Последний враг

Доктор наш помре. Хороший был доктор, правда я его толком не знал, но да это его только красит. Жил он жил и помер. Человек он был хороший. Очень даже. Мужчина такой добрый-добрый.  А по правде говоря, какой он? Не знаю, сразу говорю. Он приличным был — не пил водки, с женщинами не общался, сидел читал у себя книжки без картинок. Ходил в церковь, пост держал, во всяком случае, никто не видел, чтоб он свининку скушал до пасхи. Я иногда думаю, что жаль, что вот по желудку человека не определишь, что и когда он ел, мне кажется людям иным это было бы полезно. Умер он как-то странно и неясно от чего. Падучая вроде у него была или в таком разе, а с ней люди долго слишком не живут. Ну вот он и на нож горлом напоролся.  Похоронили его быстро и люди плакали. С тех пор прошло лет семь и как-то никому не было дело до этого. Пока однажды наш местный поп, отец Иона сказал где кому, что ему дескать было видение, в котором наш доктор являл ему икону Божьей Матери, кормилицы нашей, преподобной, всесвятительницы, все защитницы и прочая. И, дескать, померший показывал ему левой рукой на овраг за засекой, куда обычно скидывали сор всякий. Поп взял с собой могильщика нашего рыжего да дурного и раз-раз да и достал из оврага икону. И вправду Божья матерь.  Ну сразу заговорили, что такое неспроста. Житель деревни, притом нестарый, но страдающий от сильных болей в зубах, пошел на могилку доктора, набрал землицы оттуда размешал с водой и выпил. Боль как отрезало. Еще одна женщина, никак не могла разродится, пришла на могилу, приложилась губами и лбом к камню и родила. Мужчина сорока лет сорвал себе что на работе, три дня лежал в лежку, из последних сил пошел к могиле, лег наземь около нее, а встал здоровым. А дальше уже неясно, что первее: поп Иона подсуетился или и суетится было не надо, но доктора стали считать святым. Апогея достигло, когда свиснув местного могильщика, того же рыжего парня, что при любом процессе занимал позицию созерцательную, Иона пошел на кладбище в глубоких сумерках, выкопал доктора и объявил их нетленными и приказал в церковь перенести как мощи. А люди как люди начали молится, ходить, прикладываться, а какой то местный даже взялся денег собирать на икону новоявленного святого, но что-то не заладилось и он уехал. То ли с деньгами, то ли без.  Тут уже слух об том пошел по всей Руси Великой и дошел до моей комиссии, в коей я трудился, и вот меня послали туда, в землю эту, не столько за мои явные достоинства в службе, сколько за мои не столь очевидные недостатки. Я сам происходил из этих мест и попа Иону знал еще в миру, хотя и не в лицо.  Мне поручено было разобраться в этом местночтимом культе. И с ним. И вот на всех ветрах, на всех конях поехал я и к двудесятому марту уже был там. А что делать?  Ко второму дню опросов да розысков понятно стало, что люди тут и вправду веруют в святого Георигия Миликийского — деревня называлась наша Милики— и главное, все находят в жизни почившего доктора знаки, что он и взаправду был святой.  Во-первых, все говорят в голос и единогласно, что Георгий Миликийский, при жизни Георгий Григорьевич Добролюбов никогда не имел связей с женщинами, хотя был недурен собой, водились у него деньги и по характеру был не затворник. Тут я бы сказал, что был он черен, как арап, даром, что русский, но шерстистость имел на теле такую, что иная женщина подумает, а не запутаются ли они в таких дремах.  Во-вторых, никто никогда не видел, чтобы он колбас или мяса в постные дни кушал. Хотя насчет молока и хлеба я не получил ответа четкого.  В-третих, он приходил в видениях многим людям, но природу видений я не понял, но описывали это как благостное, благое, богоугодное, блаженное. Слово «бесподобное» не говорили.  