Общажные будни

23 февраля 2026 года – это воскресенье. А ещё 23 февраля любого года – это государственный праздник. Так что в понедельник тоже будет выходной. Борис выходных не любил. Точнее, не совсем так. Он, во-первых, не любил праздников, якобы к нему относящихся: какое ему 23 февраля, он даже в армии не служил, по здоровью не прошел (в детстве после перелома кость на ноге срослась неправильно, у херового врача наблюдался. Как итог: негоден к службе). Да и все эти поздравления черт знает откуда взявшихся родственников, которых он в глаза никогда не видел...бред несусветный. Только телефон почём зря разрывается от сообщений. Во-вторых, выходной – это свободное время. А куда это свободное время девать, чтоб с пользой было проведено, – Пастернак не знал. Вот и маялся он в выходные дни. Общага в считанные часы опустела ещё вчера, в субботу: все к родне и к близким поехали, пока было три свободных дня. Борис к родне не хотел. Остался в общаге. Он остановился посреди коридора. Огляделся. А за чем вообще шел? Куда шел? Для чего? Мысль вылетела из головы напрочь. Нужно ли было быть более внимательным и менее рассеянным? Возможно. Контролировал ли такое «отключение от мира» Пастернак? Сложно сказать. В очередное размышление, в котором мысли наскакивали друг на друга, не дал погрузиться Володя. Маяковский возник, как из-под земли, хотя не заметить его в пустом коридоре было сложно. И сразу после появления он столь же внезапно потянулся вперёд, к Борису, касаясь губами губ и непроизвольно заставляя отступить на шаг, к прямоугольной колонне (которая была, вероятно, старше их двоих и всей их известной родословной вместе взятой) у подоконника. Пастернак мгновенно включился в реальный мир, но не отстранился. Володя, почувствовав, что ему отвечают, углубил поцелуй. Борис на мгновение прикрыл глаза, чувствуя, как пальцы Маяковского скользят к талии, сжимая идиотский вязаный кардиган, свисающий с плеч (Аня уверенно заявила, что он так и должен выглядеть. Борису казалось это странным элементом одежды. Зато зимой, когда холод проникает сквозь щели в окнах общаги, было тепло. Так что он носил на манер «домашней» одежды), заставляя слегка выгнуться навстречу, частично отстранившись от колонны. Поцелуй выходил вязким, неторопливым, влажным. Неизвестно, когда Володя всё-таки отстранился. Они оба тяжело дышали, смотря друг на друга в упор. — Ты опять застыл, — негромко заметил Маяковский. — встал посреди коридора и стоишь. — А ты меня так включить решил, что ли? — Что-то типо того. Борис хмыкнул, отводя взгляд куда-то в сторону пожарного шланга, нелепо примотанного проволокой к батарее. Метод включения был, конечно, эффективным, но признаваться в этом вслух – значило расписаться в собственной несостоятельности. Снова. Гордость ему бы не позволила. — Я не застыл, — пробормотал он. — я вспоминал, куда шёл. — Ага, — Володя не стал спорить, только усмехнулся уголком губ. — и вспомнил? Пастернак наморщил лоб, честно пытаясь выудить из головы хоть какую-то зацепку. Чай? Он точно хотел чаю. Или, может, он шёл в душ? Но полотенца в руках нет. В библиотеку? В воскресенье вечером? Глупо. Мысль ускользала. — Забыл, — наконец честно признался он, чувствуя себя при этом совершеннейшим идиотом. Маяковский рядом всегда действовал на него двояко: либо мысли прояснялись до кристальной чистоты, либо в голове воцарялся густой туман. Сейчас был второй вариант. Володя шумно выдохнул – кажется, сдерживая смешок. Он убрал руку, но лишь для того, чтобы залезть в карман своих свободных джинсов и вытащить помятую пачку