Слепые

Драко Малфой лежал на больничной койке и смотрел в темноту. Она была везде — перед глазами, внутри головы, под веками. Он уже не помнил, когда в последний раз видел свет. Полгода назад проклятие Беллатрисы лишило его зрения. Случайное заклинание в пылу битвы — она целилась в кого-то другого, а он просто оказался на пути. Интересно, жалеет ли она об этом? Беллатриса. Тетя. Которая всегда улыбалась, пытая людей. Которая сейчас, наверное, сидит в Азкабане и ждет приговора. А он здесь — слепой, никому не нужный, в больничном крыле школы, которую ненавидел и которая стала единственным местом, где согласились его оставить. Магия не могла ничего исправить. Древнее проклятие, говорили целители. Сложный ритуал, говорили они. Может быть, через год, может быть, никогда. Через год. Он уже перестал ждать. За окном шумел ветер. Драко слышал каждый звук — шаги мадам Помфри в коридоре, скрип дверей, далекие голоса студентов. За полгода он научился слышать то, чего раньше не замечал. Дыхание. Шорох мантий. Стук собственного сердца. Иногда ему казалось, что он слышит, как растут деревья в Запретном лесу. Это была глупость, конечно. Но в темноте начинаешь верить в глупости. Сегодня был тихий день. Мадам Помфри поставила на тумбочку очередное зелье, вздохнула и ушла. Ее шаги стихли в конце коридора. Он остался один. В палате было тихо. Слишком тихо. Пэнси перестала приходить месяц назад — сначала приходила каждый день, потом через день, потом исчезла совсем. Драко не винил ее. Кому нужен слепой калека? Крэбб и Гойл заглянули раз, постояли в дверях, переглянулись и ушли. Мать писала каждый день. Драко знал это, потому что мадам Помфри читала письма вслух — коротко, сухо, без эмоций. Нарцисса писала о погоде, о том, что поместье все еще под следствием, о том, что скучает. Никогда не жаловалась. Никогда не спрашивала, как он. Просто писала, чтобы писать. Чтобы он знал: она есть. Драко никому не был нужен. Кроме матери, которая тоже была ему не нужна — потому что чем он мог ей помочь? Он уже привык к этой мысли. Она не причиняла боли — просто была, как темнота перед глазами. Как пустота внутри. Дверь открылась. Драко напрягся. Шаги были твердые, быстрые, уверенные. Кто-то поставил что-то на тумбочку — звякнуло стекло, — и собрался уходить. — Грейнджер, — сказал он. Сам не знал, почему сказал. Просто шаги показались знакомыми. Нет, он не слышал их раньше — но они были... другими. Не как у всех. Тишина. Потом ее голос — удивленный, настороженный, с привычной колкостью: — Откуда ты знаешь, Малфой? Драко усмехнулся. Хорошо, хоть кто-то не сюсюкает. Хоть кто-то разговаривает с ним нормально. — У тебя шаги другие. Ты ступаешь так, будто хочешь проломить пол. И пахнет от тебя книгами и мятой. Грейнджер, кто же еще. Она молчала. Он слышал ее дыхание — частое, сбивчивое. Представлял, как она стоит сейчас у двери, сжимая в руках пустые пузырьки, и смотрит на него. С отвращением? С презрением? С чем она вообще может на него смотреть, Гермиона Грейнджер, которую он травил шесть лет? — Ты надолго? — спросил он. — Я... нет. Просто зашла. Мадам Помфри попросила отнести зелья. — Жаль. Слово вырвалось само. Он не планировал его говорить. Оно просто вылетело — и повисло в воздухе между ними. Драко внутренне выругался. Зачем он это сказал? Зачем ему, чтобы она осталась? Она же враг. Она всегда была врагом. — Что? — переспросила она. Голос прозвучал растерянно. — Ничего. Забудь. — Ты сказал «жаль». — Я сказал? Тебе послышалось. — Мне не послышалось. У меня отличный слух. — Ну да. Ты же у нас отличница по всем предметам. Она хмыкнула. А потом — он не поверил своим ушам — засмеялась. Коротко, удивленно, будто сама не ожидала от себя. — Знаешь, Малфой, — сказала она. — Ты даже ослепнув умудряешься быть тем еще засранцем. — Спасибо. Я стараюсь. Тишина. Потом ее шаги — к двери. — Пока, Малфой. — Пока, Грейнджер. Дверь