красные глаза

Тоня ловит улыбку на своем лице и замораживает ее. Не дай даже самой себе понять, что что-то изменилось. Не дай даже самой себе осознать, что улыбка за секунду перестала быть настоящей. Не дай себе отвлечься от музыки в наушниках, не дай себе скосить глаза в сторону двери, не дай себе сообразить, не дай себе… не дай этому отравить тебя. Она прикрывает глаза, щурится и упрямо пытается вслушаться в звуки в наушниках. Что-то очень-очень веселое, даже чересчур энергичное, обычно она такое не слушает, как это попало к ней в плейлист? Наверно, кто-то посоветовал, и она добавила, чтобы оценить. Под ядерно-химическое веселье в ушах она чувствовала, как неозвученные и не принятые эмоции в груди выворачиваются под неестественным углом, словно что-то медленно ломалось в ней, но не так надрывно, не так ярко; это не перелом, это просто вывих. Просто вывих. Тихий щелчок, когда что-то смещается с положенного места, словно неожиданно подвернутая лодыжка. Нельзя называть эмоции. Нельзя принимать их. До последнего стоит делать вид, что ты не замечаешь монстра в комнате, и тогда монстр тебя не съест. Не видишь ты – не видят тебя. Она прибавляет звук, хватает первую попавшуюся книжку с комода, особо не вглядываясь – рисовать в таком состоянии явно не стоит, результат не обрадует – пытается вчитаться. Упрямо и насильственно стремится впихнуть в себя буквы, до рези в глазах вглядываясь в отпечатанные символы на уютно-желтоватой обычно, но раздражающе-грязной сейчас бумаге. Смысл ускользает раньше, чем долетает до головы, но она пытается снова и снова. Все равно что пытаться удержать растекающуюся жижу руками, сжимая ее в клетку из пальцев. Обречено на провал. Перечитывая одну и ту же строчку снова и снова и пытаясь не думать ни о чем больше, она боковым взглядом цепляется за что-то. Мозг цепляется за отголосок мысли; как хорошо, что Оли нет дома. Как хорошо, что Оля у подруги, она не слышит этого, Тоня не знает, как пыталась бы отвлечь ее от этого снова, что можно было бы выдумать, чтобы успокоить сестру, что она могла бы сама сделать в этом растекающемся, неправильно вывернутым состоянии? Что она могла бы сделать на этот раз, не выдав, что ей самой тоже – страшно, больно, плохо до выжимающейся из глаз жалкой влаги? В горле сжимается воздух, грудная клетка замирает, из рук почти воочию испаряется тепло. Отупевший мозг, которому запрещено думать, запрещено формировать мысли в слова, сканирует окружение без мыслей; она смотрит на предметы своей комнаты, и с каждой секундой ее связь с этим местом и с вещами истончается, теряется, ускользает. Она вновь и вновь бездумно скользит глазами туда-сюда, ощущая себя все дальше и дальше отсюда. Звуки из соседней комнаты становятся громче. Музыку прибавлять уже просто некуда. Она слышит стук; что-то громко полетело на пол. Она жмурит глаза, отворачивается от прилегающей стены, коротко царапает ладонь подстриженными ногтями. Хорошо, что Оли нет дома. Хорошо, что Оли нет дома. Хорошо, что.. Щеки обжигает горячей солью, и она поджимает ноги к себе, скручиваясь на стуле в тугой жалкий комок. Оли нет дома, нет нужды притворяться сильной старшей сестрой. Нет нужды сглатывать непрожеванные чувства, нет нужды запирать эмоции, не разглядывая. Нет нужды в вмерзшей в лицо улыбке, нет нужды пытаться оглушенным мозгом что-то выдумать, чтобы помочь, чтобы поддержать диалог. Хорошо, что Оли нет дома. Она сжимает плечи пальцами остервенело, почти грубо; ни единый всхлип не соскальзывает с губ, она вдавливает их в себя, топя в ледяной глубине между ребрами. Лишь коротко вздрагивает, сопит, сжимается. Как же она хочет просто исчезнуть. Уйти из этого дома, прекратить слышать эти крики, заткнуть их чем-то, перекрыть, уничтожить. Но это невозможно; родители не успокоятся, пока не «решат» свой спор, и даже после этого в воздухе по всему дому будет это липкое, тяжелое ощущение, словно ты дышишь холодной слизью вместо кислорода. Даже стены ощущаются отравленными. Поэтому