threads in the dark

Пророчество гласило о ребенке, рожденном на исходе седьмого месяца, у родителей, что трижды бросали ему вызов. Когда эти слова впервые дошли до Лили Поттер, вырвавшись из уст пьяной провидицы с выпуклыми глазами, она без тени сомнения поняла — он придет за ними, будет преследовать их, отыщет… и убьет. В ту ночь у Северуса было пепельно-бледное и осунувшееся лицо. — Он наметил тебя своей целью, — сказал он, тяжело сглотнув, будто ему было слишком стыдно позволить своему голосу звучать громче шепота. — Он думает, что это твой сын. Я не знаю, сколько пройдет времени, прежде чем он… Сколько времени пройдет, прежде чем он найдет их. Потому что он найдет, рано или поздно. Северус шептал и о другом предательстве, помимо его собственного — о бреши в их защите, которую не в силах исправить даже заклятие Фиделиус. Они не могли прятаться вечно. До ушей Темного Лорда дошла легенда, предрекающая его гибель, его падение, его полный крах. Они были живой и дышащей угрозой режиму, который он выстроил. Он не успокоится, пока ее сын не будет мертв. И тогда Лили совершила немыслимое — она пришла к нему. К этому врагу с множеством имен. Она поклонилась, упала на колени в величественных залах поместья Малфоев и позволила всему двору Пожирателей Смерти стать свидетелями ее почтения. Она плела свою ложь, как нити на станке. Она пряла их, скручивала, связывала в тугой клубок — и он позволял ей это. Он слушал. Не потому, что он верил ей, нет. Просто убийцы терпеливы к добыче, которая сама приползает к ним. — Это не может быть мой сын, — настаивала Лили, позволяя ему увидеть искренний страх в ее глазах. Прийти сюда с ребенком и всего с одним сообщником было равносильно смертному приговору, но по-другому его было не убедить. Слабость, проявленная в нужный момент — самый верный способ выжить. Позади неё фигуры в масках и капюшонах заполонили края огромного зала, подобно рядам темных шахматных фигур. Перед ней, облаченный в терпеливое молчание, восседал сам их король. Он сидел в вычурном, похожем на трон кресле, элегантно скрестив ноги; его тёмные одеяния ниспадали вокруг него, как поток расплавленного обсидиана. Он изучал ее с холодным блеском в багровых глазах, лениво удерживая палочку между бледными пальцами. Лили напряглась, когда прикосновение легилименции коснулось стен её разума. Она позволила ему увидеть, почувствовать, ощутить на вкус ее убежденность и отчаяние. «Чем больше в тебе эмоций, — советовал Северус, — тем больше у него оружия против тебя. Отодвинь всё остальное на задний план. Пусть он видит то, что хочет видеть». И Лили так и поступила. Она крепче прижала к себе Гарри, младенца, укутанного в плотную шерстяную ткань, спеленутого и притихшего. Он спал, прижав кулачок к щеке — слишком нежный и незапятнанный для такого мира. — Мне говорили, — наконец произнес Волдеморт, и его голос был похож на сталь, обернутую в шёлк, — что ты скорее умрешь, чем преклонишь колени. Лили выдохнула, когда давление на её разум ослабло. — Это было до того, как у меня появился ребенок, ради которого я должна была жить, — ответила она тихо, но уверенно. — Я предстала перед вами без палочки и без защиты. Только с истинным признанием своей покорности. Его взгляд наконец опустился на свёрток в её руках. Все присутствующие в зале наблюдали за происходящим с пристальным вниманием, возможно, гадая, насколько же она должна быть безумна, чтобы явиться сюда с тем самым объектом кровожадности Темного Лорда. Она выйдет отсюда либо без ребенка, либо мертвой. С края зала раздался вкрадчивый голос Люциуса Малфоя: — И что же, интересно, думает твой супруг об этом внезапном прозрении? Где, собственно, Джеймс Поттер? Лили и глазом не моргнула. — Он отправился сообщить Дамблдору, что мы больше ему не служим. Наша верность закончилась в тот день, когда он указал на моего сына и увидел в нём оружие. Она взглянула на фигуру позади себя, что преданно стояла рядом с ней даже сейчас. — Мой муж выбрал склониться… как и Блэк. Выражение лица Сириуса оставалось бесстрастным. Он низко склонил голову в подобии поклона, и волосы длиной до плеч скрыли его глянцево-серые глаза. Его присутствие здесь было риском, но это было частью плана, который она воплощала поэтапно. Сперва она устроила дезертирство Сириуса. Или его видимость. Сын Блэков, возвращающийся в строй. Волдеморт — прежде всего коллекционер редкостей. Он хотел заполучить их всех, а не кого-то одного. И, что ж, Лили доставила ему под дверь целый комплект. Волдеморт откинулся на спинку кресла. — Значит, львы подставляют свои глотки, а пёс возвращается к ноге. Как быстро прогибаются праведники, когда на костре оказывается их собственное дитя. А как же твоё благородное сопротивление, Лили? Она вскинула подбородок. — Меня ввели в заблуждение. Мое сопротивление не смогло защитить даже моего собственного сына — что мне это дало? Те, кого я считала своими союзниками, хотели, чтобы я похоронила своего ребенка как мученика. Я не стану этого делать. — Да… — В глазах Волдеморта застыл холод, слишком пронзительный, чтобы принадлежать человеку. — Как трогательна материнская любовь, — протянул он, и скрытая ненависть в его голосе заставила сердце Лили пропустить удар. — На какие крайние меры готов пойти человек ради своей крови… По рядам его внутреннего круга пронесся приглушенный ропот. Беллатриса восторженно наблюдала за происходящим, предвкушая услышать его окончательный вердикт. Нарцисса, неподвижно стоявшая рядом с мужем, хранила молчание. Лицо Северуса было скрыто в тени, но Лили знала, что он выскочит из толпы в мгновение ока, если ситуация выйдет из-под контроля. — Ты говоришь о защите, — сказал Волдеморт уже более мягким тоном, — но при этом отдаёшь своего сына в руки того, кого пророчество назвало его палачом. Любопытно… для столь преданной матери. — Потому что оно ошибочно, — твердо и отчаянно настаивала она. — Мой сын — не тот, о ком идёт речь. — Нет? — Нет, мой Лорд. — Она осмелилась перевести дыхание. — Мы не бросали вам вызов трижды. Темный Лорд замер, склонив голову в немом требовании объяснений. Именно здесь ее слова должны стать острее, должны разжечь в нем интерес. Она не должна колебаться. — Нашим первым вызовом было молчание. В своей щедрости вы однажды предложили мне и Джеймсу место в ваших рядах. Но мы... — ...