закрылась. Шаги стихли. Он остался один. И впервые за полгода подумал не о смерти, не о темноте, не о том, что будет дальше. Он подумал о том, что она засмеялась. И что этот смех — удивленный, живой — почему-то отозвался где-то в груди. Идиот. Зачем тебе ее смех? Она же Грейнджер. --- Она пришла через три дня. Драко узнал ее шаги еще в коридоре. Твердые, быстрые, уверенные. Сердце забилось чаще — он злился на себя за это, но ничего не мог поделать. Замер, перестал дышать, пока дверь не открылась. — Я принесла книгу, — сказала Гермиона. Голос звучал ровно, будто она каждый день заходила к нему в палату. Но Драко слышал напряжение. Она сама не знала, зачем пришла. И это было странно. — «Историю Хогвартса», — продолжила она. — Другого не нашла. Будешь слушать? — А если я скажу «нет»? — Тогда я уйду. — И что ты сделаешь с книгой? — Отнесу обратно в библиотеку. — Глупо. Ты уже принесла. — Ты прав. Глупо. — Она вздохнула. — Слушай, Малфой, я не знаю, зачем я здесь. Честно. Может, потому что мадам Помфри попросила составить тебе компанию. Может, потому что мне стало интересно, как там поживает мой школьный враг. Может, потому что я сама не понимаю, что делаю. Но если ты сейчас начнешь меня оскорблять, я правда уйду. Драко молчал. Странно. Она не знает, зачем пришла. Она пришла просто так. Не из жалости, не из чувства долга — просто потому что ей стало интересно. — Читай, — сказал он. — Что? — Книгу. Читай. Раз уж принесла. Она села на стул рядом с кроватью. Зашуршали страницы. Она откашлялась и начала: — «Хогвартс был основан более тысячи лет назад четырьмя величайшими волшебниками своего времени...» Голос у нее был ровный, спокойный. Она читала быстро, но четко, иногда запиналась на сложных словах и тогда поправляла себя. Драко слушал и думал о том, как странно все устроено. Та, кого он ненавидел, сидит сейчас рядом и читает ему вслух. А те, кого он считал друзьями, исчезли. Почему? Почему она вернулась? — Ты хорошо читаешь, — сказал он, когда она дочитала главу. Она удивленно замолчала. — Это комплимент? От тебя? — Не привыкла? — Не привыкла, чтобы ты говорил что-то приятное. — Времена меняются. — Меняются, — тихо согласилась она. — Читать дальше? — Да. Она читала еще час. Потом встала. — Мне пора. — Угу. — Принести завтра продолжение? — Хочешь? — Спросила же. — Тогда приноси. Она ушла. А он остался лежать и думать о том, что завтра, кажется, снова услышит ее голос. Почему она вернулась? Почему она вообще пришла в первый раз? Он не знал ответа. Но знал, что ждет. --- Она приходила каждый вечер. Сначала Драко думал, что это жалость. Потом — что ей просто нечем заняться. Потом перестал думать и просто ждал. Ждал, когда в коридоре раздадутся ее шаги, когда дверь откроется и она скажет: «Привет, Малфой. Я сегодня принесла...» Она приносила книги. Учебники, романы, однажды даже сборник маггловских стихов. Он слушал. Иногда засыпал под ее голос, и тогда она читала тише, почти шепотом, чтобы не разбудить. — Ты не обязана сидеть здесь, пока я сплю, — сказал он однажды. — А если ты проснешься и испугаешься? — Чего? — Темноты. Он промолчал. Потому что она была права. Потому что каждую ночь он просыпался в панике, не понимая, где находится, и шарил руками по пустоте в поисках чего-то живого. — Откуда ты знаешь? — спросил он. — Я читала о слепых. — Врешь. — Вру. — Она вздохнула. — Я просто представила. Каково это — просыпаться и не знать, есть ли кто-то рядом. — Ты много представляешь? — Много. Это помогает понимать людей. — И меня ты тоже пытаешься понять? — Пытаюсь. — И как успехи? Она помолчала. — Ты не такой, каким я тебя представляла. — А каким ты меня представляла? — Злым. Пустым. Без ничего внутри. — А теперь? — Теперь я не знаю. Ты другой. Или я раньше не умела видеть. — Теперь ты видишь даже лучше меня. Она тихо засмеялась. И этот смех — тихий, усталый, но настоящий — отозвался где-то