Дневники предательницы короны

«Говорят, где-то в водах Эсшая, среди рифов и скал, высится маяк. Проплывающие близ него бывалые моряки, рассказывают в тавернах о колдунье, жившей на том острове в одиночестве. Правда это была или вымысел знали лишь немногие. Лишь те, кто был приближен к королю Аирдалю в период, который в истории носил название: «Эпоха Восстановления». Это были времена надежды, как писали историки, когда Эсшай обрел первую летунью, а позже ее и потерял. Как её звали? Тенерли эя Дел. Нет, оставьте эти сказки для учебников истории. Она никогда не была летуньей, опасалась драконов, она просто стала заменой для настоящей первой летуньи». — Глубокий старец склонился над старинными пергаментами, его умудренные опытом глаза скользили по написанным им самим летописям. Он всегда все дневники, записывая все подряд, записывая успехи учеников и исторические события, их хронологию. Перед его столом сидело семеро детишек, ожидая начала истории от своего наставника. Все семеро учились магии, на их робах были вышиты пентакли, указывающие на принадлежность к той или иной школе магии. Старик прищурился, звучно откашлялся, вытягивая откуда-то из-под низу пожелтевшие от времени пергаменты. — «Ее звали Тисс эя Ведтри. Первая летунья и предательница короны.» Тисс никогда не желала ничего сверх меры. Она хотела признания своих талантов, хотела посвятить всю свою жизнь изучению магии, восстановить род. В ее планы не входило посещать Ро`од, а если и входило, то только чтобы громить их армию. Она не просила брать ее в качестве свиты принцессы, никогда ей не приходилось быть дипломатом. Обучение во дворце было первоклассным, но его пришлось отложить в угоду школе магии. Тисс признавала — учиться было нелегко, однако девушка была старательной, желая доказать королевской семье Эсшая, что затраченные на нее средства будут оправданы. Засыпая, девушка мечтала о благосклонной улыбке короля Аирдаля, к которому девушка испытывала только благодарные, возвышенные чувства. Он был ей наставником, опекуном, фигурой пусть и не заменившей родителя, но и рукой, кормившей ее. Она могла называть дворец домом и не бояться вернуться туда. Но судьба, как назло, любила путать карты. Она мечтала быть боевым магом, усердно постигая знания призыва бесплотных помощников, иллюзорных стрел. И все же, юной чародейке не хватало сил, чтобы отправиться на войну. Мудрый король Аирдаль это понимал, читая очередное письмо наставника девушки, а потому, долго думал, куда бы пристроить сиротку во дворце. Решение нашлось само собой, быть фрейлиной принцессы Фенуэль почетная роль, а там, обзаведется приданным, работая на семью. Однако сбыться спокойной жизни Тисс было не суждено. Трудности на пути девушки возникали постоянно: отравленный летун, назначение фавориткой принца, браслет летуна, собственный дракон и сумрак. Волна событий захлестнула чародейку, все глубже утягивая эсшайскую леди в пучину заговоров и тайн, случавшихся в столице Ро`од с завидной частотой. Спокойствие библиотек и родной шум волн Лиарлии все чаще сменялись заговорами и тайнами при императорском дворе династии эя Эйни. Она не просила дракона — эя Нанталь сам выбрал ее, защёлкнув браслет на предплечье девушки раскаленной болью. Не просила внимания принца, чьи темно-зеленые глаза, отражавшие темноту дремучих лесов, теперь выискивали ее в толпе придворных с настойчивостью охотника. И уж точно не просила знакомства с сумраком — той зыбкой гранью, где иллюзорные стрелы обретали плоть, а тени начинали шептать. Тисс больше не мечтала о боевой магии. Она жила в ней. Каждый день становился битвой, где оружием служили улыбки и взгляды, а платой за поражение — смерть. Дворец Эсшая казался теперь далеким сном, король Аирдаль — почти забытым видением из другой жизни. Здесь, в Ро`од, кормившая ее рука сменилась стальной хваткой обстоятельств, и Тисс училась выживать, цепляясь за единственное, что осталось неизменным: желание доказать. Только теперь — не королю, а самой себе, что она достойна носить не только имя погибшего рода, но и браслет летуна, и бремя фаворитки, и тьму в собственной душе. Тьма, впрочем, принимала конкретный облик императора Ро`од. Фоэльх эя Эйни, отец принца, объявившего эльфийку своей фавориткой, заставлял Тисс каждый раз испытывать бурю эмоций, от желания задушить его до странного трепета где-то глубоко внутри, под тонким шелком платья и тугим корсетом. Эсшайка ненавидела жителей этой страны, ненавидела всех, кто причинил ей боль, унес жизни тысяч детей, оставив сиротами. Она всегда понимала — ей повезло вырасти при дворе короля, у многих других судьба сложилась много хуже. А потому подсознательно Тисс радовалась тому, как на её глазах разворачивалась борьба за трон. Она не признавалась в этом никому, даже самой себе. У нее теперь был дракон, тешила себя мыслью чародейка. Она могла добежать до гнезда, бросить всех не оглядываясь назад, только бы добраться до дракона, перемахнуть ногу через его широкую чешуйчатую черную спину, и они уже далеко. Тисс уже давно не боялась огромную тварь, которой доверилась. За такой короткий промежуток времени они обрели связь. Брошенный наездником дракон и сирота — два существа, познавших предательство, нашли друг в друге то, чего не могли дать люди: безусловную верность. Черный дракон стал единственным живым существом, рядом с которым Тисс позволяла себе не играть. В его золотых глазах с вертикальными зрачками не мелькало презрения к её происхождению, не читалось желания использовать или уничтожить. Только голод, только древняя сила и — она готова была поклясться — что-то похожее на понимание. По ночам, когда покои фаворитки погружались в тишину, Тисс чувствовала его зов: глухую вибрацию где-то под ребрами, зовущую в гнездо. И каждый раз находила причину остаться. Не потому, что боялась сбежать. А потому, что сбежать значило признать поражение. Император Фоэльх смотрел на неё с трона тяжелым взглядом, от которого у Тисс холодели пальцы, и в этом взгляде не было ни капли снисходительности короля Аирдаля. Она знала эту породу мужчин — они берут то, что хотят, и ломают то, что не могут взять. Фоэльх играл амбициями Тая на трон с мастерством умелого кукловода. И Тисс чувствовала, как нити этого кукловода все туже опутывают её запястья, превращая и ее в собственную марионетку. Дракон ждал. Дракон звал. Но Тисс оставалась. Потому что где-то между ненавистью к империи и странным трепетом перед императором родилось то, что она боялась назвать даже в мыслях: ей нравилось быть в центре этой игры. Нравилось видеть свое отражение в глазах тех, кто когда-то сделал её сиротой. И возможно, именно это делало её настоящей дочерью своего времени — эпохи, когда выживали только те, кто умел ненавидеть достаточно сильно, чтобы не сгореть в этой ненависти самой. Приглашение в покои императора в первый раз показалось ей мукой. Она готовилась к худшему, сжимая в памяти образы Аирдаля и родных волн Лиарлии как единственное спасение. Но Фоэльх встретил её иначе. Она была учтива, вежлива, склонив голову ровно настолько, чтобы не выказать слабости, но и не спровоцировать гнев. Он, впрочем, тоже не пугал её. Благожелательный тон правителя располагал к себе, хотя задней мыслью девушка понимала: это лишь представление для принца Тая, так желавшего занять трон отца. Так Тисс оказалась в руках императора. Его руки не обжигали страстью, а дарили мурашки по всему телу. Он трогал её с особой манерой, присущей только королям — собственнической, но не грубой, властной, но не подавляющей. Когда его пальцы коснулись её шеи, снимая тяжесть распущенных волос, Тисс поймала себя на том, что задерживает дыхание не от страха, а от предвкушения. Император не был груб, не был нежен — и это, пожалуй, была первая связь Тисс, где она чувствовала себя хорошо. Шелковые простыни ласкали её теплом там, где мгновения назад скользили ледяные пальцы императора. Тисс лежала неподвижно, боясь разрушить мгновение, и слушала, как выравнивается его дыхание где-то рядом. Впервые за долгие месяцы в Ро`од она не думала о побеге. Не вспоминала дракона. Не проклинала империю. Она просто лежала, чувствуя чужое тепло, и позволяла себе эту крошечную слабость — быть не сиротой, не фавориткой, не шпионкой, а просто женщиной, которую коснулись так, как никто и никогда не касался. Утром она уйдет под пристальным взглядом принца, приглашенного посмотреть на «фаворитку», вернется в свои покои, спрячет лицо в подушку и будет ненавидеть себя за то, что в этой ненависти не будет ни капли правды. Потому что глубоко внутри, там, где даже дракон не мог достать своим зовом, поселилось нечто новое. Не любовь — Тисс не была настолько глупа. Но что-то опаснее. Понимание того, что в объятиях врага она впервые перестала быть сиротой. Время пребывания в Ро`од перестало ощущаться пыткой, а страсти накалялись. Война за трон между опытным императором и пылким сердцем принца, скрывавшегося под холодным фасадом, накалялась. Девушка с придыханием наблюдала за битвой умов, разворачивавшейся перед ней. Из-за нее. Эта мысль грела сиротскую душу, заставляя подливать масла в огонь. Днем она была фавориткой принца, а вечерами… вечерами представала абсолютно другой в объятиях императора.