сигарет. — Пойдём, проветримся. На лестницу. Это не было вопросом. Маяковский уже разворачивался и шёл к неприметной двери с табличкой «Запасной выход», ведущей на чёрную лестницу. Место, где курить разрешалось лишь условно, но где их ни разу не поймали. Борис, как завороженный, двинулся следом. Лестничный пролёт встретил их гулом вентиляции и холодом, тянущимся откуда-то снизу, из подвала. Голые бетонные стены, пара окурков в углу и граффити, оставленное местными художниками ещё со времён заселения корпуса. Володя привычно пристроился у перил, извлекая из зажигалки огонёк. — Чего ты вообще в выходные здесь сидишь? — спросил он, выпустив струю дыма в потолок. — Родители же в городе. — А ты чего? — вопросом на вопрос ответил Борис, облокачиваясь о стену напротив. Стена была холодной и шершавой. Володя пожал плечами. Жест получился слишком резким. — Люда, небось, с работы придёт злая, как черт. Начнёт воспитывать, что я опять не с тем связался, не тем занялся. Олька с ноутбука не вылезает, после работы отрывается на выходных на полную. А мать... — он затянулся ещё раз. — неважно. Вредно мне слишком много рефлексировать. Пастернак промолчал. Он знал эту историю обрывочно, Маяковский не любил про отца, про мать говорить, только состоянии непрошенной откровенности. Борис же, наоборот, от родителей бежал не из-за боли, а из-за духоты. От слишком правильной любви, которая не оставляла пространства для него самого. — А у меня, — тихо заговорил он, глядя, как дым медленно тает в сумраке лестницы. Ему Володе никогда не предлагал курить. Да Пастернак и не просил: ему по душе больше были «мальборо», чтоб прошибало. Они воняли безбожно, так что Маяковский их на дух не переносил. — если бы я поехал, мама бы начала: «что Боря, как учёба? А почему у тебя круги под глазами? Ты нормально питаешься?» — он покрутил рукой в воздухе. — Шура бы язвил, Лида бы скакала вокруг. А я бы сидел и чувствовал себя чужим на празднике их жизни. Не хочу. Шумно. Он замолчал. Воспоминания о доме всегда вызывали это липкое чувство неправильности. Его там любили, да. Но любили какого-то другого Бориса: удобного, гениального, подающего надежды. А он не чувствовал себя гениальным. Со своей уродливой прозой, со своими неудачными стихами, со своими... странностями. С Володей. Маяковский докурил, бросил в импровизированную пепельницу бычок и в два шага оказался рядом. Прижался всем телом, утыкаясь лицом куда-то между плечом и шеей. От него пахло горько-сладким «чапманом» с...шоколадом, что ли. — Замёрз, — буркнул он в воротник дурацкого кардигана. Нет, он честно грел. Пастернаку не было холодно. Он просто не был теплым сам по себе. Как лягушка (от этого сравнения, пришедшего в голову, захотелось засмеяться). — с тебя твоя несчастная кофта сползла наполовину. Заболеешь ведь. Почему ты взял на два размера больше? — Это анин подарок, — машинально ответил Борис, но руку всё же поднял и запустил пальцы в жёсткие, чёрные волосы Маяковского. Те непослушно топорщились, путались. — и я не замёрз. Это ты просто горячий. Володя фыркнул ему прямо в шею, щекотно и тепло. — Идём ко мне, — предложил он, не отрываясь. — Бурлюк к куда-то ушел. Асеев в Курск умотал на все выходные. Хлебников Кручёных к себе забрал. Комната пустая. Предложение было будничным. Приятным. Борис помедлил секунду, словно всё ещё что-то вспоминая. И всё-таки, зачем он шёл по коридору? С какой-то конкретной целью? Кажется... Мысль снова ускользнула, растворившись в тепле, исходящем от Володи. — Идём, — выдохнул он. Володя отстранился ровно настолько, чтобы взять его за руку, переплетя пальцы.