Учитель Байерс

В среду день начался привычно. Уилл зашёл в учительскую, и его взгляд снова сам собой нашёл Майка — тот сидел на своём обычном месте, у окна, с краю, где всегда было чуть светлее. Склонившись над тетрадями, он что-то помечал красной ручкой, хмуря брови. Но когда Уилл подошёл ближе, уже со своим утреннем кофе в руках, Майк поднял голову и улыбнулся. Той самой улыбкой, которая каждый раз казалась Уиллу самым искреннем, что он когда либо видел. — Доброе утро, — сказал Майк, откладывая ручку в сторону. — Доброе, — ответил Уилл, делая глоток. Кофе обжёг губы, но он не обратил внимания. Они перекинулись парой фраз — Майк поблагодарил за вчерашнюю помощь с тетрадями, сказал, что без Уилла он провозился бы до девяти. Уилл отмахнулся, пробормотал что-то про то, что ничего особо трудного в этом не было, хотя на самом деле проверять сочинения было тем ещё испытанием. Но Майк и не должен был об этом знать. Потом прозвенел звонок —вырвав их из этого маленького, уютного пространства, где существовали только они вдвоём. Уилл поднялся, забирая свою кружку, и на секунду замер, не зная, что добавить. Вроде бы всё уже сказано. Но уходить не хотелось. — Увидимся после уроков? — спросил Майк, не глядя на него. Голос звучал буднично, но Уилл заметил, как его пальцы чуть сильнее сжали ручку. — Конечно, — ответил Уилл. Он направился к выходу, чувствуя, как внутри разливается привычное уже тепло от этих коротких утренних встреч. Оно грело изнутри, как тот самый чай, который они пили по вечерам. Делало день чуть светлее, а шаги — чуть легче. Уже в дверях он обернулся. Майк снова склонился над тетрадями, но Уилл готов был поклясться — он улыбался. Коридор был ещё почти пустым — только редкие ученики бродили между шкафчиками, да охранник маячил в конце. Уилл шёл не спеша, прокручивая в голове предстоящий урок, когда краем глаза заметил знакомую картину. Дилан и Кристофер сидели на подоконнике у окна. Того самого, возле которого они когда-то, ещё детьми, стояли всей компанией — Уилл, Майк, Лукас, Дастин — и болтали, перебивая друг друга, строили планы на следующие выходные, спорили о том, чья очередь выбирать игру в подвале Уилеров. Простые, тёплые воспоминания, от которых сейчас защемило в груди. Сейчас Дилан что-то увлечённо рассказывал, активно жестикулируя, а Кристофер слушал его с лёгкой улыбкой на губах. Не той напряжённой, как вчера, а спокойной, почти расслабленной. Будто гора с плеч упала. Когда Кристофер заметил Уилла, лицо его просияло. — Доброе утро, мистер Байерс! — крикнул он, помахав рукой. Уилл почувствовал, как внутри разливается что-то тёплое. Не гордость, а скорее облегчение. Их разговор действительно помог и он не сделал хуже. Может Майк вчера был прав. — Доброе утро, мистер Байерс, — чуть позже добавил Дилан, повернувшись к нему. — Доброе утро, мальчики. — Уилл остановился и, сложив руки на груди, с лёгкой улыбкой посмотрел на них. — Уже помирились, как я вижу? — Да! — ответили они хором, а потом переглянулись и улыбнулись друг другу — так легко, будто вчерашней ссоры и не было. Уилл почувствовал, как уголки его губ сами собой поднимаются еще выше. — Замечательно. Очень рад это слышать. Тогда до встречи. Он помахал им и направился дальше, слыша за спиной дружный крик: — До встречи! Уилл не оборачивался, но улыбка не сходила с его лица. В этом и заключалась работа учителя, понял он вдруг. Не в проверке тетрадей и не в оценках. А в таких маленьких победах — когда видишь результат своих усилий прямо на лицах учеников. Когда двое мальчишек перестают враждовать и снова становятся друзьями. По крайней мере, для него это было именно так. Он не знал, как бы запел, если бы проработал в школе годы, а то и больше, как его коллеги. Первые два урока прошли довольно спокойно, разве что седьмой класс было сложно усадить в начале урока — они галдели, перекрикивались через парты, и Уиллу пришлось трижды стучать указкой по столу, прежде чем они соизволили его услышать. Но он справился. А потом наступило окно. Третий урок был свободным, и Уилл воспринял это как перерыв — маленькую передышку посреди школьной суеты. Он уже прикинул, как заварит себе кофе, сядет в учительской и просто посидит в тишине, глядя в окно. Может, даже проверит пару рисунков. Но не успел он расслабиться, как