Берегись Бан Чана

Бан Чан примерно осознавал, кем он был для остальных в те годы. Для компании — бесплатной рабочей силой, которая говорила на двух языках и не жаловалась на переработки. Для преподавателей — удобным ассистентом: «Чан-а, покажи новеньким это движение», «Чан-а, переведи инструкцию», «Чан-а, присмотри за младшими». Для других стажёров, которые заходили в здание JYP с горящими глазами, полные надежд и амбиций, — он был очередным лицом в коридоре. До тех пор, пока не попадался им на глаза в сумрачных коридорах четвёртого этажа. Тогда он становился тем, кого побаивались. Он был в подвешенном состоянии. Уже не зелёный новичок, но ещё не айдол. Слишком долго ждавший. Слишком много знающий. Слишком уставший, чтобы улыбаться просто так. Семь лет. Семь лет он приходил в это здание каждый день. Семь лет он смотрел, как приходят и уходят лица. Сначала дебютировали Day6. Сонджин, которай когда-то помогал ему с базовыми движениями, Йедун и остальные. Они ушли в свою сторону, в мир живой музыки и бэндов, и Чан смотрел их выступления и думал: «У них получилось. У них правда получилось». Чан искренне радовался за них. Они были первыми, кто прорвался через эту стену на его глазах. Потом пришла очередь Twice. Он помнил, как Наён, Чонён и остальные репетировали в соседнем зале, как они переживали перед Sixteen, как плакали от счастья, когда всё получилось. А он оставался. Он смотрел их дебюты по телевизору в пустой комнате отдыха. Поздравлял, улыбался, хлопал по плечу, когда пересекался с ними в коридорах. А ночью лежал на узкой кровати в общежитии и смотрел в потолок, чувствуя, как внутри разрастается холодная пустота. Он не завидовал. Нет. Он был рад за них. Правда. Но вопрос грыз изнутри: «Почему не я? Что со мной не так?» Другие стажёры приходили и уходили. Кто-то не выдерживал нагрузок, кто-то уходил сам, поняв, что это не его путь, кого-то отчисляли. Чан перестал запоминать имена. Зачем? Они всё равно исчезнут через полгода. Останется только он. Всегда только он. Он стал связующим звеном. Между теми, кто уже дебютировал, и теми, кто только начинал. Между тренерами и новичками. Между прошлым и будущим этой компании. Он знал все правила, все лазейки, все сплетни, все этажи, все закутки этого здания. Он был его частью. Его тенью. «Если ты здесь задержишься, ты либо сойдёшь с ума, либо станешь частью этих стен», — сказал ему как-то один из тренеров, когда Чан перешагнул пятилетний рубеж. Чан не сошёл с ума. Он просто перестал чувствовать. Новички — вечно орущие, вечно живые, вечно мешающиеся под ногами — раздражали его своей наивностью. И одновременно вызывали какую-то странную, почти забытую нежность. Он смотрел в их ещё не потухшие глаза и видел себя много лет назад. И ненавидел это чувство. Иногда по ночам, лёжа в темноте, Чан думал: «А что, если я никогда не дебютирую? Что, если это всё — зря?» Ответа не было. Был только новый день, новое утро, новые стажёры, новые ошибки, которые нужно было исправлять. И так — семь лет.

***

Хан Джисон был в компании всего неделю. Всё здесь было новым — здание, расписание, лица. Он только начинал привыкать к тому, что теперь его жизнь — это бесконечные репетиции, вокал и попытки не упасть от усталости в конце дня. Но сегодня он увидел ЕГО. В холле четвёртого этажа, у окна, стоял парень. Высокий, широкоплечий, с чашкой кофе в руке. Он смотрел куда-то вдаль, на улицу, и выглядел таким... спокойным. Своим. Джисон узнал его. Бан Чан. Австралиец, как говорили другие стажёры. Старший, который был здесь уже много лет. Ходили слухи, что он буквально живёт в компании, что он знает здесь каждый угол, что все тренеры ему доверяют. Но Джисону было плевать на слухи. Он увидел родственную душу. Кого-то, кто тоже не отсюда. Кого-то, кто поймёт, каково это — чувствовать себя чужим в, казалось бы, родной стране. Сердце забилось быстрее. Надо подойти! Познакомиться! Может, он даже захочет пообедать вместе? Джисон расплылся в улыбке и, не думая ни секунды, направился к нему. — Хей, Крис! — выпалил он на английском, сияя. В его голове это звучало идеально: «эй, бро, я свой, мы же оба не местные, пойдём пообедаем вместе, расскажешь мне тут всё, а?» Чан медленно повернул голову. Джисон замер с глупой улыбкой на лице. Потому что взгляд, которым на него смотрели, не имел ничего общего с радушным приветствием. Вокруг Чана буквально похолодало на несколько градусов. Взгляд был пустым. Тяжёлым. Таким, от