отказались, — закончил он за нее, медленно, почти ностальгически моргнув. — Я помню. Воспоминание, старое и горькое, шипением пронеслось по залу. В толпе темные глаза Беллатрисы сменили любопытство на ярость; ее непоколебимая преданность была отточенным клинком. Будь ее воля, любое оскорбление в адрес ее хозяина закончилось бы только резней. — Нашим вторым вызовом, — сказала Лили, игнорируя наследницу Блэков и выше задирая подбородок, — была верность. Мы вступили в Орден. Мы стояли плечом к плечу с Дамблдором, когда должны были разглядеть гниль в его видении. Ее пальцы крепче сжали сверток в руках, словно одного этого могло хватить, чтобы защитить сына от тех, кто желал причинить ему вред. — Мы осознали, какой ошибкой было доверяться ему. — И ваш третий? — спросил Волдеморт так тихо, что вопрос почти растворился в тишине зала. Она сделала решительный шаг вперед. — Наш третий вызов, мой Лорд… — Ее голос смягчился, став почти благоговейным. — Это повиновение. Окончательный отказ… от них. От войны, к которой они хотели приковать моего сына. Мы не бросали вам вызов трижды… и впредь не собираемся. Тень эмоции, едва заметная, как трещина на стекле, скользнула по лицу Волдеморта. Она продолжила, и ее голос дрожал ровно настолько, чтобы это звучало правдоподобно: — Даруйте нам милость, мой Лорд. Пощадите нас. Мы будем преданно служить вам. Мы исполним любой ваш приказ и прольем кровь ради вас, если потребуется. Я прошу лишь об одном — чтобы наш сын никогда не оказался под прицелом вашей палочки. Волдеморт долго и пугающе неподвижно смотрел на нее. Его глаза сузились. — Ты утверждаешь, что это не твое дитя, — пробормотал он. — Тогда кто? Если не мальчик, которого ты родила? Она не отвела взгляда, но прижала Гарри к себе еще крепче. — Лонгботтомы. Они авроры. Они открыто бросали вам вызов — и продолжают это делать. У них есть сын, рожденный в конце июля. Мы умоляли их пойти с нами, сдаться, встать рядом и доказать, что пророчество ошибочно… но они отказались. Пауза. — Они сбежали, — продолжала Лили, с тщательной осторожностью сплетая свою паутину. — Заявили, что никогда не прогнутся под ваши прихоти. Они прячутся и сейчас, мой Лорд. А Элис, она… Лили позволила своему голосу дрогнуть. — Какая мать поступит так, если не ради защиты ребенка, о котором говорится в пророчестве? Как и нам, им предлагали вступить в ваши ряды. Как и мы, они служили в Ордене и открыто восстали против вас. Но, в отличие от нас, Элис и Фрэнк... предпочли не сдаваться. Смысл ее слов повис в воздухе; три вызова, аккуратно выстроенные один за другим. Теперь не оставалось никаких сомнений в том, кто это мог быть. Губы Волдеморта изогнулись в нечто более холодное и жестокое. — Тогда мы не можем этого допустить, верно, Лили? Было бы… прискорбно, если бы мы убили не того. Даже расточительно. В конце концов, жизнь — вещь драгоценная. В воздухе повеяло холодом, и он поднялся со своего места. Полы его мантии взметнулись вокруг него. Несмотря на всепоглощающий страх, Лили не шелохнулась. Она слышала его шаги по мрамору — каждый стук его ботинок был медленным и неспешным. — Я не бываю жесток без причины, — пробормотал Волдеморт. — Я не монстр. На последнем слове в его голосе прорезалась насмешка. — И я ценю верность. Когда она… искренняя. Теперь он стоял перед ней так близко, что она ощущала холод его присутствия, скользящий по коже. — Но мне кажется любопытным, — продолжил он, — что ты пришла сюда под маской страха и называешь это верой. Что ты молишь о милосердии и при этом всё ещё считаешь себя способной манипулировать мной. — Я не… — начала она, но он поднял бледную руку. — Нет, — мягко сказал он. — Именно это ты и делаешь. Сириус напряженно замер рядом с ней. Лили почувствовала, как на затылке холодеет капля пота. Ее внезапно охватил страх. Всё было гораздо проще, когда он находился на другом конце зала — когда она могла притворяться, что между ними есть дистанция. Но теперь он стоял перед ней во всем своем неестественном величии: прекрасное, нестареющее лицо, пугающее и бессмертное. Она не обманывалась этим фасадом. Сквозь эту манящую иллюзию в его алых глазах просвечивало чудовище, чей взгляд впивался в нее с такой силой, что она едва не рухнула на колени. Лили сглотнула. — Пожалуйста, — содрогнулась она. Между ними повисла долгая пауза. А затем он улыбнулся ей. — Не стоит тревожиться, — заверил Волдеморт тем же тоном, каким родитель мог бы утешать напуганное дитя. — Я верю тебе, Лили. Правда верю. На мгновение она почувствовала облегчение. — Но вера — это не доверие. Губы Волдеморта исказились в оскале. Он поднял палочку и прошипел: — Morsmordre. Зал застыл. Все звуки были поглощены тишиной. Лили не успела даже моргнуть, прежде чем вспышка света ослепила её. Она ахнула, Сириус рванулся вперед, и на одно ужасное мгновение ей показалось, что ее сразило насмерть. Мир превратился в размытое пятно, когда она рухнула в объятия друга, безвольная и обмякшая, как марионетка с перерезанными нитями. Движения Темного Лорда были плавными и непринужденными. Взмах его запястья — скорее грациозным, чем резким, но он высек тишину в самых стенах этого зала. У всех присутствующих сбилось дыхание, будто у них в горле застряли шипы. Зашуршали мантии, люди попятились назад. Глаза Беллатрисы вспыхнули безумным блеском. Нарцисса застыла ледяным изваянием. Краем глаза Лили заметила черную вспышку: Северус с широко раскрытыми глазами выскочил из толпы и бросился к ней, но в ту же секунду Люциус схватил его за мантию и оттащил назад, швырнув его прямо в поджидающие руки братьев Лестрейндж. Они с легкостью скрутили его, зажав ему рот ладонью прежде, чем он успел издать хоть звук. Сириус крепче прижал ее к себе. — Л-Лили... — выдохнул он дрожащим голосом. Он подхватил ее ровно в тот момент, когда у нее подкосились ноги, и теперь потрясенно уставился на своего крестника. Сердце Лили колотилось так сильно, что на одно мучительное мгновение ей показалось, будто она и впрямь умерла. Но эта иллюзия быстро рассеялась под натиском ощущений: ногти Сириуса, впившиеся в ее кожу, собственное рваное дыхание, резкий привкус страха на языке и ровный, настойчивый, неоспоримый стук ее сердца, напоминающий ей, что она всё ещё здесь, всё еще жива. Заклинание предназначалось не ей. Она медленно опустила взгляд. Сверток в ее руках, ее Гарри, светился. Зеленые и черные тени мерцали под пеленками, просачиваясь сквозь шерстяную ткань, будто что-то внутри него загорелось. Это не было пламенем или жаром, нет, но Лили узнала всполохи темной магии, холодной и леденящей, совершенно неуместной там, где должен быть младенец. Сириус приоткрыл рот, но не издал ни звука. Лили бросилась к нему, чтобы откинуть одеяло и снять с Гарри рубашку. От увиденного у нее перехватило дыхание. Гарри, все еще сонный и ничего не понимающий, тихо всхлипнул. Но метка — эта тварь — была выжжена у него на спине, извиваясь по хрупкой коже, точно каллиграфия прямиком из Ада. Свежие чернила будто поблескивали, принимая очертания черепа прямо между его лопаток. Из его раскрытой пасти выползла длинная и извилистая змея. Она скользила вдоль крошечного позвоночника, обвиваясь между мягкими выступами костей так, будто всегда там и была. Безупречная Темная Метка. На младенце. — Нет, — прошептала Лили. — Нет... пожалуйста... нет... Сириус издал звук, похожий на скулеж побитого пса, не в силах больше хранить молчание. — Он же совсем ребенок… Лили прижала его к груди, накрыла ладонью его кожу, словно могла спрятать метку — стереть ее, — но она уже была выжжена. Темный Лорд пометил ее сына. — Вы... — выдохнула она, содрогаясь всем телом. Она резко вскинула голову и уставилась на него с неподдельным ужасом и неверием. — Ч-что вы сделали? Волдеморт отступил на шаг, с небрежной элегантностью поправляя широкий рукав своей мантии. Тени, казалось, двигались вместе с ним. — То, о чем ты меня умоляла, — ответил он обманчиво мягким голосом. — Я пощадил его. Лили приоткрыла рот. Ей хотелось кричать, рыдать, обрушить на него все известные ей проклятия. Ее руки дрожали, когда она прижимала к себе сына, а метка всё ещё слабо дымилась на его коже. Гарри заворочался и издал тихий недовольный звук. Он вот-вот должен был проснуться. Небольшая доза снотворного, которую Лили ему дала, скоро окончательно перестанет действовать. Глаза Волдеморта сверкнули, как рубины, когда он снова перевел взгляд на Гарри. — Ты сказала, что он не тот, кому суждено противостоять мне, и я позаботился о том, чтобы он никогда не смог этого сделать. Теперь он мой, как и все вы. Он заклеймен. Присвоен. И если он когда-нибудь обернется против меня... — он едва заметно улыбнулся, — я почувствую это в нем первым. Лили так сильно прикусила язык, что ощутила вкус меди. Она тяжело дышала, перед глазами всё застилала кровавая пелена, а грудь вздымалась так часто, будто она только что пробежала марафон. На одно опасное мгновение она напрочь забыла о плане. Прошло несколько долгих секунд, прежде чем она вспомнила, что должна придерживаться сценария. Люциус опередил ее — его вкрадчивый голос прорвался сквозь ее кипящую ярость. — Милорд прежде никогда не помечал столь юных. Это… редкая честь, учитывая его происхождение. Его взгляд оставался прикованным к ее сыну, и в его обычной невозмутимости мелькнула тень недоверия. — Мальчик поистине благословлен — быть связанным с Его делом с самой колыбели… Какой дар. «Поблагодари его, — вот что он хотел сказать на самом деле. — Благодари, пока он не передумал, и мне не пришлось отмывать кровь Поттеров со своих полов». Лили тщетно пыталась подобрать слова, ее пальцы впились в спину сына. Голова шла кругом, словно ее окунули под воду. Немигающий взгляд Волдеморта вернулся к ней. Он будто смаковал каждую вспышку ее сдержанности — наблюдал, как она давится гневом, пробовал на вкус ее беспомощность, упивался каждым проблеском ее шаткого самообладания и наслаждался этим. Он знал, что она этого не хочет. Он знал. И ему было всё равно. «Сломайся, — казалось, подначивал его багровый взгляд. — Разбейся вдребезги. Вывернись наизнанку». Лили с треском стиснула зубы. Она доведет этот фарс до самого конца. Где-то вдали лицо Беллатрисы стало совершенно пустым. Лили ожидала восторженного смеха или хотя бы ухмылки, но выражение лица другой женщины было безрадостным и нечитаемым. — Да, — сухо сказала Беллатриса, коснувшись своей руки под рукавом мантии. — Это дар. С трудом протолкнув вставший в горле ком, Лили чудовищными усилиями нацепила на лицо маску самообладания. Когда она заговорила, ее голос прозвучал напряженно, но вполне убедительно. — Мой Лорд оказал нам доверие, которого мы никогда не сможем заслужить, — сказала она. Каждое слово ощущалось как осколок стекла в горле. — Мы… благодарны. Она опустилась на одно колено. Сириус последовал за ней, одной рукой крепко обхватив ее за плечи, а другой прижав к себе Гарри. Его пальцы вцепились в одеяло, костяшки побелели от напряжения. Он дрожал, изо всех сил сдерживая порыв броситься вперёд. Лили низко склонила голову, чтобы он не увидел ненависть, запечатленную на ее лице. — Благодарим вас, мой Лорд, за вашу милость. Волдеморт с неторопливой грацией вернулся на своё место, как будто ничего и не произошло. Тишина в зале не нарушалась до тех пор, пока он не поднял один-единственный палец. — Беллатриса. Она шагнула вперед, точно волчица, выпущенная из клетки. — Да? — Ты выследишь Лонгботтомов. Хватит с них пряток. На губах Беллатрисы снова заиграла ухмылка. — С удовольствием. Взгляд Волдеморта, спокойный и расчетливый, переместился на Люциуса. — Проследи, чтобы всё было готово. Будет церемония посвящения, — он позволил словам повиснуть в воздухе, и лишь затем добавил: — Будут дарованы три новые метки. По одной на каждого из прозревших изменников. Ведь если у него была Лили, значит, был и Джеймс, а если Джеймс — то и Сириус. Именно так и действовал Темный Лорд: подбирал людей, словно игрушки, всегда готовый сломать одну, если другая вела себя плохо. Это было одной из причин, почему он вообще пытался завербовать ее. Ему нужен был топор, занесенный над шеей Северуса. Люциус низко поклонился. — Будет исполнено немедленно, мой Лорд. Со своего места на полу Лили ощутила, как весь зал выдохнул, будто зверь, насытившийся добычей. Всё, что ей оставалось, это продолжать стоять на коленях, продолжать прижимать к себе сына, продолжать притворяться, что это победа, а не трагедия. Что он не разрушил его жизнь еще до того, как та успела начаться. — Можете идти, — последовал небрежный и холодный приказ. Лили не осмелилась поднять взгляд. — Воспитай его как следует, Лили. И передай своему мужу мой привет… Полагаю, теперь я буду видеть его довольно часто. Сириус поднялся первым и, крепко взяв Лили под локоть, помог ей встать. Она еще крепче прижала к себе Гарри, пряча ярость за склоненной головой. Каждый шаг прочь от Темного Лорда ощущался как хождение по раскаленным углям, но ее походка оставалась ровной. Каждый мускул в ее теле был напряжен. Она ни разу не обернулась. Никаких колебаний и сомнений. Она выбрала себе роль и сыграет ее безупречно. Они почти дошли до арочных дверей, когда мимо них стремительно пронеслась Беллатриса, спеша исполнить волю своего господина. Лили смотрела вслед ее удаляющемуся в коридоре силуэту, пока на щеках подсыхали слезы. «Ищи, — с горечью подумала она. — Ищи, пока ногти не сотрешь о землю. Ты не найдешь их. Не пока я их Хранитель».