в кабинет зашла заместитель директора. — Мистер Байерс, — начала она с порога, не тратя время на приветствия, — у нас проблема. В старшей школе собрание для учителей, а одиннадцатый класс оставить не на кого. Вы не могли бы посидеть с ними один урок? Это отдельное здание, но идти всего пару минут. Уилл удивлённо моргнул. Он был учителем средней школы и со старшей никогда не пересекался. Да и здание у них было отдельное, хоть и рядом. Никто его туда не звал, и он сам не рвался. Честно говоря, мысль о старшеклассниках вызывала у него лёгкую тревогу. Он и сам то, был не сильно старше их. — Я... — начал он, подбирая слова, — обычно я веду только шестые-восьмые. Я не уверен, что... — Ничего вести не надо, — перебила она. — Просто посидите с ними. Чтобы не шумели и глупостями не занимались. Контроль, мистер Байерс, просто контроль. Один урок. Всё. Она смотрела на него с таким видом, будто отказ не принимался. Уилл тяжело вздохнул, и неохотно закивал. — Ладно, — сказал он. — Один урок. — Отлично. Старшая школа, кабинет 104. И не позволяйте им сесть себе на голову. Дверь закрылась. Уилл остался стоять посреди кабинета, глядя на пустой проём. «Одиннадцатый класс,» — подумал он. — «Старшеклассники. Боже, помоги.» Уилл нашёл нужный кабинет довольно быстро. Ещё издалека, из конца коридора, он услышал гул — громкий, хаотичный, не стихающий ни на секунду. Казалось, внутри не класс, а вокзал в час пик. Он толкнул дверь — и его едва не сбила с ног волна звука. Кто-то громко смеялся в углу, кто-то орал через весь класс, перекрикиваясь с приятелем у окна. Трое парней сидели на партах верхом, делая вид, что слушают музыку из одного плеера. Две девчонки у доски что-то оживлённо обсуждали, размахивая руками. А один мальчишка вообще бегал по проходу, будто участвовал в забеге на короткую дистанцию. На открывшуюся дверь обратили внимание от силы три человека — и те лишь мельком глянули на Уилла, после чего тут же вернулись к своим разговорам. Уилл прошёл к учительскому столу, стараясь держать спину прямо. Постоял секунду, собираясь с мыслями, потом несколько раз стукнул кулаком по столешнице. — Ребята! — сказал он громко, насколько мог. — Ребята, тишина! Никто не обратил внимания. — Ребята! — повторил он, уже громче. Пара голов всё-таки повернулась, но в основном — просто чтобы посмотреть, кто это там кричит. Гул чуть притих, но не исчез. Кто-то спросил у соседа: «Это кто вообще?» «Без понятия, какой то двенадцатиклассник?» «Не видел его раньше». Уилл вздохнул. Перекричать больше двадцати человек, каждый из которых считает себя самым важным в этой комнате, было почти невозможно. Но отступать было некуда. Он окинул класс взглядом, задержался на секунду на двух парнях в углу, которые продолжали играть в карты даже не поднимая головы, и вдруг понял — кричать бесполезно. Этих не возьмёшь громкостью, он явно для них не авторитет. Их нужно заинтересовать. — Ладно, — сказал он громко, но не крикливо, а скорее уверенно, — слушать меня вы не хотите. Это понятно. Я вообще не ваш учитель, и вы меня в первый раз видите. Несколько человек повернули на него головы. — Но раз уж мне пришлось сюда прийти, а вам здесь сидеть, — он опёрся руками о стол и чуть наклонился вперёд, — может, сделаем так, чтобы время пролетело не зря? — И что ты предлагаешь? — лениво спросил парень с задней парты. — Урок вести будешь? — Нет, — Уилл покачал головой. — Урока не будет. Но я могу рассказать вам про Нью-Йорк. Отвечать на вопросы. Если вы, конечно, умеете их задавать. В классе повисла пауза. Пара человек переглянулись. Парень с картами на секунду замер, а после поднял голову. — Вы правда из Нью-Йорка? — спросила девочка с первой парты. — Правда, — кивнул Уилл. — Прожил там три года. Учился в художественном колледже, много где подрабатывал и много где бывал. Шум начал стихать. Не сразу, но постепенно — волнами, от задних рядов к передним. Кто-то сел ровнее, кто-то убрал ноги со стола, а двое парней в углу всё-таки отложили карты. Уилл мысленно порадовался такой маленькой победе. Большинство повернулись в его сторону и начали расспрашивать: о жизни в Нью-Йорке, об интересных историях, о людях, которых он там встретил. Кто-то спросил про знаменитостей, кто-то — про самый странный случай за всё время. Уилл отвечал, стараясь