которого хотелось провалиться сквозь землю. Тишина длилась целую вечность. — Мы в Корее, — сказал Чан наконец на чистом корейском. Голос был спокоен, но от него по спине бежали мурашки. — Так что зови меня Хён. Он сделал глоток кофе, не сводя с Джисона глаз. Потом развернулся и ушёл, даже не обернувшись. Джисон стоял посреди холла с открытым ртом, чувствуя, как горит лицо. Что это было? Почему? Он же просто хотел познакомиться... — Ты что, с ума сошёл? — раздался шипящий шёпот сбоку. Джисон обернулся. Рядом стоял стажёр, которого он пару раз видел на общих занятиях. Высокий, с внимательными глазами. Имени Джисон не запомнил, но лицо было знакомым. — Ты только что назвал Бан Чана Крисом? — стажёр выглядел так, будто Джисон только что поджёг здание. — Ты вообще понимаешь, кто это? — Австралиец... — растерянно сказал Джисон. — Я подумал... — Он здесь пять лет, — перебил стажёр. — Пять. Ты хоть знаешь, сколько людей пришло и ушло, пока он ждал? Он старший стажёр. Ему не нужны твои «Крис» и дружеские похлопывания по плечу. Ему нужно уважение. А ты — новенький, который даже недели здесь не пробыл — подкатываешь к нему, как к приятелю? Джисон молчал, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Я не подумал, — тихо сказал он. — Это точно, — стажёр покачал головой. — Ладно, бывает. Но запомни: Бан Чан — не просто старший. Он легенда. Его боятся все. И если хочешь здесь задержаться — учись уважать тех, кто старше. Стажёр ушёл, оставив Джисона одного в холле. Джисон сполз по стене на пол и закрыл лицо руками. — Я идиот, — прошептал он. Он не знал, сколько просидел так — минуту, пять, десять. Но в какой-то момент рядом раздались шаги. Джисон поднял голову. Мимо проходил Чан. Он даже не обернулся. Просто шёл по своим делам, глядя прямо перед собой. Но когда поравнялся с Джисоном, чуть замедлил шаг. Бросил короткий взгляд. И ушёл. Джисон выдохнул. Кажется, его не убили. Пока.

***

Ким Сынмин всегда был идеальным. Сын чебольской семьи, он с пелёнок знал, что такое дисциплина. Опоздания не просто не приветствовались — они были невозможны. Часы сверяли с точностью до секунды, планы утверждали за месяц, а водитель приезжал ровно за пятнадцать минут до выхода, чтобы стоять и ждать у подъезда, даже если Сынмину нужно было всего лишь спуститься. Но сегодня случилось невозможное. Грандиозная пробка перекрыла центральную магистраль Сеула. Авария с участием трёх машин парализовала движение на сорок минут. Водитель обливался потом, извиняясь так, будто это он лично построил эти дурацкие дороги. Сынмин молча смотрел на часы и чувствовал, как внутри закипает паника. Он опаздывал. Впервые в жизни. На парное занятие по вокалу, где его уже ждал напарник. На занятие, опоздание на которое было просто немыслимо для человека с его воспитанием. Когда Сынмин влетел в коридор четвёртого этажа, запыхавшийся и красный от быстрого бега (лифт, как назло, застрял где-то наверху), он уже знал, что это будет позор. Но он не знал, что позор обретёт имя и лицо. Бан Чан стоял в дверях вокальной комнаты, скрестив руки на груди. Сынмин видел его раньше. Этот австралиец был легендой среди стажёров, тем, кого все боялись. Сынмин не боялся. Он вообще никого не боялся, потому что его учили, что страх — это слабость. Но когда Чан выставил руку вперёд, преграждая путь к двери, Сынмин вдруг понял, что его учили неправильно. — Извините, хён, — выдохнул Сынмин, стараясь говорить максимально вежливо. — Я понимаю, что опоздал, но там была ужасная пробка, авария на... — Стой здесь. Голос Чана был тихим. Настолько тихим, что Сынмину пришлось напрячь слух. Но от этого голоса веяло таким ледяным холодом, что слова застряли в горле. — Ты думаешь, мне интересно про пробку? — Чан даже не повышал тон. Он просто говорил. Медленно, чеканя каждое слово. — Ты думаешь, преподавателю есть дело до того, что там случилось на дороге? — Но я правда не мог... — Ты мог выехать раньше. Сынмин открыл рот и закрыл. Это было несправедливо. Он и так выехал с запасом в полчаса, но кто мог предвидеть такую аварию? — Я... — он запнулся, понимая, что оправдания бесполезны. Его учили, что оправдания — удел слабых. Нужно просто признать вину. — Я виноват, хён. Простите. Чан прищурился. Этот новенький хотя бы извинялся правильно, без тупых отговорок. Но это ничего не меняло. — Ты опоздал на двадцать минут. Твой напарник просидел всё это время в пустой комнате, потому что без тебя занятие не имеет