Она всегда с нами дома

      После того субботнего концерта всё изменилось. Мидори до сих пор не могла поверить, что это произошло на самом деле. Она стояла за сценой и слушала, как Адо поет в полуметре от неё. Не на экране телефона, не в наушниках, а живьём, так близко, что можно было разглядеть капли пота на виске и то, как дрожат ресницы во время особо высоких нот.       После концерта Адо нашла её в толпе за кулисами, схватила за руку и потащила в гримёрку. — Посиди со мной, — попросила она, падая на диван. — Пять минут. А потом меня утащат на банкет, и я снова буду улыбаться нужным людям.       Она выглядела выжатой досуха. Глаза пустые, плечи опущены. Но когда смотрела на Мидори, в этом взгляде появлялось что-то тёплое.       С того вечера они начали видеться чаще.       Сначала это были короткие встречи в кафе — Адо забегала между делами, пила кофе, иногда молчала, иногда болтала ни о чём. Потом появились сообщения в Line. Сначала редкие, потом каждый день. Адо могла написать в три ночи: «Не спишь?» — и Мидори, которая всегда спала, мгновенно просыпалась и отвечала: «Не сплю».       Они гуляли по ночному Токио, когда у Адо выдавался свободный вечер. Забирались в какие-то закоулки, где их точно никто не мог узнать. Ели странную уличную еду, фоткали котов, прячущихся под машинами, просто бродили и молчали.       Мидори узнавала её.       Адо ненавидела громкие места, хотя на сцене казалось, что она живёт в этом шуме. Она могла часами рассматривать одну витрину, если ей нравилась композиция. Она никогда не слушала свою музыку в свободное время. Она любила дождь и ненавидела, когда кто-то трогает её вещи без спроса.       А ещё Адо была не такой весёлой, как казалось сначала.       Это открытие пришло не сразу. Первые недели их общения Мидори видела ту Адо, которую показывали в интервью — остроумную, живую, немного сумасшедшую. Но чем ближе они становились, тем чаще проскальзывало что-то другое.       В тот вечер они сидели на крыше какого-то заброшенного здания, куда Адо знала лаз. Токио светился внизу тысячами огней. Было холодно, они пили горячий кофе из термоса, который Мидори принесла с собой. — Знаешь, — вдруг сказала Адо, не глядя на неё, — иногда мне кажется, что я ненастоящая. — В смысле? — не поняла Мидори. — Ну, есть я, которая поёт на сцене. Которая улыбается, шутит, раздаёт автографы. А есть я, которая здесь, с тобой. И я не знаю, которая из них настоящая. — Она помолчала. — Иногда мне кажется, что настоящая — никакая.       Мидори не знала, что ответить. Она смотрела на профиль Адо, подсвеченный неоном снизу, и видела, как напряжена её челюсть. — Ты настоящая, — сказала она наконец. — Я же тебя вижу.       Адо повернулась к ней. В глазах блестело что-то, чего Мидори раньше не замечала. То ли слёзы, то ли холодный свет. — А если та, которую ты видишь, — это просто ещё одна маска? Если я вообще не умею быть настоящей? — Умеешь, — упрямо сказала Мидори. — Вот сейчас. Ты сейчас настоящая.       Адо долго смотрела на неё. Потом отвела взгляд и усмехнулась — но усмешка вышла невесёлой. — Ты слишком добрая, Имано Мидори. Это опасно.       Чем дальше, тем чаще Адо позволяла себе быть «ненастоящей» рядом с Мидори. Иногда она замолкала посреди разговора и просто смотрела в одну точку. Мидори научилась не дёргать её в такие моменты — просто сидеть рядом и ждать. Через пять, десять, пятнадцать минут Адо возвращалась, моргала, будто просыпалась, и говорила: «Прости. Задумалась».       Однажды она призналась, что не спит ночами. Что лежит и смотрит в потолок, пока небо не начинает светлеть. — Мысли, — сказала она. — Они как поезда. Приходят, уходят, гремят. Иногда хочется, чтобы все эти поезда сошли с рельсов.       Мидори слушала и чувствовала, как внутри разрастается что-то странное. Ей хотелось обнять Адо. Защитить. Сказать, что всё будет хорошо. Но она не знала, будет ли.       А потом Адо сказала то, что Мидори запомнила навсегда.       Они сидели в кафе уже под закрытие — дедуля заверил, что помощь ему не нужна, и возился с посудой на кухне. Адо пила айс-кофе, хотя на улице был ноябрь и дул холодный ветер. — Ты знаешь, почему я люблю Мику? — вдруг спросила она.       Мидори замерла. За эти недели она заметила, что Адо часто говорит о Мику. У неё был брелок с Мику на рюкзаке. Обои на телефоне — Мику. Иногда, когда они сидели в кафе, Адо ставила телефон на стол экраном к себе и поглядывала на него с какой-то странной нежностью. Мидори думала — просто фанатка. Но сейчас что-то в голосе Адо заставило её насторожиться. — Почему? — осторожно спросила она. — Потому что она не предаст, — Адо говорила спокойно, будто о погоде. — Она всегда будет такой, какой я её хочу видеть. Она не устанет от меня. Не умрёт.       Мидори похолодела. — Адо… — Я знаю, это звучит безумно, — Адо улыбнулась, но улыбка не касалась глаз. –Я люблю голограмму. Виртуальную певицу. Нормальные люди любят живых. — Ты нормальная, — сказала Мидори, хотя голос предательски дрогнул. — Нет, — Адо посмотрела на неё в упор. И в этом взгляде было что-то такое, от чего Мидори захотелось отвести глаза. — Я не нормальная, Мидори. Я просто очень хорошо умею притворяться.       Они долго молчали. Дедуля гремел посудой на кухне, не подозревая, какой разговор идёт в его кафе. — Ты не боишься меня? — тихо спросила Адо.       Мидори подняла глаза. Сердце колотилось где-то в горле. Она должна была бояться. Наверное. Но вместо страха она чувствовала что-то другое. Жалость? Нет. Тепло? Тоже нет.       Она чувствовала, что хочет быть рядом. Несмотря ни на что. Или именно поэтому. — Нет, — сказала она.– Не боюсь.       Адо долго смотрела на неё. Потом отвела взгляд и тихо сказала: — Зря.       В ту ночь Мидори не могла уснуть.       Она лежала в своей маленькой квартире, смотрела в потолок и прокручивала в голове каждое слово, каждую интонацию. Адо была другой. Не той, кого Мидори представляла, слушая её песни. Она была сложнее. Темнее. Страшнее.       И Мидори вдруг поняла, что это не отталкивает её.       Наоборот.       Она вспоминала, как Адо смотрела на неё в тот момент, когда говорила о Мику. Как в этом взгляде было что-то беззащитное, почти детское. Как она ждала, что Мидори сейчас встанет и уйдет.       А Мидори не ушла. — Боже, — прошептала она в темноту.– Кажется, я влипла.       Потому что то, что она чувствовала, уже нельзя было назвать просто дружбой. Это было что-то большее. Что-то, от чего сжималось сердце и холодели пальцы.       Она влюблялась в Адо.       В настоящую Адо. Со всеми её трещинами, тенями и голограммой, которую она любила больше, чем живых людей.       И это было страшно.