не вдаваться в подробности, но достаточно живо, чтобы они не потеряли интерес. Те, кому было неинтересно, продолжили общаться между собой, но уже тише — откинулись на стульях, обменивались ленивыми фразами, кто-то рисовал что-то на полях тетради. Никто не бегал, не кричал, не кидался бумажками. Уилл даже позволил себе расслабить плечи. На середине урока он заметил, как по классу начала гулять записка. Маленький листок явно вырванный из тетради, аккуратно сложенный в несколько раз, переходил из рук в руки. Когда он попадал к девушке в третьем ряду, она улыбалась и тихо хихикала, прикрывая рот ладонью. Когда к парню в первом — тот тоже улыбался и слегка краснел. Уилл продолжил рассказывать про Нью-Йорк, делая вид, что просто ходит по рядам. Но краем глаза следил за листком. — ...И вот тогда я впервые понял, что даже в огромном городе можно чувствовать себя совершенно одиноким, — сказал он, не совсем понимая, зачем добавил эту фразу. В тот момент, когда записку перекидывали с одного ряда на другой, за его спиной, Уилл резко обернулся и ловко поймал её в воздухе. — Так, — он поднял бумажку, рассматривая её на свету. — Вам следует научиться лучше передавать записки. Вроде одиннадцатый класс, но делаете это хуже моих семиклассников. Честно говоря, по большому счёту он был не против. Пусть переписываются, в конце концов, это особо никому не мешало — уж лучше, чем кричать через весь класс. Но ему было просто интересно. О чём же таком можно писать с таким оживлением, с такими красками на лицах? Поэтому он выждал. Дал им достаточно времени — чтобы те двое успели настрочить в этой записке что-то действительно стоящее. А потом просто подошёл и забрал. Профессиональное любопытство, не больше. Ну и, может быть, капля обычного человеческого любопытства, от которого никто не застрахован. В классе повисла напряжённая тишина. Кто-то даже перестал шептаться. Девушка в третьем ряду — та, что хихикала, — вытянулась за партой, вцепившись в край стола, и смотрела на Уилла перепуганными глазами. Парень, который краснел, теперь вообще стал пунцовым. Он опустил голову, уставившись в свои колени, и было похоже, что он молится о том, чтобы провалиться сквозь землю. Пара учеников обменялись беспокойными взглядами. Кто-то издал нервный смешок. С задней парты донёсся шёпот: — Он что, прочитает? — Тихо ты... — Да что там такого? Уилл медленно, почти демонстративно, спрятал записку во внутренний карман куртки. Похлопал по нему ладонью — мол, всё, спрятал, не дрейфьте. Потом поднял взгляд на класс, с совершенно невозмутимым видом. — Итак, о чём я говорил? — спросил он, будто ничего не произошло. — Так вот... И продолжил рассказывать как ни в чём не бывало. Время от времени отвечал на вопросы, вступал в диалог, даже шутил пару раз. Но краем глаза замечал, как ученики переглядываются, как кто-то облегчённо выдыхает, как напряжение в классе понемногу спадает. Вскоре прозвенел звонок, и ученики толпой выбежали из класса. Уилл облегчённо выдохнул и направился обратно в здание средней школы. Он был рад, что это закончилось — сложно было представить, что было бы, если бы ему пришлось проводить настоящий урок, а не просто болтать с учениками. Он вернулся в свой кабинет и только тогда вспомнил о записке. Достал её из кармана, аккуратно расправил и начал вчитываться в текст. Он, конечно, ожидал чего-то странного или неприличного... но чтобы настолько? В записке была самая неприличная и вульгарная переписка, которую он когда-либо в жизни видел. Эти двое описывали друг другу свои сексуальные фантазии — без какого-либо стыда и, уж тем более, без цензуры. Фраза сменяла фразу, каждая следующая была откровеннее предыдущей. Уилл даже не подозревал, что старшеклассники знают такие слова. Чем больше Уилл читал, тем шире на его лице появлялась улыбка, и тем чаще из его губ вырывались нервные смешки. А потом они и вовсе переросли в полноценный смех. Вместе с тем на щеках появился лёгкий румянец — то ли от стыда, то ли от неловкости. Подобные переписки как факт их существования не были для Уилла каким-то открытием — он взрослый человек, много о чём знал в этом плане. Но чтобы такое писали прямо в школе? Его подростковый период прошёл совсем не так. Вместо записок с неприличностями — борьба с Изнанкой. Вместо первых поцелуев