смысла. Ты украл у него двадцать минут жизни. И у преподавателя. И у себя. Сынмин молчал, глядя в пол. Пальцы, сжимающие лямку рюкзака, предательски дрожали. Он не привык, чтобы его отчитывали. Дома перед ним заискивали, учителя в школе восхищались его манерами, преподаватели в компании пока что только хвалили за старательность. А этот парень... этот парень смотрел на него так, будто Сынмин был пустым местом. Мусором под ногами. — Ты знаешь, сколько дорог ведёт в эту компанию? — вдруг спросил Чан. Сынмин поднял глаза, не понимая вопроса. — Я спрашиваю: сколько маршрутов ты знаешь от своего дома до этого здания? — Один... — тихо ответил Сынмин. — Меня привозит водитель. — Один. — Чан покачал головой с таким видом, будто только что услышал самую большую глупость в своей жизни. — Один маршрут. В Сеуле. Где пробки случаются каждый день по сто раз. И ты хочешь стать айдолом? Сынмин чувствовал, как к горлу подступает ком. Он не плакал с детского сада. Его учили, что мужчины не плачут. Но сейчас... — Завтра утром, до начала занятий, ты принесёшь мне эссе, — Чан говорил так, будто зачитывал приговор. — Тема: «Десять альтернативных маршрутов от моего дома до компании и расчёт времени в пути для каждого с учётом пробок». Объём — не меньше трёх страниц. От руки. — Что? — выдохнул Сынмин, не веря своим ушам. — Ты глухой? — в голосе Чана впервые мелькнуло что-то похожее на эмоцию. Лёгкое раздражение. — Я сказал: эссе. От руки. Завтра. До девяти утра. И чтобы там были не просто названия улиц, а конкретные расчёты. Если я увижу халтуру, напишешь ещё одно — про то, как правильно планировать время с учётом форс-мажоров. Сынмин смотрел на него и не верил. Эссе? Из-за опоздания? Его никогда в жизни так не унижали. В его мире провинившихся сотрудников просто увольняли, а детей наказывали лишением карманных денег или запретом на развлечения. Но эссе... от руки... про маршруты... Глаза защипало. Сынмин изо всех сил пытался сдержать слёзы, но одна предательски скатилась по щеке. Он быстро отвернулся, чтобы Чан не видел. Чан видел. Он всегда всё видел. — Иди умойся, — голос неожиданно стал чуть мягче. — Потом зайдёшь и извинишься перед напарником и преподавателем. Он развернулся и пошёл по коридору, но через пару шагов остановился. Не оборачиваясь, бросил через плечо: — Я договорился с преподавателем. Жалобы не будет. Сынмин замер. Жалоба? Он знал правила — три жалобы, и стажёра отчисляют без права восстановления. У него ещё не было ни одной, но если бы тренер написал рапорт об опоздании... — Я... спасибо, хён, — выдавил он, глядя в широкую спину. Чан медленно повернулся. В его глазах всё ещё был лёд, но сквозь него пробивалось что-то ещё. Усталость? Понимание? — Знаешь, в чём твоя главная проблема? — спросил он вдруг. — Ты привык, что тебя носят на руках. Что твои ошибки кто-то исправляет, твои проблемы кто-то решает, твои дороги кто-то расчищает. Здесь этого не будет. Сынмин молчал, глядя в пол. — Здесь ты сам по себе. Такой же, как и все. — Чан шагнул ближе. — Никому нет дела до того, сколько у тебя денег или кто твой отец. Здесь ценят только одно — то, что ты можешь сам. Твой голос. Твоё упорство. Твоё умение вставать после того, как тебя размазали. Понимаешь? Сынмин сглотнул. Эти слова резали больнее, чем любой крик. — Но я впрягся за тебя не просто так, — неожиданно добавил Чан. — Ты талантлив. Я слышал твой вокал на прошлой неделе, когда ты думал, что в зале никого нет. У тебя есть то, что не купишь ни за какие деньги. Он развернулся и действительно ушёл на этот раз, оставив Сынмина стоять посреди коридора с открытым ртом. Талантлив. Он сказал, что я талантлив. Сынмин прислонился к стене и выдохнул, только сейчас заметив, что всё это время почти не дышал. В глазах снова защипало, но теперь это были другие слёзы. Не от унижения. От странной, незнакомой благодарности к человеку, который только что размазал его по стенке, а потом... потом сказал то, что никто и никогда ему не говорил. В туалете, умываясь холодной водой, Сынмин посмотрел на своё отражение в зеркале. Глаза красные, щёки мокрые. Позор. Но губы сами собой растянулись в слабой улыбке. Он достал телефон и открыл навигатор. Ладно, Бан Чан. Ты хотел маршруты? Ты их получишь. Самые лучшие маршруты, которые только можно найти. И эссе будет идеальным. Потому что ты сказал, что я талантлив. И потому что ты заступился за меня. А Сынмина учили, что за таких людей нужно держаться.

