм. Те, кто мог уехать - уехали. Остались только те, кому некуда было податься. Нищие, отчаянные, сумасшедшие и те, кто почему-то всё ещё верил, что Ликсберг однажды оживет новой жизнью. Ну или же по большей части те, кто хотел скрыться от указа царя.... Но даже среди этого упадка были те, кто продолжал цепляться за жизнь.

***

Шел легкий дождь. Тяжелый сырой воздух, камни, из которых были возведены здания, начинали прорастать мхом и чахлой травой, в деревянных домах, почерневших от влаги и покрытых зелёным налётом травы и другой склизкой частью. Дожди тут были довольно таки частным явлением, поэтому тут даже дали названия улицам из-за такой аномалии. На улице, как раз, мокрых камней, в самом её тупике, стоял дом номер 11. Он был ниже остальных. Врос в землю за сотню лет так, что его первый этаж оказался на уровне тротуара. Местные называли такие "нулевыми" этажами, самыми ужасными. Чтобы войти, нужно было не подниматься по ступенькам, а спускаться. Три истёртые ступени вели к деревянной, гнилой двери, обитой ржавым железом. Окна глядели прямо на ноги прохожих, и те, кто жил внутри, вечно слушали шарканье подошв над головой. Ну, или мучались от вечного затопа, от чего ремонт там был лишней тратой времени. В доме из-за чего было сыро. Эта сырость въелась в стены, в половицы, в одежду, в лёгкие, из-за чего были в доме постоянные кашли. По углам цвела плесень, и никакая побелка не могла её победить, она проступала снова, жёлтыми и чёрными разводами. Ветер гулял по через щели, и зимой жильцы затыкали их тряпками, но холод всё равно заползал под одеяла, из какого бы пуха они не были. Не повезло тем, кто жил в таких квартирах.. О, это была наша семейка из 4 человек. Никто из соседей не знал их толком. Видели, что мать почти не показывается, отец работает нянькой в детском саду за углом, смешная работа для мужика, но работать больше было некому, а работы до поздней ночи... Мужчина был тихий, безобидный, вечно с усталыми добрыми глазами, брал за работу еду, может, какую-то помощь от соседей. Старший сын, Грей, мотался где-то целыми днями, возвращался поздно, иногда с синяками, иногда пьяный. Соседки шептались, что он связался с дрянью, но в полицию не заявляли. Толку мало от этого. Младшая дочь, Элис, лет двенадцати, тихая девочка с льняными косами, иногда мела тротуар перед домом или бегала в лавку за хлебом. Она всегда здоровалась, вежливо, с лёгкой улыбкой, и соседи жалели её, чувствовали, что жизнь у неё не сахар. Бывало помогала отцу по работе, иногда читала возле дома. И удивительно ,что никто не знал про то, что на нулевом этаже был еще и подвал. Вход в него был замаскирован старым платяным шкафом в коридоре. Обычный шкаф, рассохшийся, с отломанной дверцей - кто полезет туда? Но за ним, если отодвинуть, открывалась чёрная дыра лестницы, уходящей вниз. Оттуда пахло формалином, тухлым мясом и ещё чем-то сладковатым, тошнотворным. Там, внизу, при свете масляной лампы, работала мать.