и тайных встреч — спасение мира и попытки не сойти с ума в процессе. А ещё — тихая, никому не сказанная любовь к лучшему другу, который даже не догадывался. Или делал вид, в попытках сохранить их дружбу. Любовь, которую он прятал так глубоко, что сам почти в неё не верил. Он, конечно, подозревал, что у его ровесников всё происходило немного по-другому — особенно у тех парней, которым нравились девушки. Но не думал, что найдёт этому такое яркое подтверждение спустя столько лет. Уилл успел прочитать только половину, когда прозвенел звонок на урок. Он быстро сложил записку и поднял взгляд — и только тогда заметил, что значительная часть класса уже сидела за своими партами и наблюдала за тем, как он с глупым видом читал какую-то бумажку. — Мистер Байерс, что вы там читали? Анекдот? — не сдержала любопытства девочка на первой парте. — А... да, анекдот, — Уилл попытался улыбнуться, изображая спокойствие, — но вам такие анекдоты ещё рано слушать. Он откашлялся, сунул записку в карман, взял мел и повернулся к доске. — Итак, тема сегодняшнего урока — контраст в живописи. — Он написал тему крупными буквами, чувствуя, как щёки всё ещё горят. — Контраст — это один из самых выразительных приёмов... Уилл начал вести урок в своей привычной манере — говорил, показывал, ходил между рядами. Но мысли то и дело возвращались к записке. К тому, как он смеялся в почти пустом кабинете, чувствуя себя одновременно взрослым и смущённым подростком. Он старался не вспоминать — потому что если вспомнить, можно снова не сдержать улыбку или, того хуже, начать смеяться посреди урока. Когда рабочий день подошёл к концу, Уилл уже привычно убрался в кабинете и пошёл в учительскую. Там он заварил два чая — зелёный с одной ложкой сахара и чёрный без ничего, — и направился в кабинет английского. Коридор был пустым и тихим. Шаги гулко отдавались от стен, и Уилл поймал себя на мысли, что идёт чуть быстрее обычного. Не потому, что торопился. Просто ему хотелось поскорее увидеть Майка. Когда он открыл дверь, Майк уже сидел на своём месте. Только на этот раз на столе не было привычной стопки тетрадей. Лицо у него было расслабленным, почти безмятежным — без вечной лёгкой складки между бровями, которая появлялась, когда он проверял работы. А при виде вошедшего Уилла на его лице и вовсе расцвела тёплая улыбка. — Ого, ты так быстро всё проверил? — удивился он, окидывая взглядом наполовину пустой учительский стол. — Или ты уволен? — Да, проверять особо нечего было, — Майк проследил взглядом за тем, как Уилл поставил кружки на стол и сел напротив. — Мистер Тейлор обычно по средам даёт мне поменьше работы. А те тетради, что были, я уже проверил — либо на уроках, либо на переменах. — Он пожал плечами, принимая свою кружку. — Решил воспользоваться моментом. — О, вот как, — Уилл мягко улыбнулся и отпил чай. — Это замечательно. Хоть сегодня сможешь отдохнуть от этой волокиты. — Ага, — Майк кивнул, обхватив кружку ладонями, и откинулся на спинку стула. — Кстати, — Уилл сделал глоток, — я сегодня заменял в старшей школе. — Ого, — Майк удивлённо приподнял брови, подаваясь вперёд и отставляя кружку. — И как там? Дети в этом возрасте... не самые послушные. — По себе судишь? — Уилл едва заметно ухмыльнулся, но тут же добавил серьёзнее: — На самом деле не всё так плохо. Сначала было сложновато — они шумели, не слушались, — но потом я предложил им рассказать про Нью-Йорк, и всё прошло более или менее гладко. Только вот... — он замолчал, чувствуя, как уголки губ снова невольно начинают подниматься. — Что? — Майк подался вперёд, положив локти на стол, и уставился на Уилла с таким неподдельным интересом, что тот едва не рассмеялся. — Ну... они перекидывались записками на уроке. Я к такому в целом отношусь спокойно, но там они написали такое... — Что? — Майк подался ещё ближе — казалось, ещё немного, и он ляжет грудью на стол. Глаза его горели любопытством, а на губах застыла предвкушающая улыбка. — Что там было? Уилл неловко улыбнулся, наблюдая за этим энтузиазмом. Он снова подумал о том, как же тот похож на любопытного щенка — уши торчком, глаза горят, вот-вот хвостом завиляет. И в то же время от такой внезапной близости — Майк почти нависал над столом, его лицо было совсем рядом — у Уилла перехватило дыхание, а по коже побежали