про ссору невозможно не узнать, даже если ты ее не видел. Как только ты сделаешь первый шаг в прихожую, мерзкий мерзлый воздух лизнет щеки и отравит легкие, поселив в душе желание сделать два шага назад. Даже тайга, полная тьмы, холода и диких зверей, полная непонятной тоски, мрачного зова и предупреждения – даже она в такие дни кажется куда привлекательнее этого маленького милого домика, полного мягких ковров, звонких тарелок, развешанных по стенам рисунков мягким карандашом. Было бы так замечательно просто не находится тут. Стоило, пожалуй, уйти вместе с Олей, но откуда же она могла знать? И как она могла бы пойти? Напросится с сестрой к ее подруге, чтобы развлекать двух маленьких девочек? Или же ей стоило попросится в гости к Полине? Она прекрасно знала, что ни один из этих вариантов не был реален; Оля хотела провести время с подругой, а не с сестрой, а у Полины сегодня допоздна скрипка. Но было так хорошо представлять, что вместо скользящего по коже леденящего ощущения и неправильно-веселой зацикленной песни в наушниках она могла бы кутаться в Полинин плед и есть ее печенье, играя с обоими Морозовыми в карты и веселясь от души; могла бы щекотать сестру в стенах чужого, другого дома, и рисовать девочкам котят, динозавров или лошадей. Кого бы они не попросили. Неважно. Было бы хорошо где угодно. Только не тут. Только не сейчас. От невозможности убрать себя из окружения ей хочется убрать отголоски окружения из себя; она еще сильнее жмурит глаза и пытается дышать размереннее, мысленно отрезая себя от всего вокруг и замыкая себя в себе самой. Оли дома нет, и отвлечься от этого самостоятельно и прекратить она не может. Но она постарается. Правда постарается. Счет на вдохи, прячет голову в гнезде рук, счет на выдохи. Ничто из этого не имеет значения, счет на вдохи, это не важно, это все пройдет, надо только успокоится и перетерпеть, счет на выдохи… Она слышит скрип открывающейся двери. Дыхание замирает на неоконченном выдохе, словно наполовину занесенная над ступенькой нога. Она сглатывает, не разжимая грудную клетку. Словно ошпаренная, спускает ноги со стула резко, отработано, почти не нервно распускает волосы из хвоста и занавешивает ими покрасневшее лицо, стирает с лица дорожки уже на последних секундах – теперь открывается дверь уже в ее комнату. Лицо Тони стекленеет, но она вынимает наушники из ушей не своими пальцами и поворачивается ко входу в комнату. К отцу. В ней нет страха. Она не боится отца. Она просто его ненавидит в такие моменты. Ни больше, ни меньше. Было бы чего боятся – он никогда не бил ее, никогда не представлял собой опасность, никогда не выгонял из дома или.. что-то подобное. Только душил собой и своими разговорами. Только заставлял грудную клетку клокотать. Лицо у него красное. Брови нахмурены. Глаза слегка расплывчатые, неустойчивые. Быстрый анализ за секунду, и она опускает взгляд – не хочет его видеть. Этот слегка пьяный и не-слегка злой вид и так выжжен на подкорке ее сознания, впечатан в обратную сторону век, выгравирован в ее душе. И еще, пожалуй, не стоит показывать свое лицо. Если он увидит, что она плакала, ситуация станет только хуже. Тем больше будет криков и тем больше будет этой раздражающей душноты в горле. Вот бы вместо Оли дома не было Тони. События и слова вспышками мигают в голове рваными кусками фотопленки, пока Тоня глубже и глубже пихает свои эмоции. Глубже и глубже пихает себя саму. Она замирает, как напуганный заяц, и все что она может – смотреть остекленевшими глазами. Она не знает, что делать. Она ничего не может сделать. Поэтому все, что ей остается, это запираться в себе самой в попытках уйти, из-за невозможности уйти вживую. В груди сжатый горячий воздух без кислорода. Душно, жарко, но ладони надо держать расправленными, не сжимая в кулаки. Голову надо держать опущенной, чтобы случайный проблеск эмоций не был уловлен чужим взглядом. Взгляд надо увести в одну точку, делая вид, что слушаешь, чтобы раздраженный сощур