puer angelicus

— Воробей, чьё крыло прибито ржавым гвоздиком к полу, может, конечно, попытаться взлететь, но у него ничего не получится.  Мальчик, чьи волосы выжгло солнце, стоял там. За его окном. И говорил такие жестокие вещи, пока Чонин складывал дрожащие руки в молитве и пытался обратиться к Нему. Его колени, стёртые в кровь, окрашивали старое дерево в тёмный кармин. Иконы в маленькой душной комнате, казалось, смотрели на него осуждающе, но они единственные могли внимать его шёпоту.  У Чонина не было выбора.  А мальчик, наблюдавший за ним через окно, между тем продолжал:  — Как бы не трепыхался воробей у него два пути. Или умереть, оторвав себе крыло, но быть освобождённым. Или дать ржавчине разъесть себя, мучаясь в предсмертной агонии. Разве не ужасная судьба?  Чонин подумал, что наверное и в этот раз его голос не дойдёт до всевышнего. И что ему оставалось делать? Продолжать выслушивать эти чужие едкие саркастичные речи? Он не понимал, почему мальчик, который имел столь ангельскую внешность, продолжал приходить сюда и насмехаться над ним.  Он был настолько прекрасен, насколько был пропитан ядом его язык.  Год или два назад Чонин уже один раз так обманулся, посчитав что невинная на вид девочка, всего-то попросила укрыться в церкви в непогоду.  На самом же деле та чертовка украла пожертвования и сбежала на следующий день, а Чонин был жестоко наказан.  Воспоминание того дня пролегло трещиной на юношеском сердце и сейчас она как будто вновь медленно расходится дальше, разъедая слабую мышцу.  Чонин опустил руки, прекратив молиться. Когда другой мальчик приходил сюда, он всё время сидел к нему спиной и не смел оборачиваться. Молитвы были его единственным спасением. Он думал, что если продолжит, то боль внутри со временем утихнет, но как бы ни старался, происходило всё ровно наоборот.  Его душу неспешно опутывало непринятие, жалость к себе и гнев. То, что он чувствовал прямо сейчас и почему-то сдерживать это больше не было сил.  Чонин встал с пола, не обращая внимания на то как мелкие занозы впились в его кровоточащие колени. Он побрёл в сторону окна и добравшись до него, опёрся о подоконник локтями.  Мальчик, чьи волосы были выжжены солнцем, смотрел на него с непроницаемым выражением лица. Даже наклонился к Чонину поближе. Может для того, чтобы упиться его разрушенным жалким видом.  Лёгкое дуновение ветра.  Большие, для ребёнка его возраста, ладони сомкнулись на шее маленького ангела. Он не душил его, только придерживал. Кожа мальчика под его пальцами была тёплая. Точно теплее, чем воск от свечей, что стекал когда-то по его собственной. Он почувствовал как под подушечкой забилась вена и наконец осмелился посмотрел мальчику прямо в глаза.  В отличие от его пустых, с тяжёлыми пролёгшими под веками тенями, глаза напротив словно жидкий янтарь, переливающийся под светом, завораживали.  «Красивый»  —  Ты мерзкий, – тихий шёпот переходит в истерический крик и Чонин уже не может контролировать поток слов. Его снова накажут, если поймают за тем, что он перестал каяться, но уже всё равно. – заткнись, заткнись, заткнись! Почему ты продолжаешь сюда приходить и мучаешь меня?!  Его пальцы сильнее сжимают чужую шею, по щекам от сдавших нервов текут слёзы. Он так напряжён, что капилляр лопнул, окрашивая белый белок красными разводами. Если Чонин сейчас станет убийцей вырвется ли он из личного ада, который его окружает?  И в этот самый момент, прерывая поток навязчивых мыслей, на его ладони поверх ложатся чужие руки и раздаётся тихий заливистый смех.  Мальчик-ангел искренне смеётся и нежно проводит пальцами по чужим костяшкам. Чонин впервые видит эти эмоции на почти кукольном лице. Оттого хватка на его шее слабеет, но мальчик не даёт рукам Чонина отстраниться от себя. Наоборот он берёт их в свои и ведёт выше. Направляет, заставляя переместиться их вверх и прижимается щекой к одной из ладоней.  Трётся о неё как маленький котёнок и прикрывает глаза.  — Мой воробей. Ты наконец-то подошёл ко мне. Чонин ошарашен. Он не может сдвинуться с места, его ноги словно прибили к полу гвоздями. Как будто если вырвется сейчас, то перестанет дышать вовсе.  Спустя несколько секунд, мальчик снова ловит его встревоженный, болезненный взгляд и с улыбкой, которая обезоруживает Чонина, произносит:  — Я хочу дружить с тобой. всегда хотел. меня зовут Минхо. 