мурашки. — Сам почитай, — сказал он, уже даже не стараясь скрыть ухмылку, которая медленно расплывалась на его лице. — Это очень смешно. И очень стыдно. Он вытащил записку из кармана и протянул Майку. Тот моментально схватил бумажку, едва не вырвав её из рук Уилла. Откинулся на спинку стула, чуть ли не опрокинув его, развернул и начал читать. На его лице сменялись эмоции: сначала просто интерес, потом лёгкое удивление, потом широкая улыбка, которая всё росла и росла. Уилл затаил дыхание, внимательно наблюдая за его реакцией. Он видел, как Майк водит пальцем по строчкам, как временами замирает, перечитывая что-то особенно выдающееся, как уголки его губ подрагивают, а из груди вырываются тихие, сдавленные смешки, которые постепенно перерастают в громкий смех. Уиллу так же не удалось сдержаться, и он тоже начал смеяться вместе с ним, ведь память о том, что было в записке, все ещё была свежа. К тому же реакция Майка только подстегивала его смеяться сильнее. — Они это что, прямо на уроке писали? — Майк провёл рукой по лицу, пытаясь остановить смех, но получилось не очень. Плечи всё равно тряслись, а из горла вырывались придушенные смешки. — Да! — выкрикнул Уилл, будто сам не верил в это, хотя был свидетелем. — Это... просто вау! — Майк потряс головой, разглядывая бумажку. — Откуда они всё это знают вообще? — Без понятия, — Уилл пожал плечами, но сам уже поднимался со стула. Не выдержав, он подошёл к Майку сзади, чтобы заглянуть в записку — он ведь так и не дочитал её до конца. Наклонился, почти касаясь плечом плеча Майка, чувствуя его тепло даже через ткань рубашки. — У них действительно был какой-то опыт? Или они просто шума нагоняют? — Думаешь, они просто фантазируют? — Уилл прищурился. — Я тоже так подумал, но кто знает... Майк повернул голову, и их лица оказались опасно близко. — Очевидно же, — он ткнул пальцем в строчку. — Смотри, вот тут написано: «я бы хотел трахнуть тебя прямо на этой парте». Это неудобно. Колени быстро затекут. И с парты можно легко свалиться, она маленькая. Я уже молчу о том, как это небезопасно делать в школе, любой может услышать. — Майк, это просто глупые фантазии неопытных школьников. Чего ты ждал? — Ну не знаю... — Майк откинулся на спинку стула и посмотрел на Уилла снизу вверх. — Хотя бы немного углубляться в тему? Уилл фыркнул. — Раз такой умный, скажи, как надо. Майк помолчал секунду. Его взгляд скользнул по лицу Уилла — медленно, почти изучающе — и задержался на губах. Всего на мгновение. Но Уилл успел это заметить. Или ему показалось? — Ну... — голос Майка стал ниже, тише, почти хриплым. При этом взгляд его был все ещё направлен прямо на Уилла. — Я бы на его месте сказал: «Я хотел бы нагнуть тебя прямо над этим столом, придерживая за талию, чтобы ты не упал. А чтобы ты не застонал и не выдал нас, пришлось бы запихать тебе в рот твой же галстук». Уилл замер. Воздух в кабинете будто кончился. Он сделал вдох — и ничего не почувствовал, будто лёгкие отказывались работать. Он слышал, как изменился голос Майка — низкий, вкрадчивый, почти чувственный. Тот шёпот, от которого по спине бегут мурашки, а в груди разливается что-то тяжёлое и горячее одновременно. Он впервые слышал его таким. Такой Майк был ему не знаком — и от этого становилось и страшно, и до одури любопытно. Внутри всё оборвалось. А потом рухнуло куда-то вниз, в живот, разливаясь жаром — тягучим, почти болезненным, от которого немели кончики пальцев и пересыхало во рту. Это не было похоже на простое исправление школьной записки. Это было что-то другое. Слишком… настоящее. Он вдруг понял. Какой школьник в наше время носит галстук? А Уилл носил. Прямо сейчас. Ткань вдруг показалась невыносимо тесной, будто удавка на шее. Уилл открыл рот, но язык будто прилип к нёбу. Горло пересохло, слова застряли где-то на выходе — он мог только смотреть в ответ, не моргая. Щёки заливало краской, уши горели так, что казалось, вот-вот задымятся. Ему захотелось опустить голову, спрятаться за чёлкой — сделать хоть что-то, чтобы Майк не видел его лица. — А... — только и смог выдавить Уилл. Рот приоткрылся, но слова не шли. Он моргнул, отвёл взгляд, отдёрнулся, делая вид, что закашлялся. — Кхм. Так, ну... — голос дрогнул. — Это было неплохо. Но проблема с тем, что парта жёсткая и колени затекут, так и не