***

Кровь пахла по-другому, когда была твоей собственной. И совсем по-другому, когда принадлежала твоему мужу. Лили даже не вздрогнула, когда острое лезвие снова рассекло ее ладонь. Она больше не чувствовала боли. Она присела на корточки, чертя пальцами четкие линии в луже растекающейся жидкости. Это была древняя геометрия — изгибы и углы, которые нарушали законы природы, если начертить их определенным образом и наполнить нужной магией. — Он пометил его, — прошипела она хриплым голосом. — Он пометил его... он правда его пометил... Слова вырывались сквозь ее зубы, как проклятия. Она провела еще одну линию и тут же поправила ее. В тишине дома ее дыхание было рваным и резким. Детский плач наверху заставил ее на секунду замереть, прежде чем она заставила себя продолжить. Сириус неловко пошевелился у нее за спиной. — Лили… Она не ответила. Кровь высыхала слишком быстро. Не раздумывая, она рассекла другую руку и прижала ее к полу. Магия пульсировала под ее ладонью, как теплая вода. Джеймс стоял у стены, бледный и молчаливый, с сжатыми по бокам кулаками. Ремус замер в дверном проеме, не проронив ни слова. Он молчал с тех пор, как они рассказали о случившемся. Лили не смотрела на них. — Он пометил его, — выдохнула она, теперь уже в отчаянии. — Эта тварь на спине моего сына. Как клеймо. Как поводок. Сириус шагнул вперед, чтобы вмешаться, но Джеймс перехватил его руку. — Она знает, что делает, — сказал Джеймс, хотя звучало это так, будто он пытается убедить в этом самого себя. Еще один мазок, еще одна руна. В тусклом свете кровь отливала черным. Единственным источником освещения в комнате оставалось слабое, дрожащее мерцание свечей, расставленных вокруг них, словно безмолвные свидетели ее греха. Лили пошатнулась. Она мотнула головой, заставляя себя сосредоточиться. Прижав изрезанную ладонь к последней печати в центре, она прохрипела слова на языке настолько древнем, что никто из них не смог бы его понять. Свечи вокруг нее замигали. Кровь вспыхнула ярким, алчным свечением. Долгое время никто не произносил ни слова. Затем она повторила это снова, уже тише: — …Он пометил его. Джеймс присел рядом с ней, нежно коснувшись ее щеки ладонью. — И мы это исправим, — пообещал он, смахивая большим пальцем ее слезы. — Всё будет хорошо. Ремус покосился на них, явно сомневаясь в его словах. Лили взглянула на Сириуса. Кровь из ее ладоней продолжала течь алым ручьем прямо на пол. — Принеси его, — приказала она. Ее пальцы крепче сжали рукоять ножа, будто она вот-вот метнет его во что-нибудь. Или в кого-нибудь. Лицо Волдеморта было первым, что возникло перед глазами. Этот гнилой, презренный… Лили сделала вдох, чтобы успокоиться. Она увидела, что Сириус по-прежнему неподвижно стоит в углу. Он хмурился… и колебался. Плач Гарри всё ещё звенел в воздухе, с каждой секундой становясь всё пронзительнее. Ее взгляд стал ещё холоднее. — Принеси его, пока кровь не засохла, — повторила она. — Сколько ещё мне нужно отрезать от себя, чтобы ты меня услышал? Сириус моргнул. — Лили… он плачет. — Конечно, он плачет! — огрызнулась она, и нож в ее руке задрожал. — Принеси его. Сириус выглядел так, будто его вот-вот стошнит. Он кивнул и вышел из комнаты. Его шаги эхом разносились по лестнице. Спустя несколько секунд он вернулся, безнадёжно пытаясь успокоить рыдающего ребенка, прежде чем его собственная мать окунёт его в кровь. Гарри продолжал плакать, но Лили взяла его на руки со странной нежностью. Ее руки были в багровых пятнах, а глаза горели чем-то куда более опасным. Решимостью. Надеждой. Горем. Она прижала его к себе, на мгновение уткнувшись щекой в его волосы, а затем уложила в центр круга, не обращая внимания на то, что кровь мгновенно пропитала и испортила его одежду. Гарри снова жалобно вскрикнул. Как только она отступила назад, руны задрожали. Кровь загустела. По полу, точно статическое электричество, пробежал жар. В комнате внезапно стало слишком тихо. — Он пометил плоть, — прошептала она, скорее себе, чем остальным. — Но плоть слаба. Кожа рвется, горит и кровоточит. А душа — нет. Душа способна вынести почти всё. — Лили, — пробормотал Ремус, вцепившись в дверной косяк так, словно был готов сбежать, но ее уже было не остановить. Лили шагнула к краю ритуального круга и полоснула по ладони ещё раз, на этот раз гораздо глубже. Она протянула руку назад, не оборачиваясь. Одного этого жеста было достаточно, чтобы отдать приказ. Джеймс без единого слова выступил вперёд. Он взял ее за руку, но она не ответила на его жест. Она резко развернулась и схватила его за запястье. Джеймс даже не вздрогнул, когда она вонзила лезвие в его кожу и разрезала ее, точно масло. Их смешавшаяся кровь закапала на круг, впитываясь в руны у крошечных ножек Гарри. Стоило первой капле коснуться поверхности, как символы задрожали. Внешний круг заискрился, как раскрошенные сапфиры, вспыхнул ослепительным золотом и погрузился обратно в густой, мерцающий багрянец. Она опустилась на колени и заставила Джеймса сделать то же самое, прижимая их сцепленные руки к печати прямо над головой Гарри. Поток древних слогов сорвался с ее губ. Шторы взметнулись в стороны. По комнате пронесся резкий порыв ветра. Кровь вспыхнула ослепительно-белым, а затем окрасилась в жадный, ядовито-черный цвет. Гарри перестал плакать. Его глаза широко распахнулись, и зелень в них ловила мерцающий свет магии так, словно та имела зубы. Взгляд наполнился остротой и ясностью, несвойственной ребенку, и стал подобен неровному изумруду. Магический круг постепенно отозвался. Магия не просто запечатала его. Она окутала его. Она пустила корни там, куда никто не мог дотянуться. Она просочилась в самые потаенные уголки его души и свернулась там, затягиваясь всё туже и туже, будто крючок, глубоко вонзающийся в наживку. Все четверо, словно завороженные, наблюдали за тем, как ее сын впитывал в себя кровь. Скорее даже пил ее. Каждый причудливый вихрь, каждая линия просачивались в его крошечное тельце, змеились по ногам, рукам, шее, затекали в уши и под ногти. Круг исчез, поглощенный Гарри так, будто он изнывал от жажды по этому заклинанию. Джеймс отнял свою руку от ладони Лили и занес ее над маленькой грудью, которая поднималась и опускалась слишком ровно. Он ждал крика боли или протеста, но ничего не последовало. Гарри смотрел на них стеклянными оленьими глазами, такими же зелеными, как у его матери. Сдавленный звук заставил Лили резко обернуться. — Что? — спросила она у двоих, замерших за их спинами, не уверенная даже, кто из них издал этот звук. Но никто не ответил; они смотрели на что-то за ее спиной, куда-то вдаль. Лили проследила за их взглядами и увидела обеденный стол, заваленный немытыми чашками и смятыми газетами. В самом центре этого беспорядка стояла ваза — забытая, покрытая кольцом пыли, с увядшими, мертвыми цветами. О них забыли слишком давно, пока все они были погребены под слухами, тайнами и попытками выжить. Они были так заняты выстраиванием своей лжи, что у Лили так и не нашлось времени заменить букет. Лепестки зашевелились. Не все сразу — они сворачивались и раскрывались, впитывая свет, которого не было в этой комнате. Стебли выпрямились. Цветы вновь заиграли всеми оттенками синего и желтого, красивые и снова живые. Лили смотрела на них. Кровь все еще блестела на ее руках. Джеймс рядом с ней выглядел не менее ошарашенным. Сириус отступил назад. — Что ты сделала, Лили? Она не ответила. Что тут можно было сказать? Она обнажила своего сына перед лицом самых древних сил, предложила кровь в обмен на нечто более глубокое, чем плоть. Теперь мир прогнется под него. Будет расти ради него. Возможно, это не спасет его полностью, но это защитит его. Убережет его от той грязной метки, которая извивалась на его спине. Взгляд Лили снова обратился к сыну. Больше она не поднимала глаз. — Собирайтесь, — прошептала она. — Мы переедем в поместье. Уничтожьте всё: мебель, одежду, вещи, стены, половицы. Всё. Не должно остаться ни единого следа.