Из дневников первой эсшайской летуньи Т. эя Ведтри

Император спросил меня сегодня: «Вы готовы выбрать сторону, леди?» Я не нашлась в ответе, впрочем, впившиеся в мои губы императора и мои губы, жарко отвечавшие на этот поцелуй, кажется, давали ему повод думать, что я выбираю его сторону. Я могла лишь удивленно вздохнуть сквозь поцелуй, когда император, высокий и мужественный, поднял меня над мраморными полами его личных покоев. Он усмехнулся, наконец разорвав поцелуй. Я смотрела на него сверху вниз и, мне казалось, я владею целым миром. Миром, что утопал в темно-зеленых глазах императора, которые унаследовал его сын и две дочери и которые смотрели лишь на меня. Те, в которых блестел не холод, а интерес. Он повалил меня на кровать, ледяные пальцы вжали меня в шелковые простыни, его рука лежала на моей груди. Мое сердце билось как бешеное, но не от страха — от предвкушения. Я больше не ненавидела его. Ненависть требовала сил, а рядом с ним хотелось только тратить, не думая о последствиях. Фоэльх навис надо мной, изучая мое лицо с той же неторопливой внимательностью, с какой рассматривал донесения о шпионах. Я позволила себе эту слабость — смотреть в ответ. В его зрачках плясали отблески свечей, и я вдруг поняла, что мне нравится эта игра. Нравится не знать, что он сделает в следующее мгновение. — Трепещете, леди? — его голос прозвучал низко, почти насмешливо. — Я никогда не трепещу, ваше императорское величество, — выдохнула я, и в моем голосе не было и капли почтения. Он улыбнулся — той редкой улыбкой, что, наверное, никто не видел за этими стенами. И в следующее мгновение его пальцы сомкнулись на моем горле. Не сильно. Ровно настолько, чтобы мир сузился до точки соприкосновения его ладони и моего пульса. Я могла дышать, но каждое движение воздуха давалось осознанно, с усилием, и от этого кровь быстрее бежала по жилам. Он следил за моими глазами, ловил расширение зрачков, и в его собственных разгоралось что-то темное, древнее, как сам этот дворец. — Хорошая девочка, — прошептал он, разжимая пальцы ровно в тот миг, когда я уже начала терять границу между наслаждением и паникой. Я втянула воздух ртом, жадно, по-звериному, и в этом звуке не осталось ничего от леди Эсшая. Только женщина, только тело, только желание, которое я так долго прятала под корсетами приличий. Он вошел в меня без предупреждения, когда я еще ловила воздух, и это было правильно. Его пальцы все еще лежали на моем горле, но теперь не сжимались — просто ощущались, напоминая, кому принадлежит контроль. А другой рукой он развел мои ноги шире, устраиваясь удобнее, и я почувствовала, как головка его члена коснулась входа — влажная, горячая, пульсирующая в унисон с моим сердцем. Он не спешил. Медленно провел по скользким складкам, дразня, заставляя меня выгибаться в попытке поймать его, принять глубже. — Торопишься? — его голос звучал хрипло, с той особенной властной ленцой, от которой у меня подкашивались колени даже в положении лежа. Я не ответила. Не могла. Потому что в следующее мгновение он толкнулся внутрь — резко, глубоко, до самого основания, и мир раскололся на миллион осколков. Я закричала бы, если бы его ладонь снова не сжала горло, превратив крик в беззвучный выдох. Он держал меня так, пока я привыкала к наполненности, к растяжению, к тому, как идеально он заполнял меня — будто мое тело создавалось именно для этого момента. Пальцы свободной руки впились в мое бедро, оставляя синяки, и эта боль была сладкой, нужной, правильной. — Смотри, — приказал он, и я послушалась, встретив его потемневший взгляд. Он начал двигаться. Медленно сначала, почти лениво, позволяя мне прочувствовать каждое движение. Как его член выскальзывает почти полностью, оставляя только головку внутри, и как снова входит — глубоко, до упора, задевая что-то внутри, от чего ноги начинали дрожать. Ритм задавал он, и мне оставалось только принимать, только плыть по этим волнам, теряя связь с реальностью. Его пальцы на горле то сжимались, то ослабляли хватку в такт движениям. Сжимались — когда он входил, перекрывая доступ воздуха ровно настолько, чтобы мир начинал темнеть по краям. Ослабляли — когда выходил, позволяя воздуху ворваться в легкие вместе с новой волной ощущений. Я научилась дышать в этом ритме, ловить ртом воздух в короткие промежутки, и от этого все чувства обострились до предела. — Нравится? — его голос прозвучал низко, почти рычаще. Я кивнула, насколько позволяла его ладонь. В горле першило, глаза защипало от подступивших слез, но я не хотела, чтобы он останавливался. Ни за что. Он ускорился. Теперь