решена. Майк, похоже, только сейчас осознал, что сказал. Щёки его заметно покраснели — краска залила шею, поднялась к ушам. Он поправил очки. Но отступать не стал. — Ну, тут уж ничего не поделать, — сказал Майк, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но хрипотца выдавала его.. — Специфика секса на твёрдой поверхности. Уилл почувствовал, как по спине пробежал холодок. И одновременно — жар, ударивший в лицо. Секс. Майк сказал «секс». Они никогда раньше не говорили об этом. Ни в детстве, ни в подростковом возрасте, ни в те редкие дни, когда созванивались. Это слово никогда не срывалось с губ Майка в разговорах с ним. Оно было откуда-то из другой жизни — той, в которую Уилла не пускали. А теперь оно повисло между ними, и Уилл не знал, куда от него деться. Он чувствовал, как горят щёки, как немеют кончики пальцев, как внутри всё переворачивается — от стыда, от желания, от этой неправильной, пугающей близости, которая возникла между ними за один вечер. Уилл не решался ещё несколько секунд повернуть голову обратно к Майку — опасался, что румянец ещё не сошёл. И только сейчас его ударила болезненная, леденящая мысль. Если Майк столько знает — значит, у него есть опыт? Много опыта? Они не виделись три года. Майк, должно быть, жил бурной студенческой жизнью. Вечеринки, новые знакомства, чьи-то губы, чьи-то руки на его теле. Наверняка были девушки. Уилл почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Не от отвращения — от ревности. Острой, дикой, несправедливой. Майк имел полное право. Они не были вместе. Не были даже близки. Но от этой мысли всё равно паршивело на душе. И вместе с тем — лёгкий жар возбуждения от слов Майка никуда не делся. Он пульсировал под рёбрами, мешал дышать, заставлял пальцы дрожать. Уилл чувствовал, как кровь приливает к щекам. Он ненавидел себя за это. И не мог остановиться. Чтобы хоть как-то отвлечься, он снова повернулся к записке, бегло пробегая по ней взглядом. Строчки плыли перед глазами. — Вот тут, — он ткнул пальцем в предложение, стараясь не смотреть на Майка. — «Я хочу, чтобы ты разорвал меня своим членом». Звучит... ну, опасно, мягко говоря. Не понимаю, как такое можно писать. Майк хмыкнул. В его голосе всё ещё чувствовалась лёгкая хрипотца. — Какую альтернативу на этот раз предложишь ты? Уилл замер. Он всё ещё стоял почти над ухом Майка — так близко, что чувствовал его дыхание на своей шее. Тёплое, и немного сбивчивое. — Я не то чтобы писатель, как ты, — сказал Уилл тихо, почти шёпотом, сам не замечая, как голос становится ниже, вкрадчивее. — Но я бы, наверное, выразился так... Он замолчал. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Слова застревали в горле, жгли язык. — Ну? — тихо спросил Майк. Он повернул голову, и их лица снова оказались в паре сантиметров друг от друга. Глаза его блестели, а зрачки были немного расширены. Хотя может Уиллу так показалось, из-за освящения в классе. Уилл сглотнул. — «Хочу принять тебя всего», — прошептал он. Каждое слово давалось с трудом — они застревали в горле, обжигали язык, но он продолжал, не в силах остановиться. Голос дрожал, срывался, но Уилл не мог замолчать. Словно что-то прорвалось внутри — та плотина, которую он строил годами, рухнула в одно мгновение. — «Почувствовать тебя внутри себя. Даже если будет больно». Он замолчал. И только сейчас, в этой оглушительной тишине, до него дошло. Он не просто исправлял чужую дурацкую записку. Он произносил вслух то, о чём боялся даже думать годами. Те образы, которые приходили по ночам и от которых он просыпался в холодном поту, смешанном с жаром. Те самые желания, которые он запирал глубоко внутри, убеждая себя, что их нет, что он просто устал, что это всё от одиночества. А теперь эти слова прозвучали вслух. Уилл почувствовал, как кровь отхлынула от лица, а потом прилила обратно с удвоенной силой. Он хотел бы списать это на случайность, на горячку, на то, что его занесло, что слова просто сорвались с языка. Но он знал, что врёт сам себе. Потому что в глубине души — там, куда он сам себе боялся заглядывать, — он хотел этого. Каждое слово было чистой правдой. Грязной, возможно отвратительной, но правдой. В тишине было слышно только их дыхание — частое, сбившееся. Губы Майка приоткрылись, будто он хотел что-то сказать, но не решался. Парень