***

И вот так Поттеры остаются в живых, пощажённые Темным Лордом. Их сын — тот, кого отметили первым, ещё в детстве, — стал его избранником, самым юным из Пожирателей Смерти, связанный кровью и меткой. Одаренный жизнью, полной темных привилегий и пристального внимания, он растет под неусыпным надзором глаз, что смотрят не мигая, оценивают и ждут его триумфа. Но в нем нет никакого величия. Всегда находились те, кто шептал об этом: в нем нет ничего особенного, ничего достойного такой чести. Всего лишь мальчик, наделенный заимствованной силой, носящий метку, которая значит больше, чем когда-либо будет значить он сам.

***

Стук сердца эхом отдавался в стенах площади Гриммо, и Гарри был уверен в одном: он его найдет. У Рона, его невольного сообщника, не было другого выбора, кроме как помочь. По крайней мере, таков был план. Они прокрались мимо гостиной на цыпочках, стараясь не издавать ни звука. Тонкая полоска света пробивалась сквозь приоткрытую дверь, освещая темный коридор одиноким солнечным лучом. Внутри гудели тихие, скрытные голоса. От таких разговоров у Гарри всегда недоуменно хмурились брови. Что-то о трупах и пещерах. Он заметил, как чья-то тень наклонилась вперед, как мелькнула рука с длинными пальцами, указывающая на бумаги на столе. — Ты не знаешь его так, как знаю я, — прозвучал приглушенный голос, и в этом звуке был какой-то блеск. Как свет, играющий на стекле. — Он достаточно безжалостен, чтобы разорвать себя на части хоть десять раз кряду, если того потребует цель. Гарри рискнул заглянуть внутрь и увидел своих дядей — Сириуса, Регулуса и Ремуса. Там же были и родители Рона. И эта омерзительная свинья Снейп, который всегда смотрел на Гарри с тем же брезгливым презрением, каким он смотрел на отца Гарри. Все они сбились в кучу вокруг длинного дубового стола и обсуждали вопросы, в которых Гарри мало что смыслил. Во главе стола, рядом с родителями Гарри, сидел странный человек, который приходил только по ночам. У него была длинная белая борода, очки в форме полумесяца и глаза, сверкающие, как звёзды. Гарри не знал его имени — лишь то, что всякий раз, когда этот человек смотрел на него, казалось, будто он уже в курсе всех его мыслей. Он всегда уходил сразу после окончания собраний, бесшумно и бесследно исчезая в тени. — Гарри, — торопливо прошептал Рон, дёргая его вперёд, чтобы они хотя бы отошли от двери. Гарри пробормотал извинение и последовал за ним. Но прежде чем они скрылись, до его слуха долетел еще один обрывок разговора. — Он может быть где угодно, — мрачно пробормотал кто-то. — В чем угодно. Мы ищем иголку в стоге сена. — Темная Магия всегда оставляет след. — Который мы вообще не можем обнаружить, — огрызнулся другой голос. — У нас нет зацепок. Только посмотри на Рега — как думаешь, сколько ему осталось? Если бы Темный Лорд не использовал Кричера, чтобы проверить защиту вокруг того жуткого места, мы бы даже не узнали, что там что-то есть. А потом… потом, когда мы всё-таки нашли его, единственный способ вытащить это оттуда стоил жизни моему брату. — Сириус… — Он сделал себя неуязвимым! Он не просто защищен или прикрыт щитами — он неуничтожим. Мы даже не можем уничтожить ту часть, которая у нас уже есть. Она лежит в моем сраном доме, как сувенир. Я сплю под одной крышей с этой дрянью! — Где она сейчас? — Я не знаю. Я велел Кричеру спрятать ее и никогда не говорить мне где. Я знать не хочу, насколько близко эта штука находится. — Может, если бы мы смогли достать меч… — О да, удачи тебе с этим. У него эта чертова Шляпа. Он развалил всю эту систему к чертям собачьим. Вместо нормального распределения дети теперь заполняют какой-то идиотский бланк, а потом их родители дают взятки, чтобы их пристроили в другое место, если факультет им не по нраву. Честное слово, что за… Голоса постепенно стихли. Гарри не стал задерживаться, чтобы дослушать. У них с Роном были дела поважнее, чем шляпы и мечи. Они двинулись дальше. Вниз по лестнице, мимо громоздких напольных часов, которые тикали только тогда, когда им вздумается, и прямиком в холодное чрево дома. Кухня наполовину утопала в тени; камин давно остыл. Лунный свет слабо просачивался через окно и ложился на стол, за которым они еще недавно уплетали стряпню Молли. Рон скрестил руки на груди. — Я всё ещё не понимаю, зачем мы это делаем. Гарри не ответил. Он уже пробирался к дальней стене, проводя пальцами по картинам, словно пытаясь нащупать что-то, замурованное в самом фундаменте дома. — Тут ничего нет, — тревожно пробормотал Рон, оглядываясь на лестницу. — Нас поймают. — Я снова его слышал, — тихо сказал Гарри. Рон моргнул. — Слышал что? — Сердцебиение. — В стене? — съязвил Рон. Гарри не ответил. Он продолжал водить ладонью по поверхности. Под обоями что-то было. Он знал это. Пульсация была такой слабой, что он думал, будто ему это мерещится, но стоило ему сделать шаг назад, как тяга становилась острее. Словно нить обвивалась вокруг его рёбер и затягивалась всё туже. Рон топтался у дверного проёма, прикусывая щёку изнутри. — А вдруг это какое-то проклятие, которое пытается на нас охотиться? Мама говорила, что в этом доме полно… разных вещей. Темных вещей. Которые нам нельзя трогать. — Я не собираюсь его трогать, — сказал Гарри. Рон смерил его взглядом. — Пока что. Гарри посмотрел на него через плечо. Его взгляд был слишком серьезным для одиннадцатилетнего мальчишки. — Говорю тебе, здесь что-то есть. Он снова повернулся к стене, плотно прижав ладонь к обоям. Его пальцы скользили по штукатурке, опускаясь всё ниже, прощупывая каждый выступ и впадину, пока не замерли, зависнув над стыками старого тайника, спрятанного за одним из кухонных шкафов. Гарри застыл. У него перехватило дыхание, а глаза широко распахнулись. Вот оно: мягкий толчок прямо под ладонью. Едва уловимый, но сомнений больше не оставалось. — Рон, — настойчиво позвал он. — Дай мне свою палочку. Рука Рона метнулась к карману, где он держал свою палочку. Он вытащил ее, но прижал к груди так, будто Гарри собирался её сломать. Гарри закатил глаза. — Я не собираюсь ее забирать, — нетерпеливо сказал он. — Просто одолжу. Мама завтра всё равно поведет меня покупать свою. Ну же, давай. Рон заколебался, покусывая губу, но затем неохотно вложил палочку в протянутую руку Гарри. Гарри крепко сжал ее. Он зажмурился и прошептал заклинание, которое сотни раз слышал от матери, когда та открывала шкафчики. В воздухе раздался слабый щелчок, и панель отскочила. Из узкого зазора посыпалась пыль, открывая взгляду что-то тусклое и тяжелое, спрятанное в тени. Гарри, затаив дыхание, подался вперед, и его пальцы коснулись находки. Ледяной разряд прошил его руку, как будто кто-то уколол его иглой. Гарри вскрикнул и отпрянул от тайника, чуть не сбив Рона с ног в процессе. Друг тут же притиснулся к нему со спины. — Что там? — прошептал он, оглядываясь по сторонам. Гарри не ответил. Он снова протянул руку и вытащил находку: потускневший медальон из старого золота с каким-то уродливым отливом. Металл обжигал холодом. Чем дольше Гарри держал его, тем быстрее билось его сердце. Вещь ощущалась… неправильно. Гарри уставился на медальон, нахмурив брови. — С ним что-то не так, — прошептал он. — Он кажется… каким-то неправильным. Лицо Рона побледнело. — М-мы должны положить его на место, — запинаясь, проговорил он. — Гарри, нам точно надо вернуть его на место. Гарри, который никогда не прислушивался к голосу разума, вместо этого запихнул медальон в карман. Он захлопнул тайник и, схватив Рона за руку, потащил за собой. — Пошли наверх... Гарри уже готов был толкнуть кухонные двери, когда они распахнулись сами собой. Он едва не вскрикнул. Рон пискнул и юркнул ему за спину, увидев на пороге Северуса Снейпа, окутанного мраком, с ледяным неодобрением в глазах. — И чем это, — мрачно произнес Снейп, — вы двое здесь занимаетесь? Гарри не ответил. Сердце бешено колотилось в груди, а медальон прожигал виноватую дыру в его штанах. Рядом Рон что-то бессвязно лепетал о том, что они просто проголодались, но глаза Снейпа лишь сузились в щелки. — У твоего отца, — выплюнул он, глядя прямо на Гарри, — на сегодняшний вечер была одна задача. Одна. Уложить вас двоих спать. Совершенно неудивительно, что он не справился даже с такой простой задачей. Его рука метнулась вперед и железной хваткой вцепилась в их воротники. Он дернул их на себя и потащил прочь из кухни решительными, размашистыми шагами. — Идиоты, — пробормотал Снейп себе под нос, волоча их за собой, не обращая внимания на кряхтение и протесты Гарри. — Полнейшие идиоты. Все трое. Твоя мать узнает об этом. Он втащил их в гостиную, и Гарри густо покраснел, когда все присутствующие разом обернулись к ним. — В следующий раз, — сказал Снейп Джеймсу, — хотя бы убедись, что они действительно спят, а не шныряют по углам. — Рональд! — воскликнула Молли, явно возмущенная. — Гарри? — начала Лили, поспешно вставая со своего места рядом с человеком в очках-полумесяцах. — Что, во имя всего... Но она не закончила. Слова застряли у нее в горле, словно кто-то выбил их оттуда, и она выпрямилась. С другой стороны комнаты Сириус издал резкий звук, схватившись за предплечье. Гарри с тревогой наблюдал, как лицо его отца тоже исказилось от боли. Позади него рука Снейпа дернулась к левому рукаву. Один за другим, они все замерли. Никто больше не смотрел на Гарри и Рона. Мальчики стояли молча, позабытые в центре собрания, которое внезапно стало слишком серьезным. Гарри сделал небольшой шаг вперёд. Его взгляд тревожно метался между ними. — Вы снова уходите? — тихо спросил он. В животе всё сжалось, уже предчувствуя ответ. Его родители никогда не медлили, когда их метки начинали гореть. — Почему мы не можем пойти с вами? Джеймс, поспешно застегивая мантию дрожащими пальцами, оглянулся на него. — Потому что вы должны быть в постели, — сказал он строго. — Честное слово, я не помню, чтобы сам был таким же невыносимым в детстве… — А я помню, — перебил его Ремус. Джеймс уже готов был огрызнуться, но его отвлек слабый кашель. Ремус повернулся к окну, откуда донесся звук. — Твоя не горит? — неуверенно спросил он. Все взгляды ненадолго переместились на фигуру, съежившуюся в углу. Бледный и изможденный Регулус сидел, ссутулившись, с запавшими глазами. Он устало выдохнул. — Нет, — хрипло сказал он. — Темному Лорду нет дела до сломанных вещей. Моя перестала гореть давным-давно. Повисла тяжелая тишина. Гарри воспользовался минутным замешательством, чтобы прижать руку к ткани штанов и убедиться, что медальон всё ещё надежно спрятан. Тот был таким ледяным, что казалось, будто к ноге прилип снег. Это была самая холодная вещь из всех, к которым он когда-либо прикасался. — Как думаете, чего он хочет? — нахмурившись, спросил Артур. Лили горько и смиренно вздохнула. — Это не имеет значения. Он зовет — мы отвечаем. Вставай, Сири. Последнего, кто его разозлил, он скормил своей змее. Нам пора. Гарри ненавидел эти моменты. Он никогда не знал, когда они вернутся и вернутся ли вообще. Иногда от них не было ни весточки по нескольку дней. Человек с белой бородой наблюдал за ними поверх своей чашки с чаем. — Я ведь предупреждал тебя, что за этот фарс придется дорого заплатить, — сказал он, непринужденно отпивая из чашки. Он улыбнулся Гарри, заметив его взгляд. Лили покачала головой. Ее взгляд смягчился, когда она посмотрела на сына. — Я заплачу ее и сотню раз, если потребуется.