***

Хван Хёнджин попал в компанию благодаря своей красоте. Он уверенным в себе и абсолютно не понимающим, во что он вляпался. Слухи о «тени с четвёртого этажа» уже давно были местной легендой. Чанбин, который был в компании чуть дольше, однажды шёпотом сказал Хёнджину: — Серьёзно, когда будешь на четвертом этаже, если увидишь Бан Чана в коридоре... будь добр, поклонись пониже. И не стой на пути. — Да брось, это просто старший стажёр, — фыркнул Хёнджин, поправляя чёлку перед зеркалом в лифте. — Что он мне сделает? В тот же день ему нужно было спуститься в вокальную комнату на том самом этаже. Хёнджин вышел из лифта, насвистывая мелодию, и тут же замер. Не из-за страха. Из-за аквариума. Огромный, во всю стену, с подсветкой и причудливыми кораллами — Хёнджин никогда не видел таких вживую. Рыбки сновали туда-сюда, переливаясь всеми цветами радуги, и он залип. Просто стоял и смотрел, как одна золотая красавица с вуалевыми плавниками медленно проплывает мимо стекла. Он даже не заметил, как прошло время. Минута, две, три... Краем глаза уловил движение. Из-за угла, со стороны лестницы, вышел ОН. Чёрная футболка, чёрные джинсы, растрёпанные волосы, тёмные круги под глазами. Хёнджин обернулся и встретился взглядом с человеком, которого Чанбин описывал шёпотом. В этом взгляде не было ничего. Ни злости, ни интереса. Пустота. Абсолютная, давящая пустота человека, который видел слишком много и слишком устал. Хёнджин, который минуту назад любовался рыбками, вжался спиной в стену рядом с аквариумом. Тень прошла мимо, даже не замедлив шага. И только когда силуэт скрылся за поворотом, Хёнджин выдохнул. Он уже собрался идти к вокальной комнате, когда шаги за спиной стихли. А потом раздался голос: — Ты чего тут стоишь? Хёнджин вздрогнул и резко обернулся. Чан стоял в трёх метрах, прислонившись плечом к стене и скрестив руки на груди. Он смотрел всё тем же пустым взглядом. — Я... я в вокальную комнату, хён, — Хёнджин постарался, чтобы голос звучал ровно. — У меня занятие через полчаса. — Через полчаса, — Чан медленно кивнул. — А стоишь тут уже пять минут. На рыбок смотришь. Хёнджин открыл рот, чтобы объяснить, что вообще-то уже собирался идти, просто аквариум красивый, он впервые в этом здании, здесь всё так непривычно... — Нечего шляться просто так без дела, — перебил Чан. — Полчаса — это время размяться, распеться, повторить материал. Шёл бы и попрактиковался, пока время есть. Или ты думаешь, что твоя внешность сама всё за тебя сделает? — Я и собирался, — тихо сказал Хёнджин. — Просто засмотрелся... тут для меня всё новое ещё. Чан смотрел на него ещё пару секунд. Потом коротко бросил: — Здесь каждая минута на счету. Иди уже, готовься. Хёнджин молча кивнул и быстро прошмыгнул в вокальную комнату. Только когда дверь закрылась, он позволил себе выдохнуть и прислониться к стене уже внутри. — Ну и дела, — прошептал он, прижимая ладонь к колотящемуся сердцу. Потом вспомнил, зачем пришёл, достал телефон и набрал Чанбину: — Ты был прав. Это реально Волан-де-Морт. И знаешь что? Он ещё и заставляет тебя чувствовать себя виноватым в том, что ты просто на рыбок смотришь. Чанбин на том конце провода только вздохнул: — Я же говорил. Через полчаса, выходя из вокальной комнаты, Хёнджин осторожно выглянул в коридор. Пусто. Он быстро прошагал к лестнице и только на третьем этаже позволил себе выдохнуть.