смотрел на него в упор. В его глазах читалось что-то такое, от чего у Уилла замерло сердце во второй раз. Не насмешка. Не отвращение. А что-то тёмное, голодное, почти хищное. Он не видел у Майка такого выражения никогда. Щёки его покрылись лёгким румянцем, который поднимался выше, к ушам. Он замер — весь, от кончиков пальцев до плеч, — будто боялся, что любое движение разрушит этот момент. Или наоборот — сделает его слишком реальным. Его пальцы на столе дрогнули — и, кажется, на миллиметр потянулись к руке Уилла. Воздух между ними стал плотным, горячим, почти невыносимым. Дышал он через раз — глубоко, прерывисто, и Уилл чувствовал, как каждый его выдох отдаётся где-то в груди. — Ты... — прошептал Майк, и голос его сорвался. Он не договорил. Откашлялся, поправил очки — но даже этот жест вышел сбитым, неуверенным. Уилл стоял не двигаясь, боясь пошевелиться, боясь прервать этот момент. Он чувствовал тепло пальцев Майка — так близко, что, казалось, ещё немного — и они соприкоснутся. Сердце гулко стучало в груди, в висках пульсировало. — Ты хорошо справился, — голос Майка сорвался на хрипоту, и он быстро отвернулся, вновь поправляя очки. — А говорил, что не писатель. Уилл моргнул. Несколько секунд он просто стоял, чувствуя, как воздух между ними постепенно остывает. Его рука — та, которой он не касался, но которая всё равно горела — безвольно повисла вдоль тела. Он не сразу понял, что Майк отодвинулся, и его пальцы больше не лежат на столе в паре сантиметров от его собственных. — А... да, — выдавил Уилл, выпрямляясь. Он отступил на шаг, потом на другой, возвращая себе пространство. — Спасибо. Наверное. Голос прозвучал глухо — не таким он хотел его слышать. Внутри всё ещё пульсировало то, что он испытал несколько секунд назад: жар, страх, желание. И теперь это никуда не деть, только сидеть и чувствовать, как оно затихает, оставляя после себя липкую неловкость. Он отвёл взгляд. Рассматривал белый потолок, окно, за которым от ветра шевелилась листва на деревьях. Всё, что угодно, только не лицо Майка. Между ними снова повисла тишина. Только не та комфортная и спокойная, которой они добились совсем недавно. А та, что была раньше: тягучая, липкая, до дрожи неловкая. Он всё ещё слышал биение собственного сердца — гулкое, тяжёлое, — и оно было куда громче этой давящей тишины. Уилл перевёл дыхание. И только после заметил, что сделал это слишком шумно, но ничего не мог с собой поделать. — А ты это... — вдруг спустя несколько секунд заговорил Майк, вновь поворачиваясь к нему лицом. Голос его звучал неуверенно, будто он сам не до конца понимал, зачем вообще открыл рот. — Да? — Уилл отозвался слишком быстро, мгновенно переведя на него взгляд. Слишком хотелось поскорее избавиться от этой тишины. Майк замялся. Покрутил в пальцах ручку, которая случайно оказалась под рукой, потом положил её на место. Провёл ладонью по столу, будто стирая невидимую пыль. Всё это время он не смотрел на Уилла, точнее будто усердно старался этого не делать. — У тебя такой большой опыт в этом... — он запнулся, подбирая слова, — из-за отношений с тем парнем? Из Нью-Йорка? Уилл замер с приоткрытым ртом. Этот вопрос застал его врасплох. Он совершенно не ожидал чего-то подобного от Майка. Его действительно интересует его личная жизнь? Или он просто спросил первое, что пришло в голову, лишь бы прервать эту неловкость? Он перевёл взгляд, думая над тем, какие слова подобрать. А когда открыл рот, чтобы ответить, Майк, даже не дав ему начать, резко добавил: — Хотя нет, прости. Не отвечай. — Он отмахнулся резким, почти раздражённым жестом. — Это твоё личное дело. Мне не стоило задавать таких вопросов. Уилл перевёл взгляд на Майка. Тот выглядел... напуганным? Глаза были широко раскрыты, зрачки чуть подрагивали, губы поджаты в тонкую, почти белую линию. Он теребил край рукава — нервный жест, которого Уилл раньше за ним давно не замечал. — Всё в порядке, — наконец выдавил из себя Уилл. Голос прозвучал хрипло, и он откашлялся, стараясь, чтобы следующие слова вышли ровнее. — В этом нет ничего такого. Я могу... — Нет, нет, ещё раз прости! — Майк перебил его, и в голосе послышались резкие, почти панические нотки. — Это действительно было очень нетактично с моей стороны. Давай собираться? А то скоро мистер Генри придёт и