у него в груди. — Малфой, — сказала она вдруг. — Что? — Почему ты позволяешь мне приходить? — А ты почему приходишь? — Я первая спросила. — А я не обязан отвечать. — Как всегда, уходишь от ответа. — Как всегда, лезешь не в свое дело. Она вздохнула. — Ладно. Я скажу. Я прихожу, потому что... не знаю. Потому что, когда я здесь, я не чувствую себя такой одинокой. Глупо, да? — Глупо. — Спасибо за честность. — А ты зачем спрашивала, если не хотела услышать правду? — Хотела. Просто надеялась, что ты скажешь что-то другое. — Например? — Например, что ты тоже рад меня видеть. Он молчал. Потому что не знал, что ответить. Потому что правда была именно такой. Он был рад. Очень рад. Но сказать это вслух Грейнджер? — Ты нужна мне, — сказал он вдруг. Слова вырвались раньше, чем он успел их остановить. Тишина. Он слышал ее дыхание — замершее, удивленное. — Что? — переспросила она. — Ничего. Забудь. — Малфой... — Я сказал, забудь. Она не ответила. Но через минуту взяла его руку в свою. Просто так. Просто держала. И он не отнял. --- Она рассказывала о себе. О библиотеке, где теперь работала — помогала восстанавливать фонды. О Гарри и Роне, которые редко писали. О пустоте, которая осталась после войны. Он слушал и удивлялся, как много у них общего — эта пустота, это одиночество, эта привычка просыпаться по ночам и долго смотреть в потолок. — Ты тоже не спишь по ночам? — спросил он однажды. — Сплю. Плохо. Но сплю. — О чем думаешь? — О том, что могло бы быть по-другому. О родителях. О том, что я сделала. — Ты сделала правильный выбор. — Откуда ты знаешь? — Потому что ты жива. И они живы. Где-то. Она замолчала. А когда заговорила снова, голос дрожал: — Ты первый, кто сказал мне это. Не то что это правильно, а что я жива. — Странные у тебя друзья, Грейнджер. — Уже говорил. Где-то года три назад. — Повторюсь. Она снова засмеялась. И он поймал себя на том, что ждет этого смеха. Ждет больше, чем готов себе признаться. --- Однажды он попросил: — Почитай что-нибудь смешное. — Смешное? — Ну да. Чтобы я мог посмеяться. Я полгода не смеялся. Она принесла «Гордость и предубеждение». Когда она дошла до сцены, где мистер Коллинз делает предложение Элизабет, Драко вдруг прыснул. Потом засмеялся. Коротко, отрывисто, будто разучился это делать. Гермиона замолчала. — Что? — спросил он. — Ничего. Просто... ты смеешься. — И что? — Красиво. Он замер. Она смущенно зашуршала страницами и продолжила читать. В тот вечер она ушла позже обычного. А он долго лежал и думал о том, что сказала. Ему делали комплименты всю жизнь — за внешность, за манеры, за фамилию. Но чтобы кто-то сказал, что у него красивый смех? И чтобы это сказала она? Грейнджер? Почему это важно? Почему это отзывается где-то глубоко внутри? Он не знал ответа. Но знал, что снова ждет ее шагов. --- Однажды вечером она зашла и застала его на полу. Он пытался встать сам — захотел воды, не дождался помощи, встал, споткнулся и упал. Теперь сидел, прижимаясь спиной к стене, и не мог понять, где находится. Темнота дезориентировала, он потерял направление, запаниковал и дышал слишком часто. — Малфой! — Она подбежала, упала на колени рядом. — Я здесь. Я рядом. — Грейнджер... — выдохнул он. — Я не понимаю, где я. Я не вижу ничего. Я не... — Тихо. — Она взяла его за руку. — Я здесь. Ты в больничном крыле. Ты упал, но ты цел. Я рядом. Он замер. Потом медленно, неуверенно, положил голову ей на плечо. — Не уходи, — сказал он тихо. — Не уйду. Она обняла его одной рукой, второй гладила по голове. Он дрожал. Она чувствовала эту дрожь всем телом. И вдруг поняла, что не чувствует ничего, кроме желания, чтобы он перестал бояться. — Ты не один, — шептала она. — Слышишь? Ты не один. Он кивнул. И замер в ее руках. — Знаешь, — сказала она тихо, — я всегда думала, что ты железный. Что тебе ничего не страшно. — Железный? — Он усмехнулся в ее плечо. — Я всю жизнь боялся. Отца. Темного