***

Ян Чонин устал. Подготовка к ежемесячной оценке была адом. Всегда. В тот день они репетировали номер уже пятый час подряд. Пот лился градом, мышцы ныли, но Бан Чан был недоволен. — Стоп! — его голос эхом разнёсся по пустому залу. — Чонин, иди сюда. Ян Чонин, самый младший среди них, только недавно пришедший в компанию, послушно подошёл. Он был талантлив — все это знали. Но Чану было плевать на талант, если ты позволяешь себе отлынивать. — Смотри в зеркало, — Чан встал рядом и скопировал движение Чонина. — Что ты делаешь руками? Они у тебя висят как макаронины. Чонин сжал губы и повторил движение. Чан снова остановил его. — Нет. Опять нет. Ты вообще слушаешь, что я говорю? Локоть выше. Выше, я сказал! Чонин поднял локоть. — А корпус? Почему не включаешь? Соберись. Чонин молча кивнул. В глазах уже скопились слёзы, но он держался. — Давай с начала куплета. Твой выход. И сделай так, чтобы я не пожалел, что вообще согласился с тобой возиться. Музыка заиграла снова. Чонин начал движение, стараясь изо всех сил. Он так хотел оправдать ожидания. Он так хотел, чтобы Чан хоть раз похвалил его. — Стоп. Стоп! — Чан всплеснул руками. — Чонин, ты издеваешься? Я же только что сказал про корпус! Ты в зеркало на себя смотрел? Посмотри! Видишь эту кривую линию? Это ты. Это называется «я не умею держать спину». У Чонина дрогнули губы. Он уставился в пол, пытаясь сдержать слёзы, но они уже предательски покатились по щекам. Он отвернулся, чтобы Чан не видел, и шмыгнул носом. В зале повисла тишина. Феликс замер с открытым ртом. Хёнджин перестал дышать. Джисон сжал кулаки, глядя то на Чонина, то на Чана. Чан медленно выдохнул. Он подошёл к Чонину, встал напротив. — Смотри на меня. Чонин медленно повернулся. Лицо его покраснело — от стыда, от напряжения, от попыток сдержать то, что уже невозможно было сдержать. Слёзы застилали глаза, делая очертания зала и людей в нём размытыми. Он часто моргал, пытаясь прогнать их, но они текли и текли, оставляя мокрые дорожки на щеках. Он не привык к такому. В школе учителя хвалили его за артистичность и способности. В компании пока что все относились к нему с симпатией — маленький, пухлощёкий, талантливый. Но сейчас, стоя в центре зала под взглядами остальных стажёров, чувствуя на себе этот ледяной взгляд Бан Чана, Чонин впервые понял, что такое настоящий стыд. Его отчитывали. Громко. При всех. И он не мог ничего ответить, потому что знал — Чан прав. Всхлип вырвался наружу, когда он попытался что-то сказать, но голос сорвался. Чонин прижал тыльную сторону ладони ко рту, пытаясь заглушить звук, но слёзы уже заливали всё лицо, и он чувствовал, как горит кожа. Чан медленно выдохнул. Он подошёл к Чонину, встал напротив. Тот всё ещё пытался вытирать слёзы, но они не останавливались, и это было ужасно — стоять тут, мокрым, красным, раздавленным, перед всеми. — Ты думаешь, я зря это говорю? — голос Чана неожиданно стал тише. — Ты думаешь, мне доставляет удовольствие доводить тебя до слёз? Чонин молчал, только шмыгал носом, глядя куда-то в район груди Чана — в глаза смотреть было невозможно. — Посмотри на меня. Чонин поднял заплаканные глаза. В них была обида, боль и какая-то детская беспомощность. — Здесь никому нет дела до твоего возраста, — Чан говорил тихо, но каждое слово вбивалось в голову, как гвоздь. — Ты думаешь, тебе будут делать скидки, потому что ты младший? Не будут. Ты должен работать наравне со всеми. Возраст тут не индульгенция. Чонин всхлипнул, но кивнул. — Преподавателям плевать, сколько тебе лет. Зрителям потом тоже будет плевать. Им нужен результат. И если ты сейчас не научишься выдавать этот результат, никто не придет и не погладит тебя по головке со словами «ничего, ты ещё маленький». Чан выдержал паузу, давая словам осесть. — Ты понял? — Д-да, хён, — выдавил Чонин. — Тогда соберись. — Чан положил руку ему на плечо и слегка сжал. — Поплачь, если надо. У тебя три минуты. Потом умоешься, и мы повторим ещё раз. И у тебя получится. Потому что ты можешь. Я не тратил бы на тебя время, если бы не видел этого. Он развернулся и отошёл к пульту, делая вид, что проверяет запись. Чонин стоял, шмыгая носом, и смотрел на его широкую спину. Хёнджин протянул ему бутылку воды. Феликс похлопал по плечу. Джисон молча сунул в руку бумажный платок. — Иди умойся, — шепнул Феликс. — Помогает. Все через это проходили, не переживай. Чонин кивнул и почти выбежал из зала. В туалете он долго смотрел на своё отражение — красное, опухшее, мокрое. Позорище. Он вернулся в зал ровно через три минуты. Чан даже не обернулся, только бросил в зеркало: — С начала куплета. Твой выход. Чонин встал в позицию и сделал движение. Идеально. Чан ничего не сказал. Просто кивнул. Но этого кивка было достаточно.

