«Сломанные не лечат сломанных»

"Лампочка, которая не хотела гаснуть, но разбилась сама..."

      Он думал, что любовь — это выжидание. Ошибка номер один. Самая глупая, самая смертельная ошибка в учебнике по выживанию человека рядом с другим человеком. Пятьсот сорок восемь дней. Он считал их не по календарю. Календарь врёт, в них по тридцать и тридцать один, они ровные, гладкие, причёсанные под линейку. Его дни были другими.       Пятьсот сорок восемь дней — это тринадцать тысяч сто пятьдесят два часа, если считать без сна. Если считать со сном — всё равно слишком много, чтобы дышать ровно. Потому что дышать ровно, когда часть тебя лежит в чужой постели и смотрит в чужой телефон с чужой улыбкой, — это амбициозно. Это как пытаться пить чай из разбитой кружки: жидкость всё равно уйдёт, останутся только осколки в ладонях и желание сжать их покрепче, чтобы хоть что-то почувствовать.       Ли Минхо стоял у выхода из офиса. Зимний ветер задувал за воротник, но он не чувствовал холода. Кожа онемела ещё полгода назад. Он стоял и просто смотрел. Джисон стоял в десяти метрах. Поправлял шарф. Движение, которое Минхо видел тысячу раз. Обычное. Будничное. Руки чуть замёрзли, пальцы чуть дрожат, шарф сбился набок, потому что ветер дурацкий. Мелочь. Но для Минхо это было как смотреть замедленную съёмку катастрофы. Только катастрофа была не снаружи. Она была внутри него. Каждое движение Джисона отпечатывалось под ребрами. Там, где полагалось быть легким, чтобы дышать, у Минхо уже давно была установлена папка. Тоненькая сначала. «Работа». Потом потолще. «Просто друг, который заботится». Потом раздувшаяся. «Надо помочь, ему плохо». Потом лопнувшая по швам. И оттуда полезло. Не чувства. Нет. Чувства звучат красиво. Оттуда полезла боль. Липкая, чёрная, густая. Следом нежность, от которой хотелось выть. И в заключении, желание разбить к чертям этот грёбаный телефон, о который Джисон сейчас обжигался, и лицо тому, кто на том конце провода заставлял Джисона так улыбаться.       Джисон улыбался кому-то в телефоне. Не ему. Конечно, не ему. Минхо уже давно знал эту улыбку. Знаете, чем отличается улыбка человека, которому хорошо, от улыбки человека, которого медленно убивают, но он пока не понял? Ничем. Ровным счётом ничем. Джисон улыбался Тому. Тому, кто называл любовью контроль. Тому, кто на деле просто пил его кровь маленькими глотками каждый день. Маленькими, чтобы сразу не убить. Чтобы хватило надолго. Чтобы каждый глоток был в кайф. Тому, кто высасывал свет, не спеша, смакуя, закусывая слезами Джисона, которые тот проглатывал, чтобы «не создавать проблем». Минхо смотрел на это пятьсот сорок восемь дней. Он видел, как Джисон гаснет. Обычно лампочка перегорает в моменте. Джисон же стал похож на лампочку, которая всё ещё горит, но уже периодически мигает. Знаете это дёрганое освещение в старых фильмах ужасов? Когда вот-вот погаснет, и тьма сожрёт всё. Вот таким был свет в глазах Джисона. Мигающим. Предупреждающим. Кричащим: «Спаси меня, пока не поздно». Но губы шептали в трубку: «Я скучаю, мой хороший».       Минхо сжал кулаки в карманах пальто. Не просто сжал. Он вдавил ногти в ладони до отпечатков. До хруста. До боли в костяшках, которую хотя бы можно было объяснить. Эту боль можно было потрогать. Она была физической. Она была честной. Она не врала, в отличие от всего остального мира. Боль в ладонях говорила: «Ты живой». А боль в груди, которая разрывала ребра изнутри, пытаясь вырваться наружу и закричать: «Убери от него руки, тварь!», — та боль была запретной. Ту боль нельзя было показывать. Ту боль нельзя было трогать. Ту боль нужно было просто носить в себе, как носят беременные дитя — только вместо жизни внутри росла опухоль отчаяния. Знаете, что самое страшное в том, чтобы любить того, кого убивают? Ты начинаешь ненавидеть его убийцу так сильно, что сам превращаешься в чудовище. Ты хочешь причинять боль. Ты мечтаешь об этом. А потом смотришь в зеркало и не понимаешь, чем ты лучше того, кого ненавидишь. Разве что ты пока не трогаешь Джисона. Ты просто трогаешь его боль. А это, оказывается, почти одно и то же. Я вытащу тебя.       Минхо сказал это про себя. Не впервые. Но впервые эти слова не прозвучали как обещание. Впервые они прозвучали как приговор. Зачитываемый самому себе. Я никуда не тороплюсь.       Ложь. Он торопился. Он задыхался. Каждый день без Джисона был выдохом под водой. Но он научился делать вид, что ему хватает воздуха. Научился улыбаться, когда внутри всё кричало. Я просто буду рядом.       Самая страшная ложь. Самая идиотская надежда. Он думал, что быть рядом — это безопасно. Что можно стоять на берегу и протягивать руку тонущему, при этом самому оставаться сухим. Он не знал тогда.       Он не знал тогда, что быть рядом с человеком, который разбит, и самому остаться целым — невозможно. Что осколки чужой души имеют свойство впиваться в твою, и ты уже не понимаешь, где болело у него, и где теперь болит у тебя. Что чужая боль — она, сука, заразна. Она передаётся воздушно-капельным путем. Через взгляды. Через молчание. Через то, как дрожат его руки, когда он пытается завязать этот чертов шарф. Он не знал, что спасая утопающего, можно не рассчитать сил. Что тот, кто тонет, в панике хватается за спасателя и тянет его за собой. Не со зла. Просто инстинкт. Просто страх смерти. И ты идёшь на дно не в одиночку.       Ты идёшь на дно, обнявшись. Крепко-крепко. Так, как мечтал обнимать его все эти пятьсот сорок восемь дней. Только вместо тепла — ледяная вода. Только вместо «люблю» — булькающий хрип уходящего под воду воздуха. И ты понимаешь: ты его не спас. Ты просто решил утонуть вместе с ним, потому что жить в мире, где он тонет, а ты на берегу — ты больше не мог.