* * *

Прошло десять лет.  Минхо не упустил ни одной возможности не приходить в церковь за всё это время. Он исправно заходил каждый вторник и воскресенье, оставался до конца на богослужениях, зажигая свечу. Чонин всегда наблюдал за ним издалека. Изначально ему было любопытно, что кроется за этим спектаклем, он не мог поверить что такой как Минхо мог искренне предаваться Богу. Совершать молитвы, ставить свечи. За что интересно?  Но ни разу Минхо не позволил этому червю сомнению копнуть глубже. Чонин не принимал его, тогда в тот день когда Минхо впервые назвал ему своё имя и предложил дружить, Чонин не нашёл слов для ответа. Да и было уже поздно, взрослые, судя по всему услышавшие его истерические крики, уже вошли в комнату.  Наказание было неизбежно.  А Минхо убежал. Убежал, напоследок улыбнувшись так, что Чонину захотелось то ли разорвать ему челюсть, то ли попросить бога увидеть ещё раз улыбку мальчика-ангела. В этой улыбке было что-то исцеляющее.  Было и что-то зловещее, Чонин чувствовал.  Но не придал этому значение.  Всё-таки Минхо был единственным человеком, который тянулся к Чонину, даже когда тот относился к нему с подозрением и пренебрежением. Минхо лишь смеялся на это. Он не сдавался и рассказывал всякие истории, наваливался на спину Чонина, когда тот убирался после очередного богослужения и просил поиграть с ним.  На что естественно получал отказ. а спустя несколько минут бурчавший себе что-то под нос Чонин, оставлял метлу и шёл к Минхо, который мягко улыбался ему.  Как ни странно, Минхо больше не говорил жестоких вещей, которые могли бы стать триггером для Чонина и возможно причиной этому послужило То, что они как никак, но сблизились? Чонин был не уверен, но ему хотелось чтобы это оказалось правдой. Он был молчалив, не любил говорить о том почему обучается в церкви и куда уходит каждые два дня, но Минхо и не нужно было это знать.  Он просто хотел быть рядом с Чонином.  Возможно вся та излишняя жестокость в начале была для Минхо способом привлечь внимание Чонина? По крайней мере этот вариант казался самому Яну не таким уж и бессмысленным.  Постепенно он перестал зацикливаться на этом. Минхо был рядом. Минхо был заинтересован в нём. Минхо улыбался ему.  Да, начало их дружбы было не совсем идеальным, но имеет ли это теперь хоть какое-то значение?  Прошло десять лет. Чонину девятнадцать, а Минхо семнадцать.  Минхо заводит Чонина в подсобку после мессы, скрывая их от посторонних глаз и встаёт на носочки, прижимается своими губами к чужим.  Свеча, стоявшая на алтаре, затухает. 

* * *

— С тобой всё в порядке, Чонин?  — Хён!  Чонин резко выпрямляется в спине и уже хочет встать со скамьи, чтобы поприветствовать старшего, но Чан останавливает его от этого лишнего жеста вежливости. Время уже клонило к вечеру, в церкви остались только они и ещё несколько служителей. Была некая атмосфера в пустом большом зале в котором они сейчас сидели. Аромат ладана смешанного с елеем в воздухе щекотал Чонину нос, от чего он чуть не чихнул.  Чан по-доброму усмехнулся и оперевшись локтями о колени, скрепил пальцы в замок. Он склонил голову в ожидании.  — Дело в Минхо, я прав?  — Тебя это не касается, хён.  Чонин всё же встаёт, а его глаза на секунду темнеют. Он притворно давит улыбку и кланяется в знак того, что прощается и уходит. Чан же провожает чужую спину долгим взглядом и хмыкает.  Дело точно было в Минхо. В этом подозрительно одержимом Чонином мальчишке.  Но Чан не станет в это вмешиваться. Чонин уже не ребёнок, вполне справится сам. 