***

Хан Джисон был не из тех, кто молчит, если ему есть что сказать. Он мог огрызнуться на замечание, мог закатить глаза, когда кто-то из старших поправлял его. Преподаватели уже пару раз жаловались на его поведение — «талантливый, но язык без костей». Но Джисону было плевать. Он просто хотел делать по-своему. В тот день они с Хёнджином репетировали вместе. Трек был сложный, они оба вымотались, и нервы были на пределе. Всё началось с мелочи. Хёнджин поправил его движение. — Слушай, тут локоть выше надо держать, тренер же говорил. — Сам знаю, — буркнул Джисон, даже не глядя в его сторону. — Я тебе по-человечески говорю, — Хёнджин нахмурился. — Чего ты бесишься? — А чего ты ко мне пристал? — Джисон резко развернулся. — Ты кто вообще? Так же, как и я, стажёр. Хёнджин побледнел. Он не привык, что на здравое замечание реагируют настолько резко. — Я просто помочь хотел, — тихо сказал он. — А я не просил. — Знаешь что... — Хёнджин шагнул ближе, в глазах вспыхнула злость. — Ты достал уже всех своим отношением. Думаешь, ты самый талантливый? Думаешь, тебе всё можно? — А ты думаешь, раз ты старше, то можешь мне указывать? — Джисон тоже шагнул вперёд, сокращая расстояние. — Засунь свою помощь себе знаешь куда? — Слушай, щенок... — Кого ты назвал щенком? Дальше всё произошло слишком быстро. Хёнджин толкнул Джисона в грудь — не сильно, скорее для того, чтобы обозначить границу. Но Джисон, разгорячённый, злой, уставший, не стал разбираться. Он замахнулся и ударил. Кулак пришёлся Хёнджину прямо в скулу. Тот отшатнулся, ударившись спиной о стену, и зажал лицо рукой. В комнате повисла мёртвая тишина. — Ты... — Хёнджин поднял на него глаза, полные боли и неверия. — Ты ударил меня? Джисон смотрел на свою руку так, будто видел её впервые. Адреналин схлынул, и на его место пришёл холодный ужас. — Я... я не... Дверь открылась. На пороге стоял Бан Чан. Он замер на секунду, оценивая ситуацию. Перевёл взгляд с Хёнджина, зажимающего скулу, на Джисона с побелевшим лицом. Потом медленно закрыл дверь и прислонился к ней спиной, скрестив руки на груди. — Я слушаю, — спокойно сказал он. Никто не ответил. Хёнджин молчал, опустив глаза. Джисон смотрел в пол, чувствуя, как дрожат колени. — Я сказал, я слушаю, — повторил Чан. — Кто начнёт? — Он первый толкнул, — выпалил Джисон, не поднимая глаз. — Правда? — Чан посмотрел на Хёнджина. Тот молча кивнул, всё ещё прижимая руку к скуле. — Толкнул, — повторил Чан. — А ты в ответ ударил в лицо. Отличный подход, да? Джисон открыл рот, но не нашёл слов. — Что было до того, как он тебя толкнул? — Чан прищурился. — Я... он начал учить меня, как мне танцевать, а я... — Ты что? — Огрызнулся, — тихо сказал Хёнджин, неожиданно подавая голос. — Сказал, что я не имею права указывать. Чан перевёл взгляд на Хёнджина. Внимательно посмотрел на его скулу. — Больно? — Терпимо, — буркнул Хёнджин. — Холод приложишь. Но это потом. — Чан шагнул ближе к ним обоим. — Значит, так. Вы оба — идиоты. Они подняли глаза. — Ты, — Чан ткнул пальцем в Хёнджина. — Указал на ошибку — молодец. Это твоя работа как старшего — помогать, подсказывать. Но когда он огрызнулся, ты вместо того, чтобы оставить его в покое и дать ему остыть, полез дальше. А потом ещё и толкнул. Хёнджин опустил глаза. — Толкаться — это не профессиональный подход. Это детский сад. Вы оба стажёры, вы оба хотите дебютировать. Здесь не дворовая песочница, чтобы выяснять отношения кулаками. Понял? — Понял, хён, — тихо ответил Хёнджин. — А ты, — Чан перевёл взгляд на Джисона, и от этого взгляда захотелось провалиться сквозь землю. — Это уже вообще выходит за какие-либо рамки. Огрызаться на старшего, который пытается помочь — это одно. Но ударить? Ударить человека по лицу? Джисон молчал, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. — Ты хоть понимаешь, что было бы если бы я не зашёл, а кто-то из менеджеров? Тебя бы выгнали в ту же секунду. Без разговоров. Без объяснений. Собрал вещи — и на улицу. — Понимаю, — выдавил Джисон. — Понимает он, — Чан покачал головой. Потом повернулся к Хёнджину: — Хёнджин, иди умойся. Холод приложи. И через два часа я жду тебя в малом зале. К тебе у меня тоже есть вопросы. Хёнджин вздрогнул, но кивнул и быстро вышел, бросив на Джисона странный взгляд — не злой, скорее растерянный. Чан подождал, пока дверь закроется. Посмотрел на Джисона долгим, тяжёлым взглядом. Потом медленно развернулся и пошёл в угол комнаты. Там, у стены, стоял стеллаж с инвентарём — гантели, коврики, скакалки. И в углу, прислонённые к стене, стояли тонкие бамбуковые палки. Джисон видел их раньше — тренеры по танцам использовали такие, чтобы показывать уровень рук, поправлять осанку, растягивать мышцы. Он никогда не придавал им значения. Просто часть инвентаря, как и всё остальное. Чан взял одну. Покрутил в руке, проверяя на вес. И медленно пошёл обратно. Джисон смотрел на палку и не понимал. Зачем? Сейчас же не растяжка. Не танец. Зачем она? — Встань к стене, — голос Чана был пугающе спокойным. — Руки в стороны. — Зачем? — вырвалось у Джисона раньше, чем он успел подумать. Чан не ответил. Просто смотрел. И в этом взгляде Джисон вдруг прочитал всё. Палка была не для танцев. Палка была для него. — Хён... — голос дрогнул. — Встал, я сказал. — Хён, я... — Я не буду повторять дважды. Джисон медленно повернулся и прижался ладонями к холодной стене. Руки дрожали. Колени дрожали. В голове билась одна мысль: «Этого не может быть. Так не делают». Палка опустилась на заднюю поверхность бедра. Джисон дёрнулся и вскрикнул — не столько от боли, сколько от шока. Он резко обернулся, не веря своим глазам. — Ты... вы... — слова застряли в горле. — Смотреть в стену. Руки на место. Джисон не двигался. Он смотрел на Чана, на палку в его руке, и мозг отказывался принимать реальность. — Вы меня... бьёте? — выдохнул он. — Вы серьёзно? Чан шагнул ближе. В его глазах не было злости. Только усталость и сталь. — Ты ударил человека. Своего хёна. За то, что он посмел тебе помочь. Ты думал, это сойдёт с рук? — Но так же нельзя! — голос Джисона сорвался на фальцет. — Это... это унижение! Это двадцать первый век! Я буду жаловаться! — Жаловаться? — Чан почти усмехнулся. — Кому? Менеджеру? Преподавателям, которые уже написали на тебя три жалобы? Джисон замер. — Три жалобы, — повторил Чан, чеканя каждое слово. — Ты знаешь, что бывает после трёх? Отчисление. Без права восстановления. Без разговоров. Без второго шанса. Собираешь вещи и возвращаешься домой. Джисон молчал, чувствуя, как по щекам текут слёзы. — Я эти три жалобы неделю у менеджера тормозил, — голос Чана стал тише, но от этого ещё страшнее. — Уговаривал, просил, объяснял, что ты просто молодой, что перебесишься. Думал, дойдёт само. А ты сегодня что устроил? Хамство, неуважение, рукоприкладство. Ты хоть понимаешь, что если бы я не вмешался, тебя бы уже завтра здесь не было? — Понимаю... — выдавил Джисон сквозь всхлипы. — Не понимаешь. Если бы понимал — не довёл бы до этого. Чан сделал шаг назад. — Руководство дало мне выбор: либо я делаю так, чтобы ты больше не нарушал субординацию, либо идёшь по официальному протоколу. Поэтому выбор у тебя простой: либо ты сейчас стоишь у стены и получаешь то, что заслужил, либо через час ты свободный человек, который может идти куда угодно, но только не сюда. Джисон смотрел на него заплаканными глазами и молчал. — Я спрашиваю один раз: ты хочешь остаться? — Да, — прошептал Джисон. — Тогда встань к стене. И не смей больше оборачиваться, пока я не скажу. Джисон медленно повернулся обратно. Прижался ладонями к стене. Плечи вздрагивали. Второй удар. Боль была жгучей, обжигающей. Джисон всхлипнул, прикусил губу до крови, чтобы не закричать. — Три жалобы, — голос Чана звучал за спиной ровно, без эмоций. — За что? За хамство преподавателю по вокалу. За то, что послал старшего стажёра, который пытался поправить твою дикцию. За то, что закатил истерику на общей репетиции, когда твою партию отдали другому. Ты думал, это сойдёт с рук? Думал, талант всё прощает? Джисон молчал, только плечи вздрагивали. — Талант ничего не прощает. Талант без дисциплины — это мусор. Ты с таким же успехом можешь петь в душе у себя дома, если не умеешь работать в команде и уважать людей, которые старше и опытнее. Третий удар. Джисон уже не сдерживал слёзы. Они текли по щекам, капали на пол, смешивались с потом. Ему было больно. Было стыдно. Было страшно. — А сегодня ты ударил человека, — продолжил Чан. — Хёнджина. За что? За то, что он посмел тебе помочь? За то, что указал на ошибку? Ты хоть понимаешь, что это уже не просто жалоба — это уголовщина? Если бы он пошёл к менеджеру, тебя бы выгнали в тот же день даже при идеальном поведении. Тишина. Только всхлипы Джисона. — Я даю тебе один шанс. Последний. Если я ещё раз услышу, что ты кому-то нахамил, если ещё раз увижу неуважение к старшим, если ещё раз поднимешь руку — я сам отведу тебя к менеджеру. И никаких альтернатив больше не будет. Просто бумага