Засыпай, мой храбрый гризли

— Барти... Барти сонно раскрыл веки, и зрение оставалось слегка мутным от недостатка сна в последнее время. Он шумно выдохнул, не понимая, почему вновь проснулся посреди ночи, когда спать лёг, дай боже, пару часов назад. — Барти... По коже пробежался табун крупных мурашек, а короткие волосы встали дыбом по всему телу — будто что-то приятное, и одновременно с этим, слишком пугающее для кого-то более нормального, чем Барти, смогло вызвать такую бурную реакцию. — Барти... Голос раздавался почти невесомо, как трепетный порыв ветра, и вместе с этим безумно нежно. Он окутывал тёплой и сладкой негой, отчего сонливость неожиданно приятно накатывала обратно, затуманивая не только зрение, но и вечно напряжённый разум, что трещал по швам, и каждый день грозился разорваться в клочья. Барти не хотел засыпать сейчас — потому что она была рядом, она пришла к нему, согревая не только продрогшее тело, но и замёрзшую от боли душу. — Барти... Кровать скрипнула, когда Барти отодвинулся совсем впритык спиной к стене, лишь бы Баска легла рядом, прикоснулась к нему и смотрела прямо ему в глаза, не разрывая зрительного контакта. — Барти... Согретое телом место на кровати становилось прохладным, и мужчина был готов поклясться — эта прохлада была самой желанной в его нынешней жизни, когда абсолютно всё пошло под откос ещё в тот момент, где он остался невероятно одиноким и по-настоящему разбитым. Он приоткрыл веки, что слипались от вечной усталости, и упрямо вглядывался туда, где было прохладно. — Баска, — голос его охрип от того, что он почти не разговаривал нормально на протяжении долгого времени, лишь произносил защитные чары на очередную временную квартиру, выкрикивал проклятия, когда бежал от преследований мракоборцев. — Это ты? Он протянул с надеждой, которая никогда раньше ему не была свойственна. С появлением Баски в его угрюмой, безумной, хоть и изначально амбициозной жизни и судьбе — он научился верить, надеяться на будущее. И с потерей его Баски — он мог лишь надеяться, что она снова придёт к нему, позовёт по имени, назовёт так издевательски интимно своим гризли. — Это я, Барти, — холод приблизился к нему, и на душе становилось легче, словно тонны груза на плечах постепенно спадали в пропасть. — И ты всё ещё со мной. — Да, — он слабо улыбнулся, прикрыв глаза, когда почувствовал невесомое, но до боли родное прикосновение ладони к своей щеке, — не могу иначе, льдинка. Холодные пальцы, едва ощутимые физически, поглаживали его лицо; большой палец трепетно касался крылышка носа, переходил к обветренным губам, проводя по ним мягкой подушечкой, оставляя после себя лёгкое ощущение покалывания от холода. Словно успокаивающим движением, пальцы тут же зарывались в его отросшие, лохматые от недавнего сна волосы, перебирая пряди, поглаживая массирующими движениями кожу головы на виске. — Ты не уйдёшь? — он поддался чуть ближе, открыто подставляя себя для прикосновений. — Если только отпустишь, — Баска тихо фыркнула, — ты ведь это знаешь, гризли. Барти раскрыл веки, улыбаясь шире, когда смог увидеть её. Баска лежала рядом, почти настоящая, и такая, какой она осталась навсегда. Её синие волосы были такими же растрёпанными и распущенными, мягко опускаясь на одно плечо, чуть прикрывая шею, и укрывая волнистыми прядями ткань подушки. Болезненно бледная кожа едва заметно сияла — как настоящая льдинка под лучами февральского солнца. Чуть пухлые губы растянулись в грустной усмешке, и на нижней губе выделялись два серебряных колечка от пирсинга, с которым она успела проходить в реальности всего ничего. Барти помнит, как она радовалась, не упуская любой возможности посмотреться в зеркало, каждую лужу и стекло, лишь бы полюбоваться им. У неё всё ещё оставались едва заметные щёки с небольшими ямочками, когда Баска улыбалась особенно широко. Карие глаза, под которыми навсегда отпечатались тёмные круги от усталости, а над глазами тёмные брови — Барти помнит ту её былую привычку вечно их хмурить. Баска смотрела на него неотрывно в