***

Ремус спровадил их обратно наверх, как стадо овец. Тон его голоса был резким, но не лишенным доброты. — Так, всё, по кроватям. В этот раз сидите тихо, ладно? И больше никаких выходок. Ваши родители скоро вернутся. Он аккуратно укрыл их обоих, убедившись, что одеяло закрывает Гарри до самого подбородка. Какое-то время в комнате было тихо, только шуршала ткань. Затем Ремус со вздохом выпрямился и направился к выходу, гулко стуча подошвами ботинок по половицам. Но Рона, похоже, распирало от любопытства. — А почему Гарри нельзя с ними? — выпалил он. Рука Ремуса замерла на дверной ручке. Он обернулся с настороженным видом. — …Что? — У него ведь тоже есть метка, — настаивал Рон, кивнув в сторону Гарри. — Все говорят, что он — избранник Темного Лорда. Так почему же он не должен идти, когда их вызывают? Вопрос повис в воздухе, как дурной запах. — Потому что он ребенок, — сурово отрезал Ремус. Гарри нахмурился. Он подождал, пока Ремус закроет дверь и уйдет, напрягая слух, чтобы убедиться, что шаги больше не слышны за стеной. Как только они остались одни, Гарри и Рон скинули одеяла и выскочили из кроватей, присев на корточки на полу, прямо под тонким лучом лунного света, пробивающимся из окна. Между ними лежал тусклый и холодный медальон, а его цепочка свернулась кольцами, как спящая змея. Рон с опаской покосился на ожерелье. — Не нравится мне эта штука, — пробормотал он, отодвигаясь подальше, будто ожерелье могло на него наброситься. И, возможно, так оно и было. Каждый раз, когда Гарри проводил пальцами по выгравированной букве «S», содержимое медальона яростно и беспокойно дребезжало, как бусины в банке. Что бы там ни находилось, оно было в бешенстве. В полнейшем бешенстве. Оно не хотело, чтобы к нему прикасались. — А мне плевать, — огрызнулся Гарри, внезапно разозлившись на такую наглость. Он протянул руку и полностью обхватил медальон ладонью. Ответ последовал незамедлительно — дикий толчок, будто зверь со всей силы врезался в прутья клетки. Темная магия пронзила его ядовитым холодом, как будто он сунул пальцы в ведро с ледяной водой, в которой плавали ножи. Гарри с шипением отдернул руку, и медальон, выпав из его хватки, с грохотом покатился по полу. — Гарри!.. — Рон отпрянул, вытаращив глаза. — Я говорил тебе, говорил, говорил же, что не надо его трогать! Он схватил ближайшую подушку и выставил ее перед собой, отгораживаясь от медальона, будто эта хлипкая преграда могла его спасти. Рука Гарри пульсировала от боли. Он свирепо уставился на предмет своего раздражения, как на непослушного щенка. Медальон вибрировал на полу, будто подначивая его попробовать еще раз. — Оставь его, — голос Рона сорвался на крик. — Серьезно, просто… оставь его в покое! Твоя мама сказала… При упоминании матери у Гарри неприятно скрутило живот. Он словно наяву услышал ее голос, будто она стояла прямо здесь, в комнате, до боли сжимая его запястье, а в ее глазах читался ужас. Это было тем ужасным летом: томительный визит в удушливый дом тети Петунии, где всё пропахло хлоркой и приторными духами, а ее мерзкий муж пялился на Гарри так, будто он был пятном на ковре, которое никак не желало отстирываться. Гарри было так скучно, он был так взвинчен... и когда он заметил мертвого паука, свернувшегося на подоконнике, он с любопытством взял его в руки, просто чтобы посмотреть. Всё произошло слишком быстро. Паук дернулся, возвращаясь к жизни, и его лапки распрямились, как крошечные черные проволочки. Гарри не успел даже ахнуть, не говоря уже о том, чтобы выпустить паука из рук, как его мать схватила его за запястье с такой силой, что он выронил его. — Что ты делаешь? — взвизгнула она, лихорадочно оглядываясь по сторонам, чтобы убедиться, что никто ничего не заметил. Тетя Петуния в соседней комнате хлопотала над Дадли; ее мужа дома не было. Гарри тогда так и не понял, почему она выглядела настолько напуганной. Всё, что он помнил, это ее сокрушительная хватка на его запястье и хриплый шепот, обжигающий ухо: — Никогда больше так не делай. Ни здесь. Нигде. Ты меня слышишь? Никогда. Обещай мне. Он кивнул, сдерживая слезы, а ее страх впивался в него глубже, чем ее ногти. Только месяцы спустя она усадила его перед собой — ее лицо было серьезным и слишком бледным — и рассказала, что случится, если он нарушит обещание. Что то, что живет в его крови, не похоже на обычную магию. Что он способен на вещи, которые не под силу другим, и если кто-то узнает об этом, они не остановятся, пока не разорвут его на части, чтобы понять, как это работает. — Они заберут тебя у меня, — говорила она, обхватив его лицо дрожащими руками. — Они вскроют тебя, просто чтобы посмотреть, что у тебя внутри. Ты понимаешь, Гарри? Ты никогда, никогда не должен позволить им узнать. Теперь, глядя на медальон, Гарри всё ещё видел ее глаза: дикие, испуганные, сияющие в темноте. Его пальцы зависли над цепочкой, а между бровями пролегла глубокая складка. Разумеется, он не хотел, чтобы его забирали у матери, но… — Она не узнает, — прошептал он и прижал ладонь к холодному, вибрирующему медальону. На этот раз он не позволил ему отпугнуть себя. Он надавил. Позволил теплу зародиться в груди, перетечь в предплечье и выплеснуться через кончики пальцев золотистым потоком. Эффект последовал незамедлительно. Медальон забился под его рукой, вибрируя так сильно, что загрохотал по половицам. Мысленным взором Гарри увидел, как что-то лопается, извергая клубящуюся, чудовищную черноту. Масса шипящих теней, бесформенных и изголодавшихся, слепо скребла когтями во всех направлениях. Они извивались, как клубок голодных змей, хватали невидимыми клыками темноту, его самого, всё, до чего могли дотянуться. Его голову наполнило пронзительное, бесконечное шипение, похожее на свист пара, вырывающегося из прорванной трубы. Гарри стиснул зубы и продолжал подпитывать их, даже когда его кожа онемела от их яда. Затем…вот оно. Крошечные, сверкающие золотые искорки вспыхнули во тьме, точно искры от удара кремня о камень. Сначала они мерцали слабо, но чем больше он подпитывал их, тем ярче они разгорались. Медальон содрогнулся. Его тени сплелись в тугой клубок, а затем взметнулись вверх, обрушив на разум Гарри волну давления и холода. Это было больно. То, что сидело внутри, теперь не просто сопротивлялось — неукротимое и обезумевшее, оно яростно отбивалось, впиваясь все глубже. Зрение Гарри поплыло, но он удержался. Он вливал в него всё больше своей магии, своего золотого света. Тонкие прожилки прорезались сквозь тьму, как трещины на скорлупе. Существо внутри будто колебалось, разрываясь между желанием отпрянуть от этого вторжения или же впитать ещё больше. Гарри надавил сильнее, крепко зажмурив глаза. На долю секунды ему показалось, что он увидел что-то за этой массой, за этой тьмой. Вспышка: комната, стена, чья-то фигура... Подушка с размаху врезалась ему в висок, отбросив в сторону и заставив разжать пальцы на медальоне. Гарри ахнул, внезапно вернувшись в реальность. Тени отступили из его сознания, втянувшись обратно в холодный, запертый металл. Окружающий мир обрушился на него разом: бледное, разъярённое лицо Рона, неподвижно лежащий на полу медальон и гулкий стук собственного сердца в ушах. — Ты совсем дурак?! — выкрикнул Рон, размахивая подушкой как оружием. Его грудь тяжело вздымалась. — Ты не останавливался! Я звал тебя раза три, не меньше! Гарри вытер свой влажный лоб, тяжело дыша. Рука все еще покалывала там, где он касался медальона. — Н-ничего, — прохрипел он. — Всё в порядке. Я в п-порядке. Рон на это не купился. Он бросил подушку и процедил: — Не смей больше так делать! Это было самое жуткое зрелище за всю мою жизнь. Гарри нахмурился. — Нам одиннадцать. Взгляд Рона стал убийственным. — Ладно, ладно, не буду, — быстро проговорил Гарри, заставляя свой голос звучать спокойно и убедительно. Он поднялся, подобрал медальон с пола дрожащими пальцами и пересек комнату, направляясь к комоду. Это был его собственный комод в его собственной комнате — месте, которое Сириус выделил ему для частых ночевок. Гарри рывком выдвинул верхний ящик и засунул медальон внутрь, зарывая его поглубже под грудой носков и рубашек. Он задвинул ящик с нарочито громким стуком и повернулся к Рону, который все еще сверлил его взглядом так, будто не верил ни единому слову. — Клянусь, — сказал Гарри, вскидывая руки ладонями вперед. — Не буду. Он даже выдавил подобие улыбки. Но его взгляд — всего на мгновение — снова метнулся к тому самому ящику.