его бедра двигались жестче, ударяясь о мои с влажным звуком, от которого кровь приливала к щекам. Он отпустил мое горло, перехватывая обе мои руки и зажимая их над головой, и я могла наконец дышать полной грудью — но вместо воздуха я вдыхала его запах, запах пота и разгоряченной кожи, и это пьянило сильнее любого вина. Он наклонялся надо мной, почти касаясь губами моих губ, и я чувствовала его дыхание на своем лице — частое, сбивчивое, выдающее, что даже император теряет контроль. Это знание пьянило сильнее всего. Я выгнулась ему навстречу, застонав в голос, когда он снова вошел под таким углом, что внутри все взорвалось искрами. — Еще, — выдохнула я, не узнавая собственный голос. — Пожалуйста. Он усмехнулся, и эта усмешка могла бы разозлить, если бы не то, как его пальцы снова скользнули к моему клитору, сжимая и поглачивая в такт движениям. Двойное воздействие — глубокие толчки и эти умелые пальцы — лишило меня остатков разума. — Кончи для меня, — приказал он, и его ладонь снова легла на горло. Не сжимая — просто ощущаясь, предупреждая. И я кончила. Это случилось внезапно, накатив волной, от которой выгнуло все тело. Я закричала — точнее, попыталась закричать, но его пальцы сжались ровно настолько, чтобы превратить крик в сиплый выдох. И в этой тишине, в этом полуудушье, оргазм прокатился по мне волнами, сжимая внутренности вокруг его члена, вытягивая душу через раскрытый рот. Он держал меня так, пока последние спазмы не затихли. И только тогда разжал пальцы, позволяя воздуху хлынуть в легкие вместе с остатками стона. Но он не остановился. — Нет, — выдохнул он мне в губы, продолжая двигаться. — Я еще не закончил. Я не могла даже пошевелиться — тело превратилось в тряпку, каждый мускул дрожал от перенапряжения. Но он продолжал, и чувствительность после оргазма превращала каждое движение в пытку. Сладкую пытку, от которой хотелось то ли умолять о пощаде, то ли требовать продолжения вечность. Он подхватил меня под бедра, приподнимая, меняя угол, и новый толчок пришелся точно в то место, от которого в глазах темнело. Я забилась в его руках, пытаясь то ли вырваться, то ли прижаться ближе, и он понял это по-своему — перевернул меня, укладывая животом на простыни. Я даже не успела сообразить, как он вошел снова, сзади, глубоко, до самого предела. Эта поза лишала последней иллюзии контроля — я могла только лежать, уткнувшись лицом в шелк, и принимать каждое движение. Его пальцы впились в мои бедра, разводя шире, и он вбивался в меня с нарастающей скоростью, жестко, ритмично, как поршень. — Чья ты? — его голос прозвучал хрипло, срываясь. — Ваша, — выдохнула я в простыни, не раздумывая. — Твоя. Он дернул меня за волосы, запрокидывая голову, и я застонала от боли, смешанной с наслаждением. В этой позе он доставал куда глубже, и каждый толчок отдавался где-то в горле, в кончиках пальцев, в каждой клетке тела. — Смотри, как я беру тебя, — приказал он, и я посмотрела вниз, туда, где наши тела соединялись. Вид его члена, входящего в меня, мокрого, блестящего, покрытого моей влагой, добил окончательно. Вторая волна оргазма накатила неожиданно, сбивая дыхание, лишая мыслей. Я кончила с криком, выгнувшись, сжимаясь вокруг него так сильно, что он зарычал сквозь зубы. И в этом сжатии, в этих спазмах, я почувствовала, как он дернулся внутри меня, изливаясь горячими толчками. Он кончал долго, уткнувшись лицом в мою шею, и его дыхание обжигало кожу, а пальцы до синяков сжимали мои бедра. Мы замерли. В тишине было слышно только наше дыхание — частое, сбивчивое, сливающееся в один ритм. Он все еще был во мне, медленно опадая, и эта наполненность казалась правильной, единственно возможной. Он уложил меня на шелковый простыни, молча устраиваясь рядом. Я смотрела в потолок, рассматривая причудливые узоры под сводами. Он подносил к моим губам вино, наблюдая за моими попытками собрать себя воедино. А я лежала, чувствуя себя женщиной. Женщиной, которую только что взяли так, как никто и никогда не брал. — Вы так и не ответили, леди, — его голос прозвучал над ухом, когда дыхание уже выровнялось, а свечи догорели до половины. Я подняла голову, встречаясь с ним взглядом. И улыбнулась — той улыбкой, которой не учили фрейлин во дворце Эсшая. — А нужно? Разве мое тело ответило недостаточно ясно? Он рассмеялся — искренне, впервые за весь вечер. И в этом смехе я услышала не императора, а просто мужчину. Мужчину, с которым, кажется, я только что заключила договор, написанный не чернилами, а чем-то куда более опасным.

Третий месяц весны, восьмой день по календарю Алракаса.

Тисс сидела в прокуренной таверне на окраине столицы, вжавшись в деревянную спинку стула так, чтобы видеть и вход, и чёрный ход. Дешёвый эль горчил на языке, но она заставляла себя пить маленькими глотками — здесь пьют все, и трезвая эльфийка привлечёт больше внимания, чем слегка пьяная. Она ждала шпиона. Очередного. С которым посол Айнлот и леди Веллора приказала передать очередные сведения. И от этой мысли внутри всё кипело, грозя выплеснуться наружу в чём-то, о чём потом придётся жалеть. Почему она? Почему всегда она? Пальцы сами потянулись к пудренице с рубинами. Тисс нажала на потайной замочек, и тонкое донышко отошло в сторону, открывая спрятанное письмо. Она знала, что там. Знала, что каждая строчка будет жечь, как пощёчина. Но не читать не могла. «…леди Тисс эя Ведтри, разумеется, выполняет свои обязанности, но не стоит возлагать на неё слишком много надежд. Она старательна, однако происхождение и воспитание дают о себе знать. В критической ситуации вряд ли стоит рассчитывать на её хладнокровие и преданность выше ожидаемого. Пусть делает то, для чего она пригодна — собирает слухи и таскает письма. Основные решения остаются за нами». Тисс вчиталась в эти строки три раза. Потом ещё раз. Пальцы дрожали, и она сжала край столешницы, чтобы унять эту дрожь. Они не считали её значимой. После всего. После Ро`од, где её едва не убили в первые же дни. После дракона, на которого она училась садиться, падая снова и снова, сдирая кожу до мяса. После того, как она впутывалась в интриги императорского двора, рисковала жизнью каждую минуту, спала с одним глазом открытым. «Не стоит возлагать на неё слишком много надежд». Тисс глубоко вздохнула, чувствуя, как разъезжаются швы на корсете от того, как сильно сдавило грудь. Не от духоты — от злости. Они не верили в неё. Не желали считаться с её достижениями. Для Веллоры, для лорда Айнлота, для всех этих важных эльфов с громкими именами и толстыми кошельками она так и осталась сиротой, приживалкой, которую пригрели из милости. И которую теперь можно использовать как расходный материал — потому что за неё некому вступиться. Тенерли бы отказалась. У леди эя Дел есть семья, есть род, есть кому защитить. А у Тисс никого. Только дракон, который ждёт в гнезде, и собственное имя, которое она пытается восстановить ценой крови и унижений. В таверне было шумно. Кто-то смеялся за соседним столиком, пахло жареным мясом и потом. Тисс смотрела на письмо и видела не строчки — видела лица. Веллору с её вежливой улыбкой, лорда Айнлота с его снисходительными кивками. Они все улыбались ей в лицо и писали за спиной: «не стоит надежд». — Ничего, — прошептала она одними губами, складывая письмо обратно в пудреницу. — Ничего. Щелчок замочка прозвучал как выстрел. Или как захлопнувшаяся дверь. Тисс допила эль одним глотком, чувствуя, как горечь разливается по горлу. Шпион должен был подойти с минуты на минуту. Она передаст сведения. Сделает то, для чего она «пригодна». А потом вернётся во дворец, улыбнётся принцу, склонит голову перед императором и будет ждать следующего приказа. Но внутри, где-то глубоко, под тонким шёлком платья и тугим корсетом, что-то неуловимо менялось. Трещина в той вере, с которой она приехала в Ро`од, становилась шире. Фанатичный патриотизм, воспитанный годами при дворе Аирдаля, дал слабину. Эсшай не верил в неё. А значит, может быть, не должна верить в Эсшай, и она? Тисс это запомнила, передала письмо и вернулась в сопровождении стражи обратно во дворец. Она размышляла. Гибкий ум эльфийки соображал, шестерни крутились в нем, придумывая наилучший вариант. Наилучший способ взять свое. Записала мысли в дневнике. Оставила новую запись и отправилась в сады. Там, принцесса Лаимир вновь устраивала собрание. Тисс следила, наблюдала, общалась. Веллора была мила, леди эя Дел тоже нашла себя в окружении знатных дам. Тисс эя Ведтри поймала на себе испытующий взгляд принцессы. Поклонилась на всякий случай глубоко. Принцесса же лишь улыбнулась какой-то странной улыбкой. Словно что-то знала. Тисс любила свои дневники. Записывала туда все, от состава знати при дворе императора до личных душевных терзаний. Она хранила их до момента, ровно так же, как и украшения, подаренные императором Ро`од. Знала — она пустит их в ход. Знала, что ничто в этом не стоит дороже информации. Тисс была по-своему изобретательна. То оставляя скрытые послания в покоях императора, то вскользь упоминая о чем-то при принце Тае, накаляя ситуацию до немыслимых пределов. Девушка менялась, записывая все в дневниках. Девушку окрыляла удача. Соперничество императора и принца достигло критической точки, а Тисс выбрала свою сторону. Император. Девушка сделала свою ставку. Император был благосклонен, он платил Тисс вниманием, которого эльфийка так отчаянно ждала. Она ждала ночей, всегда готовая быть второй. Особенно после его помолвки с Веллорой. Это началось незаметно — как трещина во льду, которую замечаешь, только когда проваливаешься в воду. Тисс ловила себя на том, что считает часы до заката. Что прислушивается к шагам в коридоре. Что ловит взгляд императора на советах и держит его ровно столько, сколько позволяют приличия, чтобы потом, оставшись одна, вспоминать эту секунду снова и снова. Она стала зависима. Не от его тела — от того, что это тело дарило. Ощущение собственной значимости. Когда его руки сжимались на её горле, мир сужался до точки, и в этой точке была только она — не сирота, не шпионка, не фаворитка принца, а женщина, которую выбрал император. Пусть на ночь. Пусть тайно. Пусть второй после законной невесты. Его помолвка с Веллорой стала ударом, которого Тисс не ожидала. Она стояла в беседке перед Аирдалем, когда он объявлял новость, и улыбалась так, как учили на уроках тут, во дворце Эсшая — вежливо, отстраненно, правильно. А внутри что-то обрывалось. Веллора. Знатная, родовитая вдова, сестра королевы. Не то что эльфийка-сирота, которую можно брать в постель, но нельзя представить двору как императрицу. По возвращении в Ро`од, Тисс облегченно вздохнула. Почувствовала, что здесь дышать легче. Император ждал. Он всегда ждал, зная, что она придет. Эта уверенность бесила больше всего — и именно она заставляла Тисс возвращаться снова и снова. — Ты злишься, — сказал он тогда, не спрашивая, утверждая. — Я не имею права злиться, ваше величество. — Правильно. Не имеешь. Он подошел к ней, встал за спиной, и его пальцы коснулись ее затылка — там, где начинались волосы. Тисс зажмурилась, ненавидя себя за то, как тело отзывается на эту простую ласку. — Но ты злишься, — повторил он. — И это хорошо. Злость — топливо. — Для чего? — Для всего. Для того, чтобы остаться. Чтобы бороться. Чтобы однажды перестать быть второй. Она обернулась, встречаясь с ним взглядом. В темно-зеленых глазах плясали отблески свечей, и Тисс вдруг поняла, что не видит в них ответа. Только вопрос. Только игру, правил которой она не знает. — Кем я стану, когда перестану быть второй? — спросила она тихо. — Узнаешь. Если доживешь. Он усмехнулся и потянул ее к кровати. И Тисс пошла. Потому что выбор уже был сделан — не тогда, в таверне с письмом Веллоры, а гораздо раньше. В ту самую первую ночь, когда ледяные пальцы сомкнулись на ее горле, а мир сузился до двух темно-зеленых глаз.