не просочился на лицо. Терпи. Тоня старается не сжимать зубы до состояния крошки, не сжимать их вообще, ведь нельзя показывать злость; Тоня старается очистить голову и отупеть, притворится рыбой-каплей. Тоня старается терпеть. И поэтому терпеть где-либо, кроме дома, нет никаких сил. Да и необходимости тоже. Но в доме, в ее милом, любимом доме, она ощущала себя как загнанное животное. Словно створки капкана или не разжимаются челюсти – дом был один в один как клетка. Выйти невозможно, а попытка будет стоить дорого, ведь тогда само пребывание окажется еще болезненнее. Хотя казалось бы, куда больше. В какой угол не попробуешь приткнуться, нет ни комфорта, ни покоя. Эмоции тлеющими углями жалят, как только остаешься в подобии спокойствия. В Олиной комнате на плечах груз ответственности старшей сестры, у себя же одни только тонкие стены и сжимающее вокруг беспокойство, ощущение неправильности пространства вокруг, отрешение, беспокойное одиночество. В ванной – неудобные попытки свернуться в клубок на полу, упирающиеся в бока стены, краны, шторки, поминутные пинки в дверь и гавкающие «просьбы» выйти. На кухне – давящее отсутствие обыкновенного умиротворения, как когда вынимают из картины главную деталь композиции. Отсутствие кричит. Врезается в сознание. Кружка с дырявым донышком. Комната родителей? Ха. Даже думать бесполезно. Каждый угол дома кажется давящим, неудобным, побуждает вывернуться из своей кожи от всепоглощающего дискомфорта, каждая стена лишь усиливает желание сбежать. Но створки капкана сжаты крепко — никуда не деться, не спрятаться. Терпи, атаманом будешь. Терпи, ведь другого выхода нет. Терпи, ведь кто-то должен помогать Оле. Терпи, ведь это ничего не значит, у многих куда хуже. Терпи. Терпи. – Ты слушаешь? – недовольный, раздраженный тон. Тоня кивает, не поднимая головы. Терпит. – Ты должна лучше за ней следить, она совсем не слушается! Ты же старшая сестра, так помоги. “А ты на что?”. Кивает, терпит. – Совсем уже от рук отбились.. Сколько не пытаешься дать совет, все мимо ушей.. Она мажет невнимательным взглядом по дверному проему. Раньше в такие ситуации мама приходила, упирала руки в бока, сверлила отца не остывшем еще пламенем глаз. Перетягивала чужое невнятное, душное, злобное на себя. Ограждала дочь от чужих уколов. Отец продолжает что-то говорить, она слушает вполуха, тратя все силы концентрации на то, чтобы следить за своим лицом. – Вся в мать.. Раньше мама была сильной. Раньше мама больше старалась как-то отвлечь девочек, перетянуть на себя все плохое и оставить им все хорошее. Оставить им ощущение целостности. Но потом ничего не менялось, а она терпела, и в итоге перетерпела себя в крошки себя прежней. Тоня искренне хотела бы помочь ей, но.. Она не могла помочь даже себе самой. Тоня не боялась монстров. Она не боялась темноты, не боялась скрипов по ночам, не боялась даже леса, не боялась ночи. Ее не пугали страшные истории, заговоры, особо не пугали чужие смерти. Она боялась лишь сгущенного воздуха в доме. Она боялась, что она не справится, не отвлечет; что ее не окажется рядом, когда будет нужна. Она боялась, что устанет терпеть этот дом так же, как устала мама. Она боялась увидеть в глазах Оли страх, слезы, увидеть то стекло, что иногда замечала в своих. Она боялась ощущения, когда хлопаешь по карманам, но не чувствуешь таблетки. Роешься по ящикам, но не находишь заветный блистер. Она боялась, что станет такой же нестабильной, как отец. Она боялась, что очередной ее срыв в этот раз будет направлен на сестру. Она разучилась боятся за себя, но вот за сестру было страшно до тянущего, надрывного ощущения в груди, словно смотришь на огромную открытую рану, и тебя по рукам и ногам сковывает ужасом вперемешку с отвращением. – Слушай, когда с тобой отец разговаривает! Тоня поднимает красные глаза на чужое красное лицо. Она делает длинный выдох, выжимая весь кислород из легких почти до боли, ведь сжать руки или зубы она неспособна. Вот бы этого дома не было.