Лорда. Того, что меня сочтут слабым. — А сейчас? — Сейчас мне все равно. Сейчас я просто хочу, чтобы ты не уходила. Она сжала его руку. — Я здесь. Они сидели так долго. Очень долго. Когда он наконец заснул, она уложила его обратно на кровать, укрыла одеялом и долго смотрела на его лицо. Бледное. Худое. Без привычной маски презрения. Спящий, он казался младше. Беззащитнее. Почти ребенком. «Странно, — думала она, гладя его по волосам. — Этого человека я ненавидела шесть лет. Желала ему провалиться сквозь землю. Радовалась, когда его семья попала в опалу. А сейчас сижу здесь, обнимаю его, и не могу представить, что уйду». Почему? Потому что он слабый и беспомощный? Потому что ей его жалко? Или потому что за эти недели она увидела то, чего не видела раньше — человека? Обычного человека, который боится темноты, скучает по матери, хочет, чтобы кто-то был рядом? Она ушла под утро. А он всю ночь держал в памяти тепло ее плеча. --- Ночью ему приснился кошмар. Беллатриса. Зеленая вспышка. Темнота. Он кричал, но никто не слышал. Проваливался в черноту и не мог ни за что ухватиться. Падал в пустоту, и пустота была везде — внутри, снаружи, в прошлом и будущем. Он проснулся от собственного крика. Сердце колотилось где-то в горле. Он не понимал, где находится. Не понимал, день сейчас или ночь. Не понимал, есть ли кто-то рядом. Шарил руками по пустоте — никого. Ничего. Только темнота и холод. — Я здесь. Ее голос. Тихий, спокойный. Самый родной голос в мире. — Я здесь, — повторила она. — Ты в больничном крыле. Ты в безопасности. Я рядом. Она села на кровать. Обняла его. Он прижался к ней, уткнулся лицом в ее плечо, вдохнул запах — книги, мята, тепло. Она пахла домом. Тем домом, которого у него никогда не было. — Дыши, — сказала она. — Со мной. Раз-два. Раз-два. Он дышал. Слушал ее сердце. Оно билось ровно, спокойно. Рядом с ним она не боялась. Почему? Он же враг. Он делал ей больно. А она сидит здесь, обнимает его, и ее сердце бьется ровно. — Грейнджер, — выдохнул он. — Что? — Я... я не знаю, что это. Но когда тебя нет, мне кажется, что я умираю. Она молчала. Гладила его по голове. А потом сказала: — Я знаю. У меня так же. Он замер. — Что? — Когда тебя нет, я тоже... не знаю. Мне кажется, я зря прихожу. Что я тебе не нужна. Что я делаю глупость. А потом прихожу и понимаю, что по-другому не могу. Он повернул голову туда, где, по его ощущениям, было ее лицо. — Зачем ты это делаешь? — Не знаю. — Ее голос дрогнул. — Наверное, потому что ты первый, кому я нужна не за то, что я умная. Не за то, что я полезная. А просто так. — Ты нужна, — сказал он. — Ты очень нужна. --- Целитель откуда-то из Европы приехал через неделю. Драко слышал его голос в коридоре — низкий, уверенный, деловой. Потом дверь открылась, и вошли двое: целитель и мадам Помфри. — Мистер Малфой, — начал целитель. — У меня хорошие новости. Мы нашли способ вернуть вам зрение. Драко замер. — Ритуал сложный. Рискованный. Может не сработать. Может убить. Может оставить вас... ну, вы понимаете. Но шанс есть. — Я согласен, — сказал Драко сразу. Целитель удивленно замолчал. — Вы не хотите подумать? — Я полгода думал. Я согласен. — Хорошо. Ритуал через три дня. Они ушли. Драко лежал и смотрел в темноту. Впервые за долгое время он боялся не темноты — а света. Что он увидит, когда прозреет? Увидит ли он ее? И захочет ли она, чтобы он ее видел? Вечером пришла Гермиона. — Ты согласился? — спросила она. — Да. — Боишься? — Угу. Она села рядом. Взяла его за руку. Ее пальцы были теплыми. Живыми. — Если я ослеп навсегда, — сказал он тихо, — ты будешь читать мне дальше? — Буду. — А если увижу — ты останешься? Она молчала долго. Так долго, что он уже решил — не ответит. Сердце сжалось. Конечно, не останется. Зачем ей оставаться с ним, когда он будет зрячим? Когда снова станет Малфоем — надменным, ядовитым, чужим? — Я буду приходить, — сказала она