Из дневников Тисс эя Ведтри

Мы вернулись в Эсшай. Тай выжил. Сегодня снова была у него. Веллора официально объявлена невестой, и я должна ненавидеть ее. Но я не ненавижу. Я завидую. Ей не нужно ждать ночей, чтобы быть с ним. Ей не нужно прятаться. Ей не нужно быть второй.

Но она никогда не узнает его так, как знаю я. Не увидит ту улыбку, которой он улыбается только в темноте. Я утешаю себя этим. Тем, что у меня есть что-то, чего нет у нее. Что я знаю его по-настоящему, а она получит только маску. Глупая. Разве я сама вижу не маску? Но когда он смотрит на меня, когда его пальцы касаются моего лица, я забываю все вопросы. Остается только он. Только мы. Только эта комната, в которой я перестаю быть сиротой. Я знаю, что это опасно. Знаю, что теряю связь с реальностью, путаю игру с правдой, его интерес — с чувствами. Но остановиться не могу. Потому что, если остановлюсь — снова стану никем. Тисс начала замечать, как меняется ее восприятие. Дни сливались в ожидание ночей. Разговоры с придворными стали механическими — она отвечала, улыбалась, делала реверансы, но мысли были далеко. Там, в покоях императора, где пахло воском и его парфюмом, где шелк простыней холодил кожу, а его руки согревали. Она перестала четко разделять, где заканчивается игра и начинается правда. Когда она передавала сведения Веллоре — это была работа. Когда лгала принцу Таю о своих чувствах — это была необходимость. Но когда она приходила к императору, когда отдавалась ему, когда шептала «твоя» в темноту — что это было? Тисс больше не знала. И самое страшное — ей перестало хотеться знать.

Из дневников Тисс эя Ведтри

Сегодня поймала себя на мысли, что ревную его к Веллоре. По-настоящему, до боли в груди. Представила, как он касается ее, как целует, как говорит те же слова, что говорит мне — и захотелось разбить зеркало. Просто чтобы почувствовать боль, которая заглушит эту. Я схожу с ума. Я это понимаю. Но не могу остановиться. Он сказал сегодня: «Ты особенная». И я поверила. Поверила, хотя знаю, что он говорит это каждой, кто оказывается в его постели. Поверила, потому что мне нужно в это верить. Без этой веры я просто шлюха и шпионка. А с ней — женщина, которую выбрал император. Разница огромна. Хотя результат один и тот же. В покоях фаворитки, куда Тисс возвращалась под утро, все напоминало о нем. Украшения, подаренные императором, лежали в шкатулке — тяжелые сапфиры, холодные бриллианты, изумруды в цвет его глаз. Она перебирала их ночами, когда не могла уснуть, и в блеске камней ей мерещился его взгляд. Дракон звал. Тисс чувствовала этот зов каждой ночью — глухую вибрацию под ребрами, зовущую в гнездо. Но она находила причины остаться. То слишком уставала, то ждала важных известий, то просто не могла заставить себя встать с постели, где еще хранился запах его тела. Крылатая тварь, единственное существо, обещавшее ей свободу, ждало. А Тисс все глубже погружалась в добровольное рабство.

Из дневников Тисс эя Ведтри

Дракон звал сегодня особенно настойчиво. Я чувствовала его нетерпение, его голод — не физический, а какой-то другой. Он хочет, чтобы я пришла. Чтобы мы улетели. Чтобы я наконец выбрала свободу. Но я не пошла. Лежала в постели, вдыхала запах подушки, на которой прошлой ночью лежала его голова, и думала: если я улечу, он вспомнит обо мне? Будет искать? Или просто найдет другую — Веллору, или ту, что придет после нее? И поняла: не могу рисковать. Даже призрачная надежда на его внимание дороже реальной свободы. Это называется зависимость. Я знаю. Но знание не лечит. Он говорил, что злость — топливо. Наверное. Но что делать, если злость прошла, а осталась только тоска? При дворе начали шептаться. Тисс ловила на себе косые взгляды, слышала обрывки фраз: «фаворитка принца, а проводит ночи неизвестно где», «эсшайка совсем потеряла стыд», «император слишком благосклонен к ней». Она пропускала это мимо ушей. Потому что внутри разрасталась пустота, которую мог заполнить только он. Принцесса Лаимир смотрела на нее на беседах в саду все более странно. Тисс кланялась, улыбалась, но видела в этих темно-зеленых глазах — таких похожих на отцовские — что-то пугающее. Знание. И насмешку.

Из дневников Тисс эя Ведтри

Лаимир знает. Все знает. И не просто знает — играет в свою игру. Зачем? Что ей нужно? Я в паутине. И чем больше дергаюсь, тем сильнее запутываюсь. Он не защитит меня. Он никогда не защищал — только брал. Я знаю это. Но когда я рядом с ним, когда его руки на моем теле, я забываю обо всем. Даже о том, что мне грозит опасность. Это безумие. Чистое безумие. Но выхода нет. Потому что выход — это признать, что я проиграла. Что я никто. Что все эти ночи ничего не значили. А я не могу этого признать. Иначе зачем тогда жить? Тисс продолжала приходить. Продолжала отдаваться. Продолжала верить в то, во что верить было нельзя. Император принимал ее, как принимают дорогую вещь — с удовольствием, но без трепета. Он был щедр на ласку, но скуп на слова. Он дарил украшения, но не дарил надежд. И Тисс принимала это, потому что даже такие крохи внимания были для нее дороже всего на свете. Она заблуждалась. Глубоко и безнадежно. Принимала похоть за нежность, интерес за чувство, игру за правду. Но в этой иллюзии было тепло. В этой иллюзии она была кем-то. Реальность пугала. В реальности она была сиротой, шпионкой, фавориткой принца, которую использовали все, кому не лень. В реальности у нее не было ни дома, ни семьи, ни будущего. В иллюзии был он. И его руки на ее горле. И темно-зеленые глаза, в которых, ей казалось, она что-то значит.