ответ, изучая его черты лица, и рука её продолжала нежно поглаживать его по голове. Барти не мог понять, почему в глазах щиплет, почему они слезятся от таких простых действий — но одинокие капли скатывались по его лицу, падая на подушку и оставляя после себя мокрые пятна. Господи, он так скучает. Невыносимо сильно скучает. — Я не такой уж и гений, верно? — он прошептал едва разборчиво, почти беззвучно. — Ты — мой храбрый гризли, Барти, — Баска смахнула новую слезу с его переносицы, — и это самое главное. — Я не могу вернуть тебя обратно, — он выдавил слова через силу, будто признаваясь в собственном поражении самому себе, не мысленно, а вслух. Голос его дрожал, и в горле неприятно рос комок, от которого он не мог избавиться. Баска на мгновение замерла, тут же принимая позу поудобнее. Её лицо приблизилось ближе к его лицу, и Барти почувствовал холодное дуновение, словно осенний ветер или застывшее в смерти дыхание. — Я могу отбирать чужие жизни по своей воле, чужой, ради чего-то, просто так или пытаясь спасти самого себя, чтобы отомстить, в конце-концов... — он замолк, переходя вновь на шёпот, — а вернуть тебя не могу. — Нет такой магии, которая вернула бы меня без серьёзных и плохих последствий, гризли, — Баска протянула ласково, вновь очертив контур губ Барти большим пальцем, — однако, я всё ещё с тобой. — Потому что я не отпускаю, — Крауч скривил губы в невесёлой улыбке. Уголки губ предательски дёргались вниз, но он держался. — Не хочешь отпускать, хотя давно пора это сделать, гризли. Барти слегка качнул головой в немом согласии. Ему уже 30 лет, а ей всё также 25 — Баска застыла в этом возрасте навсегда. Воспоминания кололи его разум болезненными иглами. На их руках были символы единой принадлежности — тёмные метки Волан-де-Морта на предплечьях. Их жизни были странно, но тесно сплетены в одну общую нить. Барти никогда не сможет забыть их долгих споров и колких перепалок; моментов, когда они выполняли задания вместе, и при этом каждый раз нарочно бросали фразы: «поймают — это исключительно твои проблемы», а когда опасность настигала кого-то из них, они всё равно шли напролом, лишь бы вытащить, при этом не прекращая ругаться и материться абсолютно на весь проклятый мир. Барти не сможет забыть тех поцелуев, что не соответствовали их характерам и жизни — нежные, безумно родные и чувственные. Словно их губы были сотворены лишь друг для друга. Не сможет забыть те редкие, но глубокие и спокойные ночи, когда чувства и эмоции перетекали во что-то гораздо большее и интимное — когда любить было для них не недостижимой привилегией для хороших людей и мечтой, а их настоящим — пускай и болезненным в их положении, вечно проблематичным и опасным даже в покое. Любить — было жизненно необходимо. Учиться быть нежными, искренними — самым честным и сердечным делом, которое они творили вместе. Они были открытыми друг с другом. И непозволительно счастливыми. Так, как не достойны быть счастливыми такие люди, как они. В груди сжало всё тугими тисками, когда воспоминания от одного к другому, пролетали перед глазами яркими вспышками, доходя до точки невозврата. Безжизненно лежащее тело на траве глубоко в лесу, которое ещё пару часов назад функционировало, не подавало признаков того, что что-то может быть не так в смертельном смысле — отпечаталось в памяти ядовитым, слишком чётким пятном. Баска не двигалась, и грудь её не вздымалась от дыхания, и без того бледная кожа — стала мертвенно бледной, с постепенно синеющими губами. Глаза, горящие тусклым огоньком от бессилия в последние минуты — потухли окончательно и стеклянным, застывшим взором устремлялись на живого Барти, мечущегося в агонии потери и ужаса. Лечебные зелья, поддерживающие организм, магическое ядро, физические силы, и укрепляющие иммунитет — не помогли. Ничего, что пробовал тогда сделать Барти, не помогло. Странное, неизвестное проклятие едва попало в её плечо, когда они бежали, понимая, что силы в схватке не равны. И это проклятие высосало за считанные часы всё, что в ней было — жизнь. Барти тихо заскулил, зажмурившись, и слёзы покатились с новой силой. Губы скривились, подрагивая от беззвучных рыданий, которые заглушать больше не было сил — ни моральных, ни физических. — Не уходи, — он выдавил сквозь болезненный комок в горле, не узнавая собственного голоса, — Баска. — Я не уйду, Барти, — она наклонилась, холодными губами прижимаясь к его щеке, на которой проступала трёхдневная щетина. — Попроси меня. Он переплёл их пальцы, прижимая сплетённые руки к своей груди, где сердце билось из последних сил, отчаянно, устало, слишком громко. Оно кричало — смотри, я готов. Я хочу к тебе. Только попроси в ответ, родная. Ты ведь обещала. Баска нежно улыбнулась, встречаясь с ним взглядом. Барти подался вперёд, прижимаясь к её губам, желая почувствовать их вкус вновь — хотя бы призрачный. И в памяти его остался вкус её губ — сладковатый, с лёгкой горечью. Она ответила на поцелуй, даже не раздумывая, хотя поцелуй получался почти невесомым, едва ощутимым от их разницы состояний. И тем не менее — он оставался самым нужным и желанным. Его разгорячённые от дыхания и тлеющей жизни губы тут же впитывали в себя её вечный холод. Барти давно поставил всё, что имеет, лишь бы быть рядом с ней. Собственный рассудок, существование, абсолютно всё, что у него есть — потому что у него нет главного — Баски. А без Баски, его льдинки с синими волосами, пирсингом в губе, с которым немного неудобно целоваться, её голоса, прикосновений и любви — он был никем, лишь оболочкой. Барти отдаст всё — только бы Баска была рядом. Потому что ничто не сравнится с её значимостью в его жуткой жизни, существовании. Баска умерла 9 августа, ровно пять лет назад, и вместе с ней в тот день умер Барти — только дышать, в отличии от неё, он продолжал. Ненавистно, одиноко, угасающе. Поцелуи её дарили ему покой и умиротворение, и сейчас он по-настоящему не был готов снова засыпать, чтобы проснуться вновь одному. Он готов на другое. — Попроси меня, Баска, — он прошептал в её губы, которые по ощущениям становились реальнее, плотнее. И вместе с этим грудь Барти вздымалась невыносимо тяжко, затрудняя дыхание, забирая остатки кислорода до звёздочек перед глазами и тихого шума в ушах. — Пойдём со мной, мой храбрый гризли, — Баска шептала в ответ, надёжно и уверенно сжимая его руку, притягивая к себе так, что расстояния между ними больше не осталось даже в жалких сантиметрах. — Я пойду, — он сквозь невероятную усталость держал глаза приоткрытыми. — Люблю ведь, дура. Баска оставила на его губах ещё один поцелуй — облегчённый, наполненный внутренним спокойствием, и Барти почти не ощущал разницы в температуре. Кажется, он мёрз так, как было нужно — в доверии, долгом ожидании этого момента, и со спокойствием на душе, которого он не чувствовал долгие годы. — И я люблю, дурак, — Баска ластилась, потираясь кончиком носа о его, — всему своё время, мой храбрый гризли. — Моё... Пришло? — он с надеждой заглянул в карие глаза, которые возвращали свой блеск. — Пришло, — она накрыла ладонью его щеку, — теперь оно пришло. Барти улыбнулся — впервые счастливо и свободно. — Я безумно этому рад, Бас-бас. Баска тихо засмеялась, услышав своё прозвище, которым называл её Барти в моменты, когда он и вправду был невероятно счастлив. — Закрывай глаза, Барти, — она прошептала убаюкивающе, словно пела колыбельную на ночь, — а когда откроешь, я буду рядом. — Я тебе верю, Бас-бас. — Засыпай, мой храбрый гризли. И Барти сдался — доверчиво прикрывая веки плотнее от тяжести, разлившейся по всему телу. Сердечный стук затихал, переставая качать кровь, становился таким замедленным, поддаваясь долгожданному покою, которого так не хватало. Пульс замолк. Но Барти знал, что он в надёжных руках. Пускай, это и означало, что он умрёт окончательно. Барти умереть не страшно, ведь он знал, что открыв глаза, Баска будет рядом с ним по-настоящему. Потому что единственное, чего он желает и будет желать вечно — быть рядом с его родной Баской. Родная, Бас-бас, Баска, льдинка. И он — её храбрый гризли.

Навечно.