* * *

Чонин застывает на пару секунд перед знакомой дверью. За ней, казалось бы обычной дубовой со старыми петлями - его личный ад, страх и многолетняя боль, которую он давил в себе с помощью одного единственного человека. Вероятно он сейчас прямо за ней. Чонин прижимает ладонь к сердцу, замедляет его ритм и выдыхает, успокаивая себя.  Все кошмары позади, так ведь?  Он тянется к дворцовой ручке и проворачивает её до конца, открывая себе путь. Чонин входит в тёмное помещение, где единственным источником света становятся лучи закатного солнца.  Наконец, рядом с окном он увидел его.  Минхо стоял к нему спиной, он опирался руками о подоконник и смотрел куда-то вдаль. Облаченный в белоснежную шёлковую рубашку со светлыми шортами, с отросшими волосами цвета пшеничного поля, покрытым солнечным светом, Минхо был ангельски красив.  Чонин запер за собой дверь.  Он подошел к Минхо со спины и тот тут же развернулся к нему, всё так же улыбаясь как ни в чём ни бывало. Как будто не Чонин сбежал из подсобки, держась пальцами за горящие губы. Румянец на его щеках был таким милым, жаль только что Минхо не мог быть рядом с ним постоянно и пришлось тайно прокрасться в эту комнату и остаться, зная что Чонин точно знает, что ли его просто так не оставит, не получив ответ на не произнесённое вслух признание.  Спустя десять лет Чонин смирился с тем что Минхо сам себе на уме.  — Ты нашёл меня, мой воробей.  — Тебя не должно быть здесь, – Чонин почувствовал как руки Минхо скользнули по его груди. Это было ласковое ненавязчивое прикосновение, но он остановил его, перехватив пальцами одной руки чужие запястья.  Чонин сделал уверенный шаг вперёд, прижимая минхо к окну. Минхо не ожидавший этого, оказался зажат между чужим телом и подоконником, что впился в округлые бёдра. Ему пришлось задрать голову вверх чтобы встретится с ним взглядом. Чонин был выше Минхо всего-то на каких-то шесть сантиметров, однако эта разница сейчас ощутимо била по последнему.  Чонин никогда не произносил вслух, но Минхо знал что для него он обладал ангельской красотой.  Минхо же считал, что Чонина одарил неземными чертами лица сам дьявол.  — Ты прекрасно знаешь, что я хочу услышать, просто так уйти ни с чем я не могу, – Минхо прикусывает губу и проводит по ней кончиком языка, прекрасно зная, что Чонин смотрит на него. Прекрасно зная, что тот не в силах отвести от него взгляд и этот жест, словно триггер, срабатывает.  Хватка с его рук пропадает, а чужие большие ладони подхватывают его под бёдра, усаживая прямо на поверхность подоконника. Руки Чонина, будто клетка, зажимают Минхо с обеих сторон и покрываются сеткой вздувшихся от напряжения вен. Минхо на это хихикает и обхватывает руками чужую шею, обнимая и его шёпот на ухо Чонина - сладкий яд.  — Если не хочешь говорить первым, то тогда скажу я. Ты мне нравишься, Чонин.  «Я хочу дружить с тобой»  — Я хочу тебя. Всегда хотел только тебя. Возьми меня, Ян Чонин. Моё тело принадлежит тебе.  Пальцы Чонина приподнимают чужой подбородок, заставляя посмотреть на себя и у Минхо спирает дыхание от того насколько явно желание в глазах напротив. Чонин медленно приближается к нему, нежно проводит большим пальцем по мягкой коже и выдыхает прямо в губы:  — Тогда давай сделаем это, Минхо, – его щёки покрываются румянцем. Это будет его первый раз, но если он с человеком, который ему нравится разве не всё должно пройти гладко? Чонин надеется на это и не успевает подумать о чём-то другом, как Минхо скрещивает ноги вокруг его торса, и сократив расстояние между ними, целует.  Этот поцелуй не похож на тот, что был в подсобке. Если там его можно было описать неловким и нежным, то этот был его явной противоположностью. минхо целовал так, словно был голоден до Чонина. В один момент он прикусил его нижнюю губу, тем самым заставив Чонина раскрыть рот и воспользовался этим, скользнув в него языком.  