***

В то утро в Ликсберге шёл дождь. Элис проснулась оттого, что в щель под дверью натекла лужица, как и в щелях окна, под которым стоял топчан. Она села на него, поёжилась, натянула шерстяные чулки поверх полосатых чёрно-белых колготок. Сухих мест не было, носки всегда казались влажными. Голубовато-нежное платье в пол, низ которого вечно пачкался в уличной грязи, уже было одето на ней. Поправила на шее амулет: маленький четырёхлистный кленовый листок на тонкой, дешевой цепочке, и вышла в общую комнату. За тонкой перегородкой храпел старший брат Грей , который пришёл под утро, судя по звуку, пьяный или обколотый. Отец уже возился на кухне: слышался стук ножа, шипение сковороды. Пахло подгоревшей кукурузной кашей. Отец, темноволосый, тощий, с вечно усталыми добрыми глазами, обернулся и улыбнулся той самой улыбкой, от которой у Элис всегда теплело внутри. — Доброе утро, цветочек, - сказал он почти шепотом. — Садись завтракать. Она села за стол — грубо сколоченный, много раз перекрашенный ,а после и вовсе обклеенный низ клеенкой, чтобы не получать зацепок на одежде от гвоздей или выпадов дерева. Отец поставил перед ней тарелку каши, пододвинул кружку с цикорием. Сам он уже был одет в свою мешковатую рубаху и в штаны на завязке. Похоже, скоро пойдет на работу. — Ты сегодня допоздна? - спросила Элис, размешивая кашу. Ложка царапала дно тарелки — каша пригорела, но есть можно. Запах заваренного цветка заполнял помещение, смешиваясь с той обыденной, привычной сыростью. — Нет, к вечеру вернусь. У нас там праздник осени, дети будут выступать. Представляешь, Марта выучила стихотворение про клёны. Такая смешная, всё время забывает строчку и придумывает свою. Вчера репетировали, она вместо "клёны золотые" сказала "клёны золотые, а у меня штаны сухие". Мы все чуть не попадали со смеху. А она стоит, глазками хлопает, не понимает, чего все ржут. Такая интересная девочка... Он говорил о детях из сада с такой нежностью, будто они были его собственными. Элис слушала и улыбалась, хотя внутри что-то сжималось, она знала, что отец никогда не смотрит на неё так, как на этих чужих детей. Он её любил, да, но по-другому. Устало, обречённо, будто она была грузом, который он несёт, потому что должен. А те дети были его радостью, которых он мог будто бы чему-то научить новому. Из-за перегородки выполз Грей. Нечёсаный, с тёмными кругами под глазами, такими глубокими, что казалось, будто глаза провалились в череп, с узковатыми тёмно-зелёными глазами, которые всегда смотрели исподлобья, с какой-то постоянной, застывшей ненавистью ко всему вокруг. Будто после каждого пробуждения в его голове крутилось: " снова эти люди, этот выживающий день". Широкие брови были нахмурены так, что между ними залегла глубокая складка. Чёрные лохматые волосы с тёмно-синим отливом торчали в разные стороны чуть приглажено, мыл он их редко, и они всегда казались сальными, слипшимися. Бледная кожа, почти синеватая под глазами, худоба - при росте сто семьдесят шесть он весил от силы пятьдесят три, рёбра можно было пересчитать под чёрным свитером, который когда-то был чьим-то, а теперь стал его. Широкие плечи, узкие бёдра - фигура, которая могла бы быть красивой, если бы не эта истощённость, не эта вечная сгорбленность. На руках, выглядывающих из слишком коротких рукавов, виднелись шрамы. Старые, белые, и новые, розовые, ещё не зажившие до конца. И нет, не от увечий. От неаккуратной работы. Он молча плюхнулся на низенькую лавку у стола, даже не взглянув на сестру, уставился в тарелку, которую поставил перед ним отец. Смотрел на кашу сестры так, будто той наложили отравы. — Ешь. Не вороти носом. - сказал отец тихо, ставя перед ним тарелку. — Каша, конечно, подгорела, но ты не в том положении, чтобы нос воротить. Ты, вообще, опять где-то шлялся всю ночь? Я слышал, ты под утро только пришёл от соседки сверху. — Работал, -буркнул Грей, даже не притрагиваясь к ложке. Голос у него был низкий, хрипловатый, с вечной простуженной ноткой. Девушка смотрела на них, лишь переводя взгляд, с одного на другого. — Работа называется... Конечно! - отец покачал головой, садясь обратно. — Торгуешь дрянью по подворотням! Я уж молчу про то, что это грех, но ты хоть понимаешь, чем это