будет бухтеть на нас. Уилл слегка прищурился и скрестил руки на груди, глядя на парня. Он ведёт себя очень странно. Так, будто не знает, куда девать себя. Будто ему неловко, страшно и хочется сбежать, но он заставляет себя стоять на месте. Но он подумал, что это, возможно, последствия их... чересчур интимного разговора. Последствия, которые всё ещё отдавались лёгким жаром на кончиках ушей и странной тяжестью где-то в груди — Да, хорошо, — сказал он, решив пока не давить. Они молча прибрали на столе. Быстро, без лишних слов, но каждое движение давалось с трудом — руки не слушались, пальцы скользили по гладкой поверхности, не находя нужного предмета. Майк сложил в сумку несколько тетрадей, почти не глядя на них. Уилл поправил стопку книг, которая вот-вот готова была рухнуть, и заметил, как дрожат его собственные пальцы. Их руки не соприкасались. Взгляды не встречались. Только шуршание бумаги и тихое дыхание нарушали тишину. У самого выхода из класса Майк вдруг остановился почти на пороге. Уилл тоже замер, ожидая. Майк достал из кармана брюк ту самую записку — смятую, прочитанную вдоль и поперёк, со следами пальцев на сгибах. Посмотрел на неё с полсекунды, потом поднял взгляд на Уилла. В его глазах мелькнуло что-то — сожаление? облегчение? Уилл не успел понять. — Что за дети пошли, — сказал Майк, и в голосе его прозвучало что-то среднее между усмешкой и усталостью. — И не говори, — согласился Уилл, чувствуя, как эти слова отзываются внутри странным холодком. Майк разжал пальцы. Записка, описав в воздухе короткую дугу, упала в мусорное ведро. Звук был тихим, но Уиллу показалось, что он разнёсся по всей комнате. «Конец,» — подумал он. — «И слава богу.» Но внутри всё сжалось. Жалко — непонятно чего. То ли того момента, который они только что пережили и который уже не вернуть. То ли этих дурацких фантазий, которые так и останутся фантазиями. Уилл уже повернулся, чтобы идти домой, когда голос Майка остановил его: — Слушай... Уилл замер. Сердце снова пропустило удар — в который раз за этот вечер. Он медленно обернулся. Майк стоял в нескольких шагах, засунув руки в карманы. Он переступил с ноги на ногу, посмотрел куда-то в сторону, потом на Уилла, потом снова в сторону. Казалось, он собирался с духом. — Ты в пятницу вечером чем занят? Уилл моргнул. Вопрос был неожиданным — настолько, что он не сразу нашёлся с ответом. — В пятницу? — переспросил он, будто проверял, правильно ли расслышал. — Ничем, наверное. А что? — Может, зайдёшь? — Майк пожал плечами, пытаясь выглядеть непринуждённо. — Ко мне. В общежитие. Уилл почувствовал, как в горле пересохло. — Посидим, чай попьём, — продолжал Майк, глядя куда-то в сторону. — Я покажу... ну, не знаю, как я живу. — Он помолчал секунду, потом добавил быстро, будто оправдываясь: — Пригласил бы гулять, но погода в пятницу и все выходные будет ужасная, так что... — Хорошо, — Уилл ответил даже как-то слишком легко, слишком быстро. Словно боялся, что если промедлит, Майк передумает. Слова Майка будто прогнали остатки той неловкости, что висела между ними пару минут назад. В груди стало теплее, легче, почти радостно. — Я с радостью, — добавил он уже тише и почувствовал, как уголки губ сами собой поднимаются. Майк выдохнул так, будто задерживал дыхание целую вечность — и на его губах расцвела облегчённая, почти счастливая улыбка. Словно он переживал об ответе Уилла слишком долго. — Отлично, — сказал Майк, и в голосе его зазвучали привычные, уверенные нотки. — Тогда я заеду за тобой. Во сколько заканчиваешь? Уилл удивлённо моргнул. — Заедешь? — переспросил он. — В смысле, на машине? — Ну да, а ты думал, я каждую неделю туда-сюда на автобусе катаюсь? — Майк усмехнулся, и в его голосе проскользнула лёгкая гордость. — Так во сколько? — В пятницу нагрузки меньше всего, — сказал он, стараясь не улыбаться слишком широко. — Так что в четыре. — Замечательно, — Майк кивнул, и в его глазах блеснуло что-то тёплое. — Тогда до встречи. Не скучай тут без меня завтра. — Уж постараюсь, — ответил Уилл, чувствуя, как уголки губ сами собой поднимаются. — До встречи. Он помахал Майку рукой, развернулся и пошёл к выходу из школы. Шаги отдавались гулким эхом в пустом коридоре, но внутри всё звенело от странного, почти забытого чувства. Будто он снова ждал чего-то хорошего.