Он целовал, лизал, посасывал кончик чужого языка и не давал Яну от себя отстраниться ни на сантиметр. Складывалось ощущение, что Минхо хотел поглотить Чонина и возможно это было не далеко от правды. Слюны выделялось настолько много, что она стекала между их губ по подбородку и оставляла прозрачные нити на одежде.  Чонин не мог дышать, становилось жарко, форма липла к коже, а внизу всё скручивалось в тугой узел возбуждения, да так, что в брюках выпирало. Приложив усилие, он схватил Минхо за затылок и отстранил от себя, вглядываясь в лицо напротив. Чонин, тяжело дыша, наблюдал за тем как жидкий янтарь в глазах Минхо наливается алым цветом и склера постепенно начинает чернеть.  — Ты попался, мой воробей. Теперь я тебя не отпущу.  Секунда. Чонину показалось будто всё в замедленной съёмке: изменились не только глаза Минхо, Чонин заметил что сквозь золотистые волосы проросли два кривых отростка, так напоминающие рога. Кожа отливавшая бронзой стала мертвенно бледной, а кончики пальцев с когтями как у большой кошки потемнели так, словно ткань на них омертвела и сгнила. Последнее, что он успевает заметить тонкий тёмный хвост с кончиком в виде перевёрнутого сердца.  Нечеловеческая сила наполнила тело минхо и вот Чонин лежит на грязном полу, который в детстве впитал в себя его кровь. Лежит под существом, которому доверял, а в итоге всё вышло ровно также, как двенадцать лет назад, когда он доверился той маленькой девочке.  Чужие когти впились в его запястья, пустив кровь и Чонин стиснул зубы от боли, что распространилась по его телу. Минхо над ним оскалился, наслаждаясь чужими страданиями и наклонившись к Чонину, мурлыкнул:  — Будет очень больно, но не волнуйся, я постараюсь наиграться с тобой вдоволь прежде чем убью.  Когти впились в плоть ещё глубже и из глаз Чонина брызнули слёзы. Его дыхание участилось, к горлу поступала тошнота, а Минхо лишь улыбнулся ему и наклонившись, провёл раздвоенным языком по щеке, слизывая солёную дорожку. Он не удержался и поцеловал Чонина в уголок губ, выпустил из когтей одной руки изуродованное запястье и начал слизывать с них кровь так словно это было самое чудеснее лакомство.  — У тебя есть последние слова, Чонини? Думаю, самое время их произнести. – пропел Минхо и с ожиданием посмотрел на тело под собой.  Чужие губы медленно зашевелились, но Минхо не мог разобрать что именно он говорит. Пришлось наклонится поближе.  —….Всё что движется к нему, пусть движется обратно. Пусть движется обратно.  Минхо отпрянул, расширив глаза в неверии, он уже приготовился бить, но чонин был быстрее. Из последних сил он направил на существо руку. Отогнув указательный и средний палец, он взмахнул ими прямо перед носом Минхо, и прошипел:  — Обездвиживание!  Демон в агонии закричал и упал. Чонин действуя лишь на одном адреналине не теряя времени, перевернулся на живот, корчась от боли и ударил кулаком крайнюю старую деревянную половицу так, что та треснула. Из ямы под полом он вытащил верёвку, которой в детстве его связывали в наказание. Чонин благодарен маленькому себе за то что побоявшись очередной пытки, вскрыл старую половицу и спрятал в углублении под ней эту самую верёвку.  Бросившись к обезумевшему от боли Минхо, Чонин связал того пока заговор ещё действовал.  Стоило эффекту пройти, как Минхо яростно зарычал и попытался вырваться, но Чонин не дал ему это сделать, навалившись на существо. Он прижал того к полу, усевшись на его бёдра. Дыхание сбилось, однако Чонин не планировал отступать. Он перевёл взгляд на чужую шею и заметил чёрную кривую отметину.  Всё сразу стало ясно.  — Мразь. Урод. Ничтожный смертный, я прикончу тебя, слышишь!  Постепенно демон начал выбиваться из сил, он продолжал сыпать Чонина проклятьями, но вырываться стал уже медленнее. Дело было в верёвке. за что был благодарен Чонин, так это за то, что все они смачивались в святой воде, поэтому Минхо слабел.  — Ты не понимаешь с кем связался, человечишка…– Минхо оскалился и безумно рассмеялся. – как только я вырвусь отсюда, ты.. Чужая большая ладонь грубо схватила его за щёки и сжала, заставив замолчать.  — Нет, это ты не понимаешь с кем связался, тварь.  Взгляд Чонина потемнел. Минхо видел это один единственный раз, именно тогда, когда они познакомились. Эта таинственная аура исходящая от Чонина, та что зацепила Минхо. холодок прошёлся по спине. Нет…не может быть.  — Думаю ты уже догадался. что я не просто был учеником обычного священника, мой милый Минхо, – пугающе спокойно произнёс Чонин. – я был учеником экзорциста. И я вынес грёбанный ад, чтобы быть, блять, лучшим в своём деле. Думаешь заклинания, заговоры это всё?  Чонин криво улыбнулся. К этому моменту Минхо ослабел настолько, что удерживать его не было смысла. Зато был смысл удерживать тьму, которую он копил в себе годами, но разве Минхо заслужил? Вопрос риторический.  Поэтому Чонин, остранившись от Минхо,  медленно стянул с себя рясу, а затем расстегнул пуговицы на своей рубашке, оголив грудь.  — Мы проведём обряд очищения. Отметина на шее говорит о том, что твоё тело захватил злой дух. И я помогу тебе, Минхо. Разве могу я оставить моего драгоценного друга в беде?  Минхо задрожал. Чонин навис над ним словно скала, одна его рука легла на пухлое бедро и сжала так сильно, что Минхо ахнул и постарался отползти. Но Чонин не дал ему этого сделать. Второй рукой он пробрался под рубашку и принялся исследовать чужое маленькое тело. Его губы целовали бледную шею Минхо, язык скользил по коже и изредка он засасывал некоторые участки ртом, оставляя засосы.  — Я убью тебя, Ян Чонин. Убью. Убью. Убь…а-ах!  Чонин раздвинул коленом его ноги и надавил им на промежность, скрытую шортами.  — Это мой первый раз, Минхо. До этого меня обучали только на девушках и то, я делал это только пальцами. Но с тобой…–  Чонин разорвал его шорты. С неким удовлетворением Чонин хмыкнул, обнаружив, что на Минхо не было нижнего белья. Видимо нечисти оно было ни к чему. – с тобой мне хочется дойти до конца.  У Минхо был красивый член. Небольшой, но и не маленький, на розовой головке блестела полупрозрачная капля смазки. Это было мило. Он хотел попробовать Минхо на вкус.  Не отказывая себе в этом желании, он спустился ниже, приподняв чужую рубашку и оставлял за собой россыпь поцелуев на мягком животике. Минхо не мог этого выносить. Он хотел пнуть Чонина ногой, но тот перехватил его за лодыжку. Не отрывая взгляда от Минхо, он приоткрыл рот и провёл языком по всей длине его члена, от чего Минхо протяжно застонал.  Получив реакцию, Чонин не стал останавливаться, желая получить больше. Он опустился ртом на чужой член, пропустив в горло головку и постарался расслабиться. Минхо задёргался, чужие зубы царапнули по нежной коже, вызывая неприятные ощущения, но Чонин не давал вырваться. Поняв ошибку, он постарался облегчить боль, посасывая головку и опускаясь ртом ниже. Пальцы Чонина же массировали чужие нежные яички от чего Минхо ахнул и застонал ещё протяжнее.  Ему было хорошо.  Поняв это, Чонин отстранился, разрывая нить слюны между своими припухлыми губами и членом Минхо. Он заметил что на красивом кукольным лице в уголках глаз скопились слёзы, вероятно от накатившего удовольствия или непринятия. Но Чонину было всё равно. Он приподнялся чтобы быть на одном уровне с его лицом и поцеловал Минхо первым.  Тот не отвечал, но Чонину это и не нужно было. Целоваться после первого минета было не так уж и отвратительно. непривычно, но сойдёт. Прервав поцелуй, Чонин заставил Минхо принять положение полусидя, а сам встал так чтобы лицо одержимого оказалось на уровне его ширинки.  У Чонина стояло. Так крепко, что не было сил терпеть, и судя по выпуклости на брюках, Минхо мог предположить что у Чонина были большие не только ладони.  Ли завертел головой в отрицании, но Чонин был непреклонен. Он грубо схватил Минхо за волосы и стянул с себя брюки с нижним бельём до колен.  — Ты хотел всё моё тело, Минхо. Я даю его тебе, не так ли?  Издёвку в голосе Минхо проигнорировал. Он был слаб, связан и унижен. Этот смертный был не так прост, он был ошибкой, не следовало делать его целью. Не следовало связываться с экзорцистом, но Минхо уже не мог повернуть время назад.  В какой-то момент его выдернули из своих же мыслей и вернули в реальность, где в его губы упирался чужой большой толстый член. И Минхо приоткрыл рот, впуская в себя ствол, смачивая тот слюной. Чонин направлял его медленно, он трахал с оттяжкой, не спеша. Давал прочувствовать каждую вену и пускать вибрацию по члену, доставляя Чонину удовольствие. Минхо всхлипывал, грязное хлюпанье и причмокивание смешивалось с хриплыми стонами и тяжёлым дыханием.  Иконы смотрели осуждающе, но Чонину было плевать. Он совершает грех, но если это отравленное яблоко он кусает напополам с Минхо, то ничего не имеет значение.  Только его губы. Только его кожа. Только его тело.  Только Минхо. Минхо. Минхо.  Он превратит его имя в молитву, в новое заклинание или новую веру, Чонин ещё не решил.    Он кончает с протяжным стоном прямо в чужое горло, наполняя глотку спермой и не жалеет. Минхо сам отстраняется, позорно кончив от того, что отсосал экзорцисту даже не прикоснувшись к себе. Минхо раскрывает рот, потому что Чонин позволяет, вываливая язык наружу. Показывает белёсую жидкость на нём, стекающую с кончика прямо на губы и вниз по подбородку.  Кому нужен Бог, когда есть Дьявол и он в ногах Чонина.  Чонин подхватывает тело Минхо на руки под бёдра и усаживает на проклятый подоконник, где всё началось. Он сплёвывает на пальцы, размазывая по ним слюну и проставляет один к сжатому колечку меж ягодиц. Минхо отрешён, он ничего не понимает, однако когда палец входит в тугое отверстие, он вскрикивает и хватается за чужие широкие плечи. Чонин удерживает его на месте, продолжая медленно растягивать под себя и целует Минхо в висок, шепча что-то неразборчивое.  За одним пальцем следует второй, третий и Чонин двигает ими уже увереннее, пытаясь найти то, от чего минхо станет хорошо. И не прогадывает, раскрыв пальцы внутри влажной дырки на манер ножниц, он почувствовал как Минхо забился в руках и понял что это оно.  Он приставил крупный член к маленькой попе и медленно опустил на себя Минхо, заставляя того раскрыть рот от боли, смешанной с накатывающим экстазом. Член входил медленно, туго даже после растяжки, но Чонин не останавливался.  Наконец полностью опустив Минхо на себя он прижал того к себе и дал ему минуты на то чтобы привыкнуть. Его дырка сжалась вокруг члена так, словно не желала его выпускать из себя и Чонин не стал больше ждать.  Медленные толчки чередовались с быстрыми, Чонин двигал бёдрами с силой натягивая на себя Минхо, теряясь в этом грешном удовольствие. Минхо же сходил с ума, ему было горячо, холодно, крупный член, таранящая его простату, выбивал все мысли и ему оставалась лишь стонать Чонину на ухо и просить то останавливаться, то двигаться быстрее, жёстче, безжалостнее.  И Чонин давал ему это. Отдавал Минхо всего себя.  Трахал на весу и мокро целовал в губы, сплетаясь с чужим языком, глуша его и собственные стоны.  — Чонин…Чонин. Чонин. Чонин, я больше…не могу…. — Ещё чуть-чуть, Минхо, ты можешь ещё.  Последний глубокий толчок и Минхо кончает, сжимаясь на чужом члене так сильно, что сам Чонин не выдерживает и бурно кончает следом, наполняя дырку густой жидкостью.  Он выходит из его тела и прижимает к себе, обнимая. Чонин оседает на полу с телом мальчика-ангела в руках и смотрит на его шею.  Отметина пропала.  Однако уродливое чувство продолжает опутывать душу, он никогда не сможет отмолить этот грех.  И он никогда не сможет отказаться от Минхо.  Чан был не прав. Это Чонин одержим Минхо. Одержим этим мальчиком-ангелом настолько, что под испорченной рубашкой, под собственной лопаткой, Чонин чувствует жжение.  И улыбается, прижимая обессиленного Минхо к себе сильнее.