кончится? Тебя однажды поймают... И что тогда? В тюрьме сгноят, или ещё хуже - свои же прирежут за углом. Я не вечно буду рядом, Грей. Говорить, что это ошибка и люди обознались. Ты в первую очередь можешь навредить будущему Элис! Я-то уже старый, мне то чего. Грей криво усмехнулся, и на мгновение на бледных щеках появились ямочки... такие неожиданные на этом вечно злом лице, такие неуместные, будто природа ошиблась, вложив в это лицо способность к доброй улыбке. — Будущее Элис... - повторил он, прикусывая нижнюю губу, смакуя слова, с издевкой. — А что, у неё есть будущее? В этой дыре? С такой матерью, которая из подвала не вылезает? И с отцом, который работает за еду? Даже не за деньги, чтобы уехать в столицу? Какое у неё будущее, скажи мне? Стать такой же нищенкой, как все здесь? Или, может, в монастырь пойти, как те девочки с окраин, которых потом находят в канавах изнасилованных и побитых до неузнаваемости? - он повернул голову в ее сторону, качнув головой в усмешке. — Не смей так говорить! - отец стукнул ладонью по столу, но стук вышел слабым, без силы. — Она хотя бы учится. Она хотя бы пытается. А ты... ты просто тянешь её вниз своим примером...! — Я её тяну вниз? - Грей резко повернулся к отцу, и в глазах его вспыхнула злость. — Это вы с матерью её сюда втянули, меня в первую очередь! Вы её родили в этом болоте, в этом гнилом доме, и теперь делаете вид, что всё нормально? Что мы просто такая же семья, как все? Мы не такая, отец. Мы хуже. Мы - дно, по которому ходят ногами. И чем быстрее ты это поймёшь, тем лучше, как ты говоришь, для твоей любимой доченьки. Элис молчала. Она ничего не могла сказать. Девушка должна молчать. Не встревать в разговор взрослых мужчин. Таков по вере был этикет... — Грей... - начал отец, но Грей уже встал, отодвинув тарелку с такой силой, что ложка упала на пол, разбрызгав чуть каши. Он ушёл в совместную комнату с сестрой, хлопнув дверью так, что казалось, сорвётся с и так хлиплых петель. Отец вздохнул. Глубоко, тяжело, довольно-таки сытый по горло этой руганью... посмотрел на Дочь. — Не обращай внимания - сказал он тихо — Он... Да, может быть, трудный. Просто трудный. Не злись на него, ладно? Он не со зла. Он просто... не знает, как по-другому. Я не смог ему дать того, что нужно. Может, если бы я больше работал, или меньше... Не знаю... — Я знаю, пап, - ответила Элис, укладывая свою маленькую холодную ладонь поверх костяшек руки отца, одарив его улыбкой. Хотя на самом деле не знала. Она никогда не понимала брата. Ни его злости, ни его шрамов, ни его вечного молчания. Отец погладил ее по голове, убирая выбившие пряди за ее ухо. Выдохнул. — Благослови Господа, что он дал мне такую дочь... - Он сделал паузу. Посмотрел в окно, увидел знакомую девушку за подобием окна — Ладно милая, я побежал, вон, уже Ильина ждет меня. Приберись дома, поешь. На брата не обращай внимание. Снова пойдет - пусть идет. - Увидев кивок Дочери, он уложил обе руки на ее бледные щечки, чмокнул в висок, поблагодарил снова Бога, и, ушел на работу, побежав с девушкой под дождь в садик. Дождь барабанил по стеклу, стекал по стенам, просачивался в щели, делая уже изученные разводы по стенам. А Элис сидела неподвижно, слушая, как вода капает в тазик, который отец поставил в углу, единственное место, где протекало особенно сильно с лестничного пролета. Кап. Кап. Кап. Этот звук был, будто отчет каждого дня к чему-то неизбежному. День тянулся медленно. Грей ушёл куда-то после обеда. Элис слышала, как хлопнула дверь, как его шаги простучали по ступеням вверх, в дождь. А Она читала про строение сердца, водила пальцем по картинке, где было нарисовано, как кровь течёт по артериям, качая кровь. Отец был против этих книг. Ему казалось, девушке это не к чему. Но мать... Она желала этого. Девушка услышала шаги в коридоре. Не отца, тот бы позвал. Да и рано еще. Шаги были лёгкие, быстрые, почти неслышные. Мать. Дверь в подвал скрипнула, и всё стихло. Элис выдохнула, только сейчас заметив, что задержала дыхание. Хорошо, что мать не зашла. Хорошо, что она просто прошла мимо. Этот непонятный страх... Почти чужого человека. Постоянно ее напрягал, особенно, когда эти шаги... доносились по дому ночью. К вечеру отец не вернулся.