В-четвертых, мощи лечили. Самих случаев излечения я насчитал около семи и не буду их расписывать здесь за однотипностью — три из них приведены мной в самом начале, три же касались того, что была сильная боль в голове, груди, спине и придя к мощам и поцеловав саркофаг и помолившись святому Георигию Миликийскому, человек излечивался. Один случай был о мужчине лет 30 по имени Георгий, который в своего тезку не верил и заявил о том перед всеми, и с того момента расшиб его удар и не мог он ходить. Имя его было Георгий а не Илья, поэтому пролежал он недолго, но из сил последних дополз до церкви, помолился и поцеловал раку, дошел до дома и умер. Но, говорят, во сне.  А в-пятых, Отец Иона уверял, что за десять лет мощи не истлели и был Георигий Добролюбов в гробу как живой.  — Коль так, отче, то покажите вы мне их и я поеду с миром и всем там расскажу, какие чудеса тут у вас делаются. И сразу мы вас беспокоить перестанем.  И что тут было! Как можно, как вы смеете, да разве почитаем мы православные состояние тела, а не мощи сами! Да разве важно это? Разве мало вам чудес, явленных святым Георгием и мало людей, что спас он? А разве сама жизнь этого человека, претерпевшего многие страдания и многие лишения, и исполненная блаженного боголюбия, не доказательство?  И тому подобное, и так далее и далее, и все в таком духе.  —Батюшка, а как я скажу, что у вас ящик закрытый и вы ему кланяетесь, то ведь и не понять могут. И прислать людей, что беседы вести не будут. А так увижу признаки нетления тела и поеду восвояси.  Поп Иона вдруг нахмурился и сказал тихо тихо, но чтоб я слышал:  —Смотри, чтоб после моего слова уже у тебя признаки гниения не нашли и рука твоя не почернела. Архимандрит тоже нашу церковку не обижает и за нами пригляд держит.  Эвона как! Анафемой мне грозит. У нас верили, что если человек грешник и слуга сатаны, а равно если отлучен, то труп его смердит и разлагается а левая рука, рука дьявола, чернеет. Ну когда не дают мне добром, то я возьму все равно хоть силой. На кладбище еще свежа была яма, где лежал гроб усопшего, еще смяты были лютики и вьюнки комьями земли после раскопания. И еще никто не лег туда. Видать, почившего Георгия неверующего похоронили в другом месте. И могильщик рыжий тут как тут.  —А правда, что ты, добрый человек, святого выкапывал?  Еще до того, как он рот открыл, я понял, что Бог есть, иначе как этот человек появился на свет. Был он не великого роста, а я бы сказал, что мужичок с кулачок, притом кулачок такой, детский костлявый. И чистенький. Ни земли, ни грязи, одежка как новая ненадеванная, а стоит он всегда будто что подпирает — самому лень стоять.  Я спросил, как его звать, он оглянулся, взглядом презрительным меня окинул и сказал сквозь усы:  —Корнелием. Германовичем.  И продолжил на мир смотреть. Подбоченясь.  И на мир смотрю. А вокруг — низина, овраги, проталины и грязь, грязь, грязь, а глаза слепит. Весна потому что. Странно мне было, что в таком местечке, не скажи грубо, а свой могильщик есть. Притом парень-то не старый, а вполне молодой. Неужто у них народа так много мрет, что аж работа есть ему, чтоб маслом кашу сдобрить? Щеки то аж блестят, сам небольшой, но щеки то!  А сказали мне еще, что лентяй он жуткий и что в любой работе он всегда так стоит, чтоб не стоять, и так работает, чтоб не работать. —Слушай, человек хороший, а что же доктор святой у вас?  —Раз говорят, то святой.  Не обернулся.  — А сам-то как считаешь?  Он повернул так голову, воздух понюхал шнобелем и говорит:  — Так не моего ума дело. Умные люди говорят, что нетленный он.  — Так святой, значит?  Молчит. На меня смотрит. Слышит, а не отвечает. Ну я такое терпеть не люблю, сразу скажу.  — А вот как тебе денег заработать, хотелось бы?  Он не слишком оживился и в сторону посмотрел, будто шею разминает.  —А кто ж не хочет.  Сново молчание. Ну думаю, артист. И я его аккуратненько так за ушко прихватываю и на себя тяну. Ухо у него чистое даже непривычно и он сразу вырваться, но я скорее оторву, чем отпущу. Такой я человек. —Ты Корнелий Германович, тень на плетень наводить мастак, но я ж с тобой по-людски говорю. Будь ласков, поворотись-ка ко мне и в глаза мне посмотри.  Он руку мою с уха скидывает и глаза на меня поднял. Глаза у него голубые-голубые, как у пьяного.  —Ты доктора копал?  —А кто ж окромя. Я.  —Так что ж и правду семь лет в земле пролежал, а как живой?  Посмотрел он на меня, посмотрел, прикинул что-то в своей башке дурной и говорит:  —Живой не живой, это мне неизвестно, но пока вытаскивали гроб лошади хребет сломал. Такой тяжелый. А что внутри там, я не знаю. Поп заглянул и увидел, а мне и не досталось.  Он что-то силился во мне разглядеть и явно приценивался, что и за сколько мне можно сказать. И воздух все носом своим тянул.  —А сам как думаешь?  —А что думать, помер доктор давным давно, и уж не я его хоронил. Может, взаправду был святой. Только уж не слишком он говел. И до церквы ходил конечно, но… левой рукой крестился.  Не врет ли? Видит-видит шельма, что мне нужно и что хоцца и подлаживается.  — А что конечно? Разные же святые у церкви нашей бывают, некоторые даже баб побивают. Беса видят. Может доктор ваш занят был бесогонством, вот в церкву и не ходил лишний раз? Знаешь ди ты, что Василия Блаженного, чаще видели в шинке, чем в храме, потому что в шинке бесов много и их гонять надо, а в храме и без него молитв с избытком? Людей-то он лечит?  Усмехнулся, зубы у него острые плотные, передние клыки чуть выдающиеся как у крысы.  —Лечит, зачем врать. А кому и умереть помогает.   Он снова замолчал, потирая ухо и осматривая меня, чуть щуря глаз. Нос у него, конечно, не нос а прям история, так и хочется его между пальцев зажать и провести так пару шагов. Мне все это надоело, я дал ему денег и он вернулся с хмелем и какой закуской и сели мы поодаль.  К выпивке он не сильно был охоч, но ел за троих и не скажешь, что в таком теле едоков-червяков столько. Разрумянился он, повеселел и черты стали мягкие такие, что смотрю и любуюсь, будто брат мне. Я тоже пригубил.  —А у них что есть из доказательств святости? Только то что не гниет. Этого никто толком не видел, так еще и не доказательство это.  —А что же доказательство?  —Да я почем знаю. Только много, кто не тлеет, не только святые. А совсем и наоборот. Особливо левши. Могильщики народ не столь суеверный, а знающий — от некотрых таких заблуждений ему прямой доход. Когда  неурожай или падеж или зима холодная, а лето без солнца или болезнь или ребенок у кого умер, то часто люди решают, что всему виной человек, что недавно умер и из могилы сосет жизнь живых. Могильщику поручают его выкопать, а затем и голову отрубить или сжечь, если он слишком хорошо сохранился. А если выкапывать, то рано или поздно кто-то да будет в гробу как живой. А насчет левшей… так то известно, что они когда крестятся своей неверной рукой, то сатану славят.  —Так чудеса же.  —Не скажите, Федор Михайлович,- он улыбнулся и наклонился ко мне так, что я ощутил запальчивый жар дыхания,- все знают, кого вылечил, но ведь кого-то и наоборот.  —Да что ж поделать, это у всех святых бывает,- я даже расстроился, что не скажет он мне чего дельного.  —Нет, нет. Не все святые по молитве выкидыш девушке немой устраивают. Не все святые с ума сводят.  Я молчал ожидая, что он продолжит, но он умолк и все смотрела куда-то за мое плечо.  —А что за… это самое… Он опасливо посмотрел на меня, но сошелся на том, что можно и налив себе, начал торопливо говорить:  —Рядом с доктором женщина жила. Татарка вроде, немая. Так вот она, когда стали уже думать, что чудеса доктор творит, но еще выкапывать его не прикопали, стала к нему на могилку ходить и что искать. А потом вообще, веришь нет, на лошади приехала и лошадь стала вокруг могил водить. Она сама из степи, скакать может, все может, а тут лошадь, как волчок, перед его могилой на дыбы встает и пятится. Она и начала меня  крестить левой рукой. Как доктор научил, так она и запомнила. Ну я кричать, чтоб она дура не смела такое надо мной творить. Она испугалась, ушла. А через недели две умерла в родах.  Меня эта история смутила по двум причинам. Все знают, что лошадь не может переступить через могилу живого мертвеца. Но чтоб было, наверняка лошадью должна управляться существом, что ни на есть не лишенным девства. А как же она родила?  Корнелий Германович снова выпил и буркнул:  —И не будет святой приходить во снах.  —Разве это они не делают?  —Они в видениях приходят. То другое. И ведь никто его толком про жизни не помнит. Каким он был. Если доктор, то всегда загодя считается, что человек добрый. А вот если он такой добрый, что ж он умер, до трех десятков не добравшись?  —Призвал Господь…  Он посмотрел на меня не мигая и тихо тихо спросил одними губами:  —Вы-то сами в Бога не веруете? Вопрос был почти ласковым почти нежным, как ребенка спрашивает мать.  —Верю. А как в него не верить? Чем дольше живешь, тем больше видишь, что все вокруг Он.  —А. Так-то конечно.  На том и порешили. Ночью пошли мы в церковь. Корнелий Германович, я подозревал и без денег бы пошел, но деньги сказал, чтоб ему заплатили после. Вот парень, сам явно уверен, что найдем мы там кирипичи да каменюки, а все равно боится — вдруг там святой лежит и он денег за разорение получит. Но да ладно. Вот его практический ум столько мучился от любопытства, но не мог позволить себе удовлетворить его раньше времени. Немецкого в нем было токмо эта вот мода за крупицу усилий выгоду прямую иметь.  В темноте каждое наше движение казалось и громким слишком, и значительным слишком, и я все чувствовал желание снять с головы убор. Но не стал. Снимешь — не найдешь потом. Корнелий-то Германович не смутился, сразу прошел за лавку зашел, свечу зажег и монеткой звякнул. И одиноко-одиноко этот звяк разошелся в пустой церкви. Света было едва ли от свечки, и пришлось зажечь лампады и башка его стала лоскутной и огненной, как расплавленная медь, и все вокруг стало как расплавленная медь.  Он деловито снял с ящика убрание и стал торопливо шарить по нему, пока не наткнулся на замок. Замок был, но заперто не было. Хотя зачем запирать мертвое тело? Особливо святого? Разве кто хочет украсть его? И мне живо представилось, как все эти добрые люди приходят сюда ночью и отрезают себе немного тела. Чтобы не болеть. Но да глупости.  Корнелий знаком показал мне подойти, и вдвоем нам удалось поддеть крышку. Свет толком не падал на то внутри и мне пришлось сорвать с места лампаду и поднести ее к предполагаемой голове.  В ящике лежали не то что не кости, не то гниющий труп, но тело даже не начало разлагаться. Мертвец, умерший семь лет назад был все таким же кудрявым чернявым, и ногти его были все также аккуратно подпилены, как тогда, что я видел его в последний раз. Возможно, это все свет, но бог мой, он был румян, как в первый день творения, и казался спящим.  Я не выдержал и дотронулся до его руки. Ледяной, но не окоченевший, и пальцы его все также гнулись, как, вероятно, про жизни, когда он пальчиками этими клистерную трубку кому ставил. И в каждом из них сила.  Я не чувствовал страха, хотя страх бы мне подсказал, что делать. Мой спутник в оцепенении и легком наваждении провел по шейному атласному платку мертвого и под туго замотанным куском ткани оказалась старая уже засохшая и зарубцевавшеяся рана, как он ножа. Выходили мы почти чинно: я поспешал уехать. Что-то я все таки напишу — не впервой мне такие донесения писать. А Корнелий Германович посмотрел -посмотрел на меня и сказал:  —А возьмите меня. Я вам пригожусь. В вашей работе я человек полезный.  А я посмотрел-посмотрел на него, да и взял.  На том и порешили.  И все не оставляла меня мысль, что ведь рана то была какова — справа налево, аккуратная, так случайный тать не сделает. Сам он, леворукий, это сделал. А я знаете, многого не знаю, но вот самоубийцы святыми не становятся и молится на них, то… а все-таки не мне судить.  Добрались мы до первопрестола, рассказал я свои изыскания, отправили людей крепколобых да смутных, да только, когда они приехали, оказалось что вся деревня от холеры полегла. И поп Иона.  И вспомнил я еще одну историю про Василия Блаженого — как-то украл он икону Николая Угодника из храма и на части разрубил топором, а обломки в грязь кинул. Народ ясное дело, хотел его удавить, а кто-то взял, да стал обомочки обмывать. А там под изображением святого сам Сатана намалеван. И выходит, что люди наши молились святому, а молитва шла … Но да ладно.