Из дневников Тисс эя Ведтри

Я знаю, что это кончится плохо. Такие истории всегда кончаются плохо. Но не могу остановиться. Сегодня смотрела на него и думала: убей он меня сейчас — я бы умерла счастливой. Потому что в последнюю секунду я видела бы его лицо. Его глаза. Его улыбку. Это болезнь. И лекарства от нее нет. Я выбрала. И теперь буду пожинать плоды своего выбора. Какими бы горькими они ни были. Девушка окрылялась каждой ночью, каждой минутой, проведенной с ним. Она перестала замечать, как тает связь с реальностью, как стираются границы между игрой и правдой, как она сама становится частью этой игры — пешкой, которая мнит себя королевой. И только в редкие минуты просветления, оставшись одна в своих покоях, Тисс смотрела на украшения императора, на свои дневники, на браслет летуна, вплавившийся в предплечье, и думала: Кем я стала? Ответа не было. Был только страх. И надежда, что следующей ночью он снова позовет. Свадьба императора Фоэльха эя Эйни и леди Веллоры эя Эменлии должна была стать главным событием сезона. Тисс стояла в толпе придворных, стиснутая со всех сторон разряженными телами, и смотрела, как он идет к алтарю. Темно-зеленые глаза, которые она столько раз видела перед собой в темноте, сейчас смотрели на другую. На Веллору. На ту, что будет носить его имя, его титул, его детей. Тисс улыбалась. Потому что так положено. Потому что она научилась улыбаться, когда внутри все рвется на части. Она не заметила, когда все пошло не так. Один миг — и тишина взорвалась криками. Тай. Принц Тай, чьей фавориткой она числилась, чей отец взял то, что сын считал своим. Он стоял рядом с императором, и в его руке был кинжал. Короткое движение — и лезвие вошло точно между ребер. Фоэльх не закричал. Он только посмотрел вниз, на рукоять, торчащую из груди, потом поднял взгляд — и встретился глазами с Тисс. Это длилось секунду. Или вечность. Зеленые глаза, которые она видела в самых темных своих снах, смотрели на нее, когда жизнь уходила из них. В них не было упрека. Не было прощания. Только удивление — словно он до последнего не верил, что это может случиться с ним. А потом император Ро`од рухнул на мраморный пол, заливая его кровью, такой же красной, как у простых смертных. Тисс не помнила, как выбежала. Как расталкивала придворных, как летела по коридорам, как срывала с себя тяжелые ювелирные украшения, чтобы они не мешали. В ушах стучала кровь. Перед глазами стояло его лицо — то, каким оно было в последнюю секунду. Он смотрел на нее. Почему на нее? В толпе были сотни людей. Его дети. Его невеста. Его враги. А он смотрел на нее. Гнездо. Дракон. Только это имело значение. Она бежала так, как не бегала никогда в жизни. Каблуки ломались, она сбросила туфли и неслась босиком по холодному камню, по гравию садов, по грязи окраин. Сзади уже слышались крики стражи — Тай захватывал власть, и всем, кто был близок к его отцу, грозила смерть. Дракон ждал. Он чувствовал ее ужас за версту, и когда Тисс влетела в гнездо, он уже припал к земле, готовый взлететь. Она не помнила, как забралась на спину. Как вцепилась в шипы на загривке. Как гребень дракона врезался в ладони до крови. Был только ветер, бешеный ветер, и слезы, которые он срывал с ее лица, и темно-зеленые глаза, которые не желали исчезать из памяти. Ро`од остался позади. Огни дворца таяли в ночи. Тисс летела, вжавшись в драконью шею, и не могла понять, почему плачет. Он был врагом. Императором страны, уничтожившей ее народ. Он использовал ее, играл с ней, держал при себе как игрушку. Но когда его глаза смотрели на нее в последний раз, в них не было ничего, кроме вопроса. Или ответа. Тисс не знала. И уже никогда не узнает. Дракон летел долго. Часы слились в одно бесконечное движение сквозь тучи и ветер. Тисс закоченела, но не чувствовала холода — только пустоту внутри, которая разрасталась с каждой минутой, удаляющей ее от Ро`од. Она летела далеко, долго. Сквозь шторм и бури. Когда внизу показались знакомые очертания побережья Лиарлии, когда ветер принес запах моря и родных волн, Тисс заставила себя сесть прямо. Она хотела затеряться. Продать украшения императора — тяжелые сапфиры, холодные бриллианты, изумруды в цвет его глаз. Улететь куда-то далеко вместе с драконом, где бы их никто не нашел. Начать новую жизнь. Забыть. Забыть его руки на своей шее. Забыть его голос в темноте. Забыть, как он смотрел на нее в последнюю секунду. Она похлопала дракона по шее, давая знак снижаться. Чешуйчатая туша послушно пошла вниз, к окраинам столицы. Тисс спрыгнула на землю, пошатнулась — ноги не держали после долгого полета, она посмотрела на дракона. Он смотрел на нее своими вертикальными зрачками. Единственное существо, которое никогда не предавало. Которое ждало, когда она одумается. Которое звало, а она не шла — потому что ждала ночей с императором. — Лети, — прошептала Тисс, и голос сорвался. — Лети. Я позову тебя. Потом. Дракон не двигался. Смотрел. — Лети! — крикнула она, и в этом крике выплеснулось все, что копилось внутри. — Я не могу сейчас. Я не знаю, куда. Но я позову тебя. Обещаю. Дракон медленно развернулся, взмахнул крыльями — раз, другой — и поднялся в воздух. Тисс смотрела, как огромная черная тень поднимается все выше, как ее поглощают грозовые облака, как она исчезает, растворяется, становится частью неба. Она осталась одна. Вокруг шумел портовый город. Пахло рыбой, солью, предательски родным воздухом Эсшая. Тисс сделала шаг к воротам, ведущим в столицу. Еще шаг. Украшения императора тяжело лежали за пазухой — целое состояние, достаточно, чтобы купить билет на любой корабль, уплыть куда угодно, начать все заново. Она почти дошла. Оставалось несколько шагов. — Леди эя Ведтри? — голос прозвучал резко, по-военному. Тисс подняла голову. Перед ней стояла стража Лиарлии — четверо, с алебардами, с лицами, не предвещавшими ничего хорошего. — Именем короны Эсшая, вы арестованы. Она не успела даже дернуться. Холодные руки схватили ее за запястья, скрутили, потащили. Украшения императора больно вдавились в грудь — прощальный укол оттуда, из прошлого, которое уже не вернуть. Тисс не сопротивлялась. Не было сил. Она только смотрела, как за воротами, которые она так и не переступила, исчезает последний луч свободы. Где-то высоко, в грозовых облаках, растворился дракон. Впереди ждала тюрьма, допросы, суд. Предательство родины, шпионаж, связь с врагом — приговор мог быть только один. Но страшнее приговора было другое. Темно-зеленые глаза, которые смотрели на нее в последнюю секунду. Которые будут сниться ей теперь всегда. Он не позвал. Следующего раза вообще не случилось. А она все равно бежала. И не знала — от смерти или за смертью. Тисс не помнила, сколько прошло времени. В подвалах Лиарлийской цитадели не было окон, только факелы, чадящие смолой, и каменные мешки, где время текло иначе — тягуче, как кровь из разбитой губы. Первые три дня она молчала. Ее били методично, с расстановкой, как бьют тех, от кого нужно получить признание, но не покалечить раньше срока. Тисс удивлялась сама себе — она держалась. Сжимала зубы, сжималась внутренне в точку, уводила сознание туда, где пахло драконом и темно-зелеными глазами. На четвертый день пришел палач. Настоящий. Не просто стражник с кулаками, а человек в кожаном фартуке, с инструментами, разложенными на