об отчислении. Ты понял? — Да, — выдавил Джисон. — Что «да»? — Я понял, хён. — Повернись. Джисон медленно повернулся, вытирая слёзы рукавом. Лицо было красным, мокрым, глаза опухли. Чан стоял напротив, держа палку в опущенной руке. — Иди умойся. И извинись перед Хёнджином. По-человечески. Чан развернулся и вышел, оставив Джисона одного в пустом зале. Джисон сполз по стене на пол и разревелся. В голос, навзрыд, как ребёнок. Ему было больно, обидно, стыдно. В голове крутились слова Чана: три жалобы, отчисление, последний шанс. И где-то глубоко внутри, под слоем боли и унижения, шевелилась странная мысль: Чан мог бы просто сдать его. Но не сдал. Он не знал, сколько просидел так — минуту, пять, десять. Когда слёзы наконец начали иссякать, он кое-как поднялся и поплёлся в туалет — умыться и привести себя в порядок. В туалете горел яркий свет. Джисон подошёл к раковине, включил холодную воду и уставился на своё отражение в зеркале. Красное, опухшее, мокрое лицо. Позорище. Он начал умываться, когда дверь позади открылась. Вошёл Хёнджин. С красной скулой, к которой он прижимал холодную бутылку. Увидел Джисона, замер на секунду, потом медленно подошёл к соседней раковине. — Эй... — тихо позвал он, косясь на отражение Джисона в зеркале. Джисон поднял на него заплаканное лицо. Встретились взглядами в зеркале. — Прости меня, — выдавил он сквозь всхлипы. Голос хрипел и срывался. — Прости... я дурак... я не должен был... ни огрызаться, ни тем более бить. Ты просто помочь хотел, а я... Хёнджин вздохнул, приложил бутылку поудобнее к скуле и покачал головой. — Дурак — это мягко сказано. — Знаю. — Сильно досталось? Джисон кивнул, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. — Больно? — Нормально... — Джисон шмыгнул носом и снова посмотрел в зеркало. — Заслужил. Хёнджин помолчал, разглядывая его. Потом осторожно похлопал по плечу здоровой рукой. — Пошли, я провожу до общаги. И лёд найдём, — он криво усмехнулся и показал на свою скулу. — У меня тоже болит, спасибо тебе. Джисон посмотрел на него и вдруг, сквозь слёзы, слабо улыбнулся. Странное дело — после всего, что произошло, Хёнджин не злился. Стоял рядом, шутил, предлагал помощь. — Спасибо, хён, — тихо сказал Джисон. Хёнджин фыркнул. — Обращайся. Но если ещё раз... — Не будет, — перебил Джисон твёрдо. — Честно. Я понял. — Что понял? — Что язык мой — враг мой. Хёнджин кивнул. — Дошло наконец. А то я уж думал, ты безнадёжный. Джисон слабо улыбнулся и снова уткнулся в раковину, умываясь холодной водой.

***

Они дебютировали вместе. Прошли шоу на выживание, доказали всем, что они — одна команда, и вышли на сцену как Stray Kids. Но те дни, те тёмные коридоры четвёртого этажа, тот ледяной взгляд — они остались с ними навсегда. Теперь это были просто истории. Страшные тогда, смешные сейчас. В студии шла запись очередного интервью. Ведущий как раз спросил про времена стажировки, и мемберы наперебой начали вспоминать. — У них, наверное, были самые худшие времена, потому что я был трейни так долго, — улыбнулся Чан. — Семь лет до дебюта. Я был между трейни и сотрудниками компании. Так что если мне говорили делать это, я делал, если делать другое, я тоже делал. — О, правда? — ведущий заинтересованно подался вперёд. — Да, я много чего говорил детям и иногда доводил их до слёз, — Чан рассмеялся. — Я был ужасным человеком. — Вокруг хёна была немного тёмная аура, — подхватил Хёнджин. — Когда я был стажёром, в один из первых дней на четвёртом этаже был парень, который сказал: «Берегись Бан Чана». — Я серьёзно думал, что там Волан-де-Морт обитает, — добавил Чанбин. Все засмеялись. — А я подошёл к нему однажды и такой: «Хей, Крис», — вдруг вставил Джисон, и студия взорвалась смехом. — Что? — ведущий округлил глаза. — Представьте, — Хёнджин ехидно улыбнулся. — Тогда никто не мог ему сказать «привет, Крис». А этот — подошёл. — И что Чан ответил? — спросил ведущий. — «Мы в Корее, так что зови меня Хён», — процитировал Джисон, кривляясь. — И ушёл. А я стоял и думал, что сейчас умру. Все снова засмеялись. Чан сидел, качая головой, и улыбался. — Они больше меня не боятся, я так думаю, — сказал он, когда смех стих. — Сейчас — нет, — согласился Сынмин. — А тогда... — Тогда было страшно, — закончил за него Чонин. Чан улыбнулся, глядя на них — на тех, кого когда-то доводил до слёз, кого вытаскивал из всех передряг, в кого вложил всего себя без остатка. Они всё ещё здесь. Вместе. И это было то, ради чего стоило ждать так долго.