***

Гарри думал, что это был идеальный день. Он никогда раньше не видел Косой переулок таким: залитым солнцем и полным жизни, забитым ведьмами и волшебниками, вываливающимися из лавок с охапками книг, мантий и питомцев в сверкающих клетках. Родители позволили ему убегать вперед, прижиматься носом к витринам и разглядывать чудеса внутри: горы котлов, поблескивающие метлы, сов, тихо ухающих на своих насестах. Его мама однажды рассмеялась — по-настоящему рассмеялась, — и Гарри почувствовал, как в груди наконец-то что-то отлегло. Всё шло замечательно, ровно до тех пор, пока они не пришли к Олливандеру. Лавка волшебных палочек была узкой и тихой, забитой от пола до потолка покосившимися стопками коробок. Гарри плелся за родителями, широко распахнув глаза и не сводя взгляда с прилавка, где из глубины стеллажей, словно призрак, возник сухопарый старик с серебристыми глазами и тонкими, почти бумажными руками. Увидев Гарри, старик тут же принялся что-то бормотать себе под нос. Проверка палочек началась довольно нудно. Одна за другой они ложились в руку Гарри, и тут же выхватывались обратно с нахмуренным видом. Час за часом, и ничего не подходило. Пока... одна из них не отозвалась. Как только Гарри обхватил ее пальцами, сам воздух в лавке словно изменился. В ладони разлилось странное, гудящее тепло, и Гарри сразу понял, что эта палочка — его. Глаза Олливандера сияли странным светом, пока он наблюдал за Гарри. — А-а. Остролист и перо феникса. Одиннадцать дюймов. Он замолчал, позволяя натянутой тишине окутать всех четверых присутствующих в комнате. — Я помню каждую палочку, которую когда-либо продавал, — прошептал Олливандер, переводя взгляд на Лили и Джеймса. — Любопытно… что эта выбрала вашего сына, учитывая, что ее близнец принадлежит Его Лордству. Они — единственные в своём роде. Гарри взглянул на них, недоумевая, но родители на него не смотрели. Джеймс застыл с непроницаемым выражением лица. Улыбка исчезла с лица Лили. — Что-то не так? — спросил Гарри, и его голос прозвучал слишком громко в тишине лавки. Джеймс проигнорировал его вопрос и подошел к прилавку. — Мы берем её, — напряженно сказал он и быстро, слишком быстро, расплатился. — И, пожалуйста, мы просим вас не распространяться об этом. Олливандер лишь кивнул. Когда его взгляд снова упал на Гарри, в нем читалась жалость. Они не проронили ни слова, пока не вернулись домой. Вернувшись в поместье Поттеров, запыхавшийся и сияющий Гарри вихрем влетел внутрь, прижимая коробку с палочкой к груди. — Вы видели это? Видели, что она сделала, когда я взял ее в руки? Я никогда не чувствовал ничего похожего на… — Отдай ее мне, — резко сказал Джеймс. Гарри замер на полушаге. Его отец стоял посреди гостиной, протянув к нему руку. — Что? Зачем? — Отдай мне палочку, Гарри. Что-то в его натянутом, надломленном голосе заставило сердце Гарри болезненно сжаться. Он медленно снял крышку с коробки и достал палочку, неуверенно протягивая ее. Ладонь Джеймса сомкнулась на дереве, и на мгновение Гарри решил, что тот просто хочет забрать ее и убрать в какое-нибудь надежное место, чтобы Гарри ее не потерял. Но тут Джеймс вскинул вторую руку, обхватывая палочку с обоих концов. — Папа? — сказал Гарри, впадая в панику. — Папа, что ты... Палочка с ужасным треском сломалась пополам. Гарри отпрянул, словно его ударили. Два зазубренных обломка упали на пол к ногам отца. Джеймс укрепил свою физическую силу магией, а палочку, поврежденную магией, почти невозможно починить. Даже Гарри это знал. Он медленно поднял глаза на мать. Сейчас она скажет ему, что это ошибка. Шутка. Жестокий розыгрыш. Вот-вот рассмеется и скажет: «Ох, Гарри, видел бы ты своё лицо!». Но Лили просто застыла на месте, бледная как полотно. Ее лицо, словно высеченное из камня, было лишено всякого тепла. Губа Гарри задрожала. Он сильно моргнул, и слеза скатилась вниз по щеке горячей дорожкой. — Зачем ты это сделал? — прошептал он дрожащим голосом, нарушив гнетущую тишину. Джеймс тяжело вздохнул и отвернулся, обеими руками взъерошив волосы. Пошатываясь, он дошел до ближайшего кресла и рухнул в него, упершись локтями в колени и спрятав лицо в ладонях. Гарри стоял неподвижно, сжимая кулаки по бокам и чувствуя, как в горле застрял комок обиды. Первой не выдержала Лили. Она быстро подошла к нему, опустилась на колени и положила теплые ладони на его маленькие плечи. — Гарри, — мягко сказала она, словно обращаясь к чему-то хрупкому, что вот-вот может сломаться, — я обещаю, мы купим тебе другую. Лучше этой. Прямо завтра, честное слово. В этот раз возьмем с собой твоего дядю Сири. Всё будет хорошо. Гарри уставился на нее остекленевшими глазами. — Что было не так с моей? Почему ты позволила ему ее сломать? Она была моей. Лили приоткрыла рот, но не произнесла ни слова. Ее взгляд метнулся к Джеймсу. Она судорожно сглотнула, будто подавляя подступившую к горлу желчь. На мгновение Гарри показалось, что она сейчас скажет ему что-то — что-то важное, что-то настоящее, — но она лишь молча покачала головой и ласково провела ладонью по его плечу. Гарри резко отпрянул от нее. — Я не хочу новую, — сказал он, и в его голосе проступила внезапная ярость. — Я хочу свою палочку. Он отступил назад, не обращая внимания на то, как ее руки беспомощно потянулись к нему, и опустился на колени. Обломки палочки безжизненно лежали на ковре. Гарри протянул руку и подобрал их дрожащими пальцами, бережно прижимая к груди. Они были бесценны. Они принадлежали ему. Лили медленно поднялась на ноги, и выражение ее лица сделалось непроницаемым. Она ничего не сказала, просто смотрела на него сверху вниз, словно уже знала, что он собирается сделать. Гарри осторожно сжимал в руках расщепленное дерево. Он закрыл глаза, отгораживаясь от всего — от тяжелого дыхания матери, от скрипа кресла, в котором сидел Джеймс, — и позволил себе почувствовать это. То самое, что жило внутри него. То неправильное. Тот секрет, о котором его мать всегда его предупреждала, из-за чего он чувствовал себя ужасной ошибкой. Его пальцы крепче сжали обломки палочки, и он начал подпитывать ее. Он вливал эту странную, яркую магию прямо из себя в расколотую древесину — точно так же, как до этого вливал ее по капле в медальон. Мгновение ничего не происходило. А потом... Искра. Вспышка. Импульс золотого света, яркий, как молния. Палочка с треском срослась у него в руках, став такой же гладкой и безупречной, какой была, когда он впервые к ней прикоснулся. Гарри судорожно выдохнул. Его сердце колотилось от смеси облегчения и все еще неутихающей боли. Он уставился на палочку, смаргивая слезы, и впервые с тех пор, как они вернулись домой, снова почувствовал себя целым. Позади него Лили издала тихий, полный боли звук и сползла по стене, спрятав лицо в ладонях. От этого движения ее рукав сполз вниз, и Гарри мельком увидел Темную Метку. Она ничего не сказала. Не попыталась его остановить. Словно она с самого начала знала, что всё закончится именно так. Гарри сидел на полу, сжимая в руке палочку и глядя на нее так, словно она могла объяснить ему что-то, чего не мог никто другой.

***

Родители так и не извинились за тот день. Более того, когда Гарри спустился к ужину позже тем же вечером, они нацепили на лица яркие, натянутые улыбки, будто ничего не случилось, будто Джеймс не ломал его палочку пополам, а Лили не наблюдала за этим в безучастном молчании. Они больше никогда не вспоминали об этом. Лили просто прижала холодную руку к его лбу и тихо сказала: — Пообещай мне еще раз, Гарри. Никогда не делай ничего подобного за пределами этих стен. И никому не рассказывай про свою палочку. Никто не должен знать, хорошо? Гарри пообещал. Он всегда обещал. Но в тот вечер, сидя за столом в полном напряжении, Гарри осознал нечто тревожное: он был частью спектакля. Спектакля, правил которого он до конца не понимал, но который его родители до смерти боялись испортить. И Гарри, хотел он того или нет, был в нем центральной фигурой. Он уставился в тарелку, сжимая в кармане только что починенную волшебную палочку, и не в первый раз подумал: «Если вы так его боитесь… зачем вообще ему прислуживать?». И почему он, Гарри, должен идти по их стопам, если они сами так явно это ненавидят? Быть помеченным не казалось такой уж великой привилегией, как об этом твердили окружающие.