тележке, как у портного. Только портной шьет, а этот — распарывает. — Леди эя Ведтри, — прочитал он с бумаги, которую держал помощник. — Обвиняетесь в государственной измене, шпионаже в пользу империи Ро`од, сожительстве с врагом, передаче сведений, повлекших гибель подданных Эсшая. Признаете вину? Тисс молчала. Она висела на цепях, едва касаясь пальцами пола. Плечи вывернуты, спина затекла так, что уже не болела — просто онемела. Грязное белье прилипло к ранам. Палач кивнул помощнику. Первый инструмент был прост — щипцы. Ими отрывали ногти. Тисс закричала с первого пальца, завыла со второго, а к третьему провалилась в темноту, за что получила ведро ледяной воды и продолжение. — Назовите имена сообщников в Эсшае, — читал помощник ровным голосом. — Назовите, кто завербовал вас. Назовите каналы связи. — Некого, — выплюнула Тисс сквозь кровь. — Я одна. Всегда одна. — Неверно. Она кричала. Долго, пока не сорвала голос. Ей показывали письма. Ее собственные донесения Веллоре. И рядом — расшифровки, где те же сведения, только искаженные, всплывали у императора. Тисс смотрела и не понимала. Это не она. Она передавала правду. Но бумаги лгали. Кто-то подменил, переписал, подстроил. Через неделю Тисс перестала чувствовать боль. Организм сдался, ушел в спасительное онемение. Она висела на цепях тряпичной куклой, и только глаза жили — огромные, провалившиеся, смотрящие сквозь стены. Ее вымыли. Привели в порядок, насколько это было возможно. Зашили самые страшные раны, перевязали, одели в чистое. Кормили с ложечки бульоном — Тисс не могла жевать, несколько зубов выбили в первые дни. Все это значило только одно: суд. Зал был полон. Знать Эсшая, военные, советники короля. Тисс ввели под руки, потому что идти сама она не могла — суставы не держали, связки были порваны. Ее посадили на скамью, и даже это простое движение отозвалось вспышками боли во всем теле. Аирдаль сидел на троне. Тисс смотрела на него и не узнавала. Тот, кого она считала наставником, опекуном, фигурой, заменившей отца, смотрел на нее холодно, как на чумную крысу. В его глазах не было ни капли той благосклонности, о которой она мечтала, засыпая в Ро`од. Не было даже жалости. — Леди Тисс эя Ведтри, — голос короля прозвучал гулко под высокими сводами. — Вы обвиняетесь в измене короне Эсшая. Признаете вину? — Не признаю. — Улики неопровержимы. Ваши донесения, перехваченные нашей разведкой. Ваша связь с императором Ро`од. Ваше бегство после его гибели. — Я бежала от нового императора. Тая. Он убивал всех, кто был близок к отцу. — Вы были близки к его отцу? Тисс замолчала. В зале зашептались. — Вы спали с врагом, леди. Вы отдавали ему тело, а вместе с телом — душу. Ваши дневники, изъятые в покоях, полны признаний в. привязанности. Она вздрогнула. Дневники. Ее дневники, где она писала о нем. О его руках. О его глазах. О том, как таяла в его объятиях. — Я не передавала сведений, — повторила она упрямо. — Мои донесения были честными. Их подменили. Веллора. — Леди эя Эменлия прислала письмо с соболезнованиями в связи с вашим арестом, — Аирдаль усмехнулся. — Она пишет, что всегда подозревала в вас двойного агента. Что вы слишком легко вошли в доверие к императору. Слишком… старательно играли свою роль. Тисс закрыла глаза. Конечно. Конечно, Веллора все предусмотрела. Идеальный выход — сделать Тисс козлом отпущения, а самой остаться неуязвимой. — Я не предавала Эсшай, — сказала она тихо. — Я делала все, что вы просили. Рисковала жизнью. Терпела боль. Училась летать на драконе. Спала с врагом, — голос дрогнул. — Я сделала все. А вы… вы писали, что на меня не стоит надежд. — Вы читали мою переписку? — Вашу? Нет. Переписку Веллоры. Где она называла меня приживалкой, которая таскает письма. Где вы все обсуждали, что я ни на что не гожусь, кроме сбора слухов. — Это была дипломатическая необходимость. — Это была правда, — Тисс подняла голову, встречаясь с ним взглядом. — Для вас я всегда была никем. Сирота, которую пригрели из милости. Которую можно использовать и выбросить. Я пыталась доказать, что стою большего. Я старалась. Я горела. А вы… Она замолчала, потому что голос сорвался. В зале стояла тишина. — Ваши старания привели к тому, что вы стали любовницей императора и бежали с места преступления, — холодно произнес Аирдаль. — Ваши чувства не имеют значения. Имеют значение только факты. А факты таковы: вы обвиняетесь в измене. Приговор — смертная казнь. Тисс смотрела на него и вдруг поняла, что не чувствует страха. Только усталость. Бесконечную, выматывающую усталость. — Я не предавала, — повторила она в последний раз. — Но, если вы хотите меня казнить — казните. Мне уже все равно. — Заточение на маяке, — объявил Аирдаль. — Привести приговор в исполнение завтра на рассвете. Стражники подхватили Тисс под руки, потащили к выходу. На пороге она обернулась. Аирдаль смотрел ей вслед, и в его глазах наконец что-то мелькнуло. Сожаление? Сомнение? Но Тисс уже не хотела это разгадывать. В камере смертников было сыро и холодно. Тисс лежала на соломе, смотрела в потолок и думала о драконе. Успел ли он улететь? Нашел ли новую пару? Вспоминает ли ее? Она думала о Фоэльхе. О его руках на своем горле. О темно-зеленых глазах, которые смотрели на нее в последнюю секунду. — Я иду к тебе. — прошептала она в темноту. Приговор привели в исполнение на рассвете. Толпа собралась огромная — поглазеть на эсшайскую предательницу, что спала с врагом, что продала родину за постель императора. Тисс вывели босую, в грязной рубахе. Небо заволокло черными тучами, и тут он. Дракон. Черная туча упала с небес, сметая стражу, разрывая веревку, подхватывая Тисс когтями прежде, чем петля успела затянуться до конца. Толпа закричала, бросилась врассыпную, но было поздно — огромная крылатая тварь уже взмывала в воздух, унося спасенную. Аирдаль смотрел с балкона и не двинулся с места. Только сжал перила так, что побелели костяшки. — Проклясть, — сказал он тихо. — Проклясть их обоих. Чтобы никто не ушел. Маяк на краю Лиарлии выбрали не случайно. Самое гиблое место, где скалы встречаются с вечным штормом, где ветер воет так, что сводит с ума, где даже чайки не гнездятся — слишком опасно, слишком близко к границе миров. Туда и загнали дракона с его ношей. Сильнейшие маги Эсшая собирались три дня и три ночи. Чертили круги, читали формулы, призывали силы, которым лучше не призываться. Проклятие должно было стать вечным — чтобы ни Тисс, ни дракон не могли покинуть Маяк. Чтобы они остались там навсегда, искупая грех предательства. Когда Тисс очнулась, первое, что она увидела, — глаза дракона. Вертикальные зрачки смотрели с такой тоской, что сердце сжалось. — Где мы? — прошептала она, но голос унес ветер. Маяк. Высокая каменная башня на краю скалы. Вокруг — только море и небо, серые, сливающиеся в бесконечность. И ни одной лодки на горизонте. Ни одного корабля. Ничего. Тисс попыталась встать и замерла. Проклятие вошло в нее, как входит нож — медленно, глубоко, невыносимо. Она чувствовала его каждой клеткой — чужеродное, холодное, вечное. Оно опутывало легкие, сжимало сердце, вплеталось в кровь. Она попробовала шагнуть к краю скалы — и не смогла. Невидимая стена остановила, отбросила назад. Дракон заревел, рванул в небо — и рухнул обратно, будто наткнулся на каменный потолок. Маяк стал их клеткой.

