Самый страшный день Святого Валентина.

***

Том Реддл собирался умереть. Прямо здесь, прямо сейчас, уткнувшись лицом в свой безупречно намазанный маслом тост за слизеринским столом. Его желудок скрутило в гребаный узел, и каждый вдох был подобен вдыханию чистой паники. Сова, несущая его любовное письмо Хавьеру Пересу, уже парила над Большим залом, и Том мог только наблюдать в чистейшем ужасе, как она грациозно приземлилась за столом Гриффиндора - прямо перед ним. Хавьер Перес. Бич тщательно контролируемого существования Тома. Золотой мальчик Гриффиндора с усмешкой, способной плавить сталь, и уверенностью, граничащей с преступно привлекательной. Том лелеял это нелепое, выворачивающее душу, пожирающее разум увлечение с третьего курса, и сегодня - в День святого Валентина, из всех проклятых дней - он наконец сломался и написал письмо. Письмо, которое сейчас разворачивалось идеально мозолистыми руками Хавьера. Том впился ногтями в ладони. Вот оно. Момент истины. Он признался во всем - в своем восхищении, в своей абсолютной неспособности сосредоточиться на занятиях всякий раз, когда Хавьер проводит рукой по своим волнистым черным волосам, и, самое главное, в своем предложении:

«Не хочешь сходить со мной в Хогсмид? На свидание?»

Глубокие карие глаза Хавьера скользнули по пергаменту, читая. Том почувствовал, как его душа покидает тело. Выражение лица Хавьера не изменилось. Ни удивления, ни отвращения, ни смеха - только этот его фирменный непроницаемый взгляд. Он отложил письмо, аккуратно сложил его и затем… Он посмотрел прямо на Тома. Сердце Тома подпрыгнуло к горлу и отказалось возвращаться на место. И тут - Мерлин, помоги ему - Хавьер усмехнулся. Сокрушительная усмешка. Та, что должна быть на обложке любовного романа под названием «Грехи латиноамериканского сердцееда». А потом. А потом. Он подмигнул. ТОМ СЕЙЧАС ВЗОРВЕТСЯ. ПРЯМО ЗДЕСЬ. ПЕРЕД ВСЕМИ. Его уши горели, желудок провалился в тартарары, и он был совершенно уверен, что забыл, как дышать. За столом Гриффиндора поднялся шепот, гриффиндорцы хихикали и толкали Хавьера, но этот наглый мерзавец продолжал усмехаться. Том годами оттачивал искусство контроля, самообладания в любых обстоятельствах. Это… это было совершенно иное. Его мозг закоротило. Единственные две работающие мысли были: 1. Хавьер Перес только что подмигнул ему. 2. Он определенно, абсолютно, вне всяких сомнений, обречен. Хавьер слегка склонил голову, усмешка стала шире, а затем он поднял письмо и - о, Мерлинова иссохшая борода - убрал его в карман мантии!!! Том мертв. Все кончено. Кому-то придется соскребать его останки со скамьи Слизерина. Но прежде чем он успел до конца осознать свою неминуемую гибель, голос Хавьера - гладкий, уверенный и пропитанный весельем - разнесся по Большому залу. — Увидимся в субботу, Томми. Зал взорвался. Слизеринцы ахнули. Гриффиндорцы завопили. Пуффендуйцы попадали в обморок. Когтевранцы занимались своими делами. А Том? Том сидел там, вцепившись в свой кубок как в спасательный круг, щеки горели жарче хогвартских каминов. Хавьер Перес идет с ним на свидание. Том Реддл, без сомнения, абсолютно и бесповоротно обречен.

***