наконец. — Всегда. Что бы ни случилось. — Почему? — Потому что ты — это ты. И я... — она запнулась. — Я не знаю, как это назвать. Но без тебя мне тоже плохо. Он сжал ее пальцы. Сильнее, чем хотел. И почувствовал, как она сжала в ответ. --- В ночь перед ритуалом она не ушла. Сидела рядом, читала вслух «Маленького принца». Он слушал, держа ее за руку, и улыбался. Почему она выбрала эту книгу? Про мальчика, который любил розу? Про то, что главное не увидеть, а почувствовать? — Знаешь, — сказал он, когда она дочитала. — Там, где темно, я всегда ищу тебя. Даже во сне. Она наклонилась и поцеловала его в лоб. Ее губы были мягкими, теплыми. Он замер. — Завтра ты увидишь свет, — сказала она. — И если захочешь уйти — уходи. Я пойму. Он покачал головой. — Глупая Грейнджер. Я не уйду. — Откуда ты знаешь? — Потому что ты — единственное, что я хочу увидеть. --- Ритуал длился шесть часов. Было больно. Страшно. Непонятно. Как будто внутри все перемешивалось, загоралось, бурлило и взрывалось одновременно. Гермиона сидела под дверью и не могла ни есть, ни спать, ни думать. Просто сидела и смотрела на свои руки. На дверь. На часы, висящие на стене. Минуты тянулись бесконечно. Что она здесь делает? Почему она ждет? Почему сердце колотится так, будто от этого ритуала зависит ее собственная жизнь? Он враг. Он был врагом. Он делал ей больно. Он — Малфой. Но когда она закрывала глаза, она видела не Малфоя. Она видела его — того, кто боялся темноты. Того, кто просил не уходить. Того, чей смех оказался красивым. Того, кто сказал, что она — единственное, что он хочет увидеть. Она вспомнила, как впервые пришла к нему. Как хотела просто поставить зелья и уйти. Как он окликнул ее — «Грейнджер» — и она замерла. Как он сказал «жаль», когда она собралась уходить. И как внутри что-то дрогнуло. Почему она вернулась на следующий день? Потому что ей стало интересно? Потому что она хотела посмотреть, как он сломается? Нет. Она вернулась, потому что в его голосе услышала то, чего не ожидала. Одиночество. Такое же, как у нее. Когда дверь открылась, она вскочила. Целитель улыбался. — Все получилось. Он будет видеть. Ей можно было войти. Он сидел на кровати и смотрел на нее. Впервые за полгода — видел. — Иди сюда, — сказал он тихо. — Я хочу увидеть тебя близко. Она подошла. Он поднял руку, коснулся ее лица — осторожно, будто боялся сломать. Вел пальцами по лбу, по щеке, по губам. Запоминал. И смотрел. Смотрел так, будто она была самым прекрасным, что он видел в жизни. — Ты красивая, — сказал он. — Я всегда знал. Но не думал, что настолько. Она засмеялась. Сквозь слезы. — Ты глупый. — Я знаю. Он улыбнулся. И она вдруг поняла, что хочет видеть эту улыбку каждый день. --- Через неделю они сидели в библиотеке. За окном догорал закат — оранжевый, розовый, золотой. Он смотрел на этот закат и не мог насмотреться. А потом перевел взгляд на нее. — Грейнджер, — сказал он. — Что? Он взял ее за руку. — Я люблю тебя. Не потому что ты читала мне. Не потому что ты была рядом. Не потому что ты спасла меня. А потому что ты — это ты. И я не хочу больше никого видеть. Она смотрела на него долго. Очень долго. В ее глазах блестели слезы. — Ты правда так думаешь? — Я никогда не говорил ничего более правдивого. Она улыбнулась. — Глупый Малфой. Я тоже тебя люблю. И это так странно. Так неправильно. Но я ничего не могу с этим поделать. — А кто сказал, что это неправильно? — Все. Гарри. Рон. Весь мир. — Пусть весь мир катится к чертям. Она засмеялась. — Ты невыносим. Он наклонился и поцеловал ее. Первый настоящий поцелуй — не в темноте, не в бреду, не от отчаяния. Просто так. В свете заходящего солнца, среди книг, в тишине. Она коснулась его щеки. — Я никуда не уйду, — шепнула она. — Я знаю. Ты же Грейнджер. Ты всегда держишь слово. Она засмеялась. И он засмеялся вместе с ней. А за окном догорал закат. И впервые за долгое время в этом мире было светло.