Из хроник Лиарлии

Леди Тисс эя Ведтри, прозванная Предательницей, приговорена к вечному заточению на Маяке Ветров. Ее сообщник, черный дракон, разделит с ней участь. Да останутся они там до скончания времен, искупая грех измены родине. Да не коснется их рука человеческая, да не достигнет их слух молитва, да не увидят они ничего, кроме волн и камня. Проклятие нерушимо. Проклятие вечно. Годы потекли иначе. Тисс перестала считать дни — они слились в бесконечную серую ленту, где рассвет сменялся закатом, а закат — рассветом, и ничего не менялось. Она зажигала маяк каждую ночь. Не потому что хотела — потому что не могла иначе. Проклятие заставляло подниматься по винтовой лестнице, зажигать огонь, проверять, не погас ли. Это был единственный ритуал, единственное занятие в бесконечной пустоте. Дракон лежал у подножия башни, огромный, черный, медленно покрывающийся солью от вечных брызг. Иногда он поднимал голову и смотрел на Тисс. Иногда Тисс спускалась к нему, прижималась к теплой чешуе и плакала. Плакала, пока могли глаза. Потом слезы кончились.

Запись, найденная на стене Маяка

Я здесь уже… не знаю сколько. Год? Десять? Сто? Время сошло с ума, или я сошла с ума. Дракон молчит. Не по-настоящему молчит — он не говорит, но я чувствую его мысли. Он тоже сходит с ума. Мы сходим с ума вместе. Иногда мне кажется, что я вижу корабли. Они подходят близко-близко, почти касаются скал, а потом исчезают. Мираж? Призрак? Или проклятие дразнит меня надеждой? Я больше не знаю, кто я. Тисс эя Ведтри? Предательница? Любовница императора? Шпионка? Или просто женщина, которая хотела быть кем-то, а стала никем? Дракон — единственное, что у меня осталось. Мы — два изгоя, два проклятых, два существа, которым не место среди людей. Иногда мне кажется, что я слышу его голос. Не дракона — его. Фоэльха. Темно-зеленые глаза смотрят на меня из волн, и я тяну руки, я зову, я кричу — но это только ветер. Ветер и соль. Я схожу с ума. Или уже сошла. Маяк стал легендой. Моряки обходили его стороной, шептали молитвы, когда видели вдалеке слабый огонь. Говорили, что там живет Предательница, продавшая душу императору Ро`од, и ее дракон-демон. Говорили, что тот, кто приблизится к Маяку, никогда не вернется. Говорили, что по ночам оттуда слышен женский плач, смешанный с ревом зверя. Никто не проверял. Никто не приближался. Тисс видела корабли — далеко, на горизонте. Они обходили Маяк по широкой дуге, будто боясь заразы. Иногда она махала им, иногда кричала, но голос уносил ветер, а корабли все равно не могли подойти — проклятие держало границу, через которую не переступить ни ей, ни другим. Она стала вечной хранительницей Маяка. Зажигала огонь. Смотрела в море. Ждала. Чего? Смерти? Смерть не приходила. Проклятие давало бессмертие — самое страшное, какое только можно придумать. Бессмертие в клетке, бессмертие в одиночестве, бессмертие без надежды.

Из записей, найденных на Маяке спустя столетия

Меня больше нет. Есть только она — Хранительница Маяка. Предательница. Та, кого забыли, но помнят. Та, кого прокляли, но не убили. Дракон уснул. Он спит уже… долго. Я прихожу к нему, кладу голову на теплую чешую и слушаю, как бьется его сердце. Медленно. Очень медленно. Он уходит в спячку, чтобы не сойти с ума. А я не могу уснуть. Проклятие не дает. Я должна зажигать огонь. Каждую ночь. Всегда. Иногда я думаю о них. О Веллоре, которая наверняка умерла своей смертью в теплой постели. О Тае, который правил и тоже умер. Об Аирдале, который приговорил меня. Они все умерли. А я живу. Вот истинная кара — не смерть, а вечная жизнь в клетке. Не иметь возможности уйти, но и не иметь возможности умереть. Я — Маяк. Маяк — это я. Мы стали одним целым. В народе сложили легенду. О Предательнице, что предала родину ради любви к врагу, и в наказание была заточена на Маяке вместе со своим драконом-демоном. Говорили, что по ночам она зажигает огонь, чтобы заманивать корабли на скалы — мстить людям за свое заточение. Говорили, что ее проклятие передается по наследству, и ни один моряк не рискнет приблизиться. Правду не знал никто. А Тисс все зажигала огонь. Каждую ночь. Вечность за вечностью. И ждала. Того, кто придет. Того, кто освободит. Того, кто вспомнит, что она была не просто предательницей, а женщиной, которую однажды любили. Путь враг. Путь император. Путь тот, чьи темно-зеленые глаза теперь смотрели на нее только из волн. Дракон спал. Маяк горел. Предательница ждала. Вечно.