***

Входной зал гудел от голосов и шарканья сундуков; первокурсники семенили за профессорами, как утята за уткой. Гарри с жадным любопытством озирался по сторонам, ожидая своей очереди. Было странно наконец оказаться здесь — в огромном и гулком Хогвартсе, где всё казалось таким древним и значительным. Замок был именно таким же величественным, каким и описывали его дяди. Рядом с аркой, ведущей в Большой зал, стоял стол с аккуратной стопкой пергамента и чернильницами. За ним, с пером в руке, сидел высокий рыжеволосый юноша с поджатыми губами. — Имена? — спросил Перси, не поднимая глаз. Гарри моргнул. — Перси, это же мы. — Имена? — повторил Перси, теперь уже раздраженно. Гарри вздохнул. — Гарри Джеймс Поттер. Он почувствовал, как кто-то позади него нетерпеливо притоптывает ногой. Гарри оглянулся через плечо и наткнулся на хмурый взгляд девочки с копной волос на голове. Руки у нее были скрещены на груди, а глаза метались между Гарри и Перси с едва скрываемым раздражением. Гарри мельком взглянул на ее рукав, на серебряную нить по краю манжеты. Маглорожденная. У него самого нить была бронзовой, а у Рона, стоявшего рядом, поблескивала золотом. Крошечная разница — ничего особенного, это было едва заметно на форме, если только не присматриваться специально, но, судя по всему, это имело значение. Перси пробежал глазами по пергаменту, пока его перо не остановилось на имени Гарри. — Итак, Поттер… вот ты где. Похоже, твои родители не заполнили бланк распределения заранее, так что технически ты должен был сделать это здесь. — Он натянуто улыбнулся Гарри. — Но всё в порядке. Я уже вписал «Слизерин» напротив твоего имени. Гарри застыл на месте. — С чего бы тебе это делать? Перси моргнул, нахмурившись так, будто ответ был очевиден. — Ну, потому что ты… Он осекся, и в наступившей тишине ответ прозвучал сам собой. Ему никогда не говорили этого прямо в лицо. Никогда не произносили этих слов — «избранный Темного Лорда», «его меченый мальчик» — но Гарри и так всё слышал. Это читалось в том, как люди с сомнением косились на бронзовую нить на его рукаве. В том, как они шептались, думая, что он не слышит. В чьих-то голосах звучало восхищение. В других — недоумение, будто они сами не понимали, что делает Гарри таким особенным. Но разумеется, раз Темный Лорд был потомком Салазара Слизерина, то и Гарри, его избранный, по определению должен был отправиться туда же. Похоже, всё уже решили за него. Как и всегда. Гарри сжал руки в кулаки. Его лицо пылало. — Я всё-таки пройду этот чёртов тест, — отрезал он. Рон, стоявший рядом, тихо фыркнул от смеха, ухмыляясь при виде ошарашенного и оскорбленного выражения на лице Перси. — …Ладно, — сказал Перси, швырнув нужный бланк на стол. Он взглянул на брата с плохо скрываемым презрением. — А ты здесь что делаешь? Ты уже прошел тест дома. Иди к столу Гриффиндора. — Я сопровождаю Гарри, — надменно заявил Рон. Он закинул руку на плечо Гарри, никогда не упуская случая покрасоваться. — Я тоже возьму один! — вклинилась девочка позади них, протискиваясь мимо Гарри и перегибаясь через стол. — Гермиона Джин Грейнджер. Гарри с любопытством проследил за ней взглядом, пока не раздался медленный, знакомый голос, полный насмешки. — Ну разумеется, — протянул кто-то. — И дня не можешь прожить, не сделав себя центром внимания. Плечи Гарри напряглись. Он неохотно обернулся к новоприбывшему. Драко Малфой неспешно направлялся к столу. Золотая нить на его рукаве безупречно сияла, а светлые волосы были идеально зачесаны назад. Он улыбнулся Гарри, но в этой улыбке не было ни капли дружелюбия. — Кузен, — поприветствовал его Драко. — Неужели Слизерин для тебя недостаточно хорош? Или тебе просто нравится устраивать представления? Гарри дернул уголком рта и прищурился. — Тебе заняться больше нечем, кроме как таскаться за мной, Драко? — Трудно удержаться, когда ты сам даёшь такой повод, — пожал плечами Драко, переводя взгляд на пергамент, который Перси выдал Гарри. — Что ж, валяй. Посмотрим, к чему приведет твой великий выбор. Челюсти Гарри сжались, но он молча опустился на ближайшую скамью. Рон примостился рядом и зашептал: — Не обращай на него внимания, он просто слишком помешан на всех этих чистокровных нормах. Слизерин — не единственный факультет. Гарри схватил перо, и как только его пальцы коснулись пергамента, тот слабо засветился. Он кожей чувствовал на себе чужие взгляды — Перси, Рона, Драко и даже той лохматой девчонки, которая крутилась неподалеку, делая вид, что ей неинтересно. Он быстро заполнил бланк, вписывая ответы так резко, будто это был не тест, а битва, в которой он обязан победить, и швырнул его обратно через стол. Перси без особых церемоний взмахнул своей палочкой. Пергамент взмыл в воздух и завис там, вращаясь на месте, словно что-то обдумывая или почесывая воображаемый подбородок. Весь зал будто бы затаил дыхание, когда бумага начала мерцать. Цвет сменился с кремового на ярко-алый, который невозможно было не заметить. — Гриффиндор, — объявил Перси с легким раздражением в голосе, будто пергамент предал его лично. Рон радостно расхохотался. — Эй, теперь мы вместе! Гарри уставился на парящий пергамент, сердце его бешено колотилось. Где-то глубоко в груди что-то распустилось. Его факультет. Его. Драко не выглядел впечатленным. Его глаза стали холодным и безразличными, взгляд скользнул к бронзовой нити на рукаве Гарри. — Это неудивительно. Большинство грязнокровок учатся на Гриффиндоре. Первым порывом Гарри было возразить, что он полукровка и что Драко не имеет права обзывать его — так говорила его мама, — но тут он заметил, как лохматая девочка пристыженно опустила голову. Он фыркнул и решил проигнорировать Драко.

***

В ту первую ночь в Хогвартсе Гарри лежал без сна, обхватив рукой медальон, спрятанный под подушкой. Когда в спальне стало тихо, он осторожно, но настойчиво направил в медальон немного магии. Медальон содрогнулся и зазвенел, словно протестуя. Он всё ещё был холодным и твердым на ощупь. И он не хотел его. Еще нет. Но Гарри упрямо не убирал руку, пока сон не сморил его. Он и раньше чувствовал, как медальон реагирует на него, когда он давил и заставлял его принять себя. Медальону нравилась близость Гарри. Просто он ещё не хотел в этом признаваться. Что ж, ничего. Гарри был очень терпелив. Он мог подождать.

***

На втором курсе Гарри усвоил важный урок: никакой престиж не защитит его от однокурсников. Не имело значения, что он был одним из немногих учеников в замке, чьи родители входили в ближний круг Пожирателей Смерти. Не имело значения, что он носил метку Темного Лорда — символ, о котором мечтали их родители, за который сражались и проливали кровь, но так и никогда не заслужили. Он получил ее первым. Он был избран. И они ненавидели его за это. Для большинства это было неприемлемо, особенно когда ореол тайны вокруг него развеялся, и вместо вундеркинда со скрытыми талантами и великим будущим они увидели обычного Гарри Поттера; со средними, в лучшем случае, оценками, которые спасало лишь то, что его лохматая подруга заставляла его учиться. Ловца Гриффиндора, который постоянно проигрывал им очки на поле. Метка не была щитом. Именно из-за нее всё это и происходило. Он слишком хорошо помнил ту жгучую боль: холодный пол под спиной, тяжесть навалившихся на него тел. Пронзительный и холодный голос Панси Паркинсон. Золотые манжеты на запястьях, мелькающие перед глазами — слизеринцы, чистокровные, наследники древних родов. Руки вцепились в его плечи, оставляя синяки. Колени уперлись в ребра. Затем что-то маленькое и дергающееся с силой затолкали ему в рот. Он резко поперхнулся, задыхаясь, но чьи-то ладони намертво сомкнули его челюсти. Он почувствовал, как судорожно скребутся волосатые лапки, как острые крошечные клыки впиваются в его язык. — Ешь, Поттер, ешь, — проворковал кто-то, пока другой прижимал к его губам второго паука, чьи лапки бешено сучили в воздухе. — Мы думали, тебе нравятся пауки, разве нет? Гарри давился и бился, но их было слишком много. Еще один паук протиснулся между губ. Гарри почувствовал, как тот лопнул, когда он стиснул зубы; почувствовал хруст и вкус чего-то гнилого и металлического. Позже, когда всё закончилось и они разбежались со смехом, он остался лежать на каменном полу, содрогаясь всем телом. Метка жгла позвоночник, словно клеймо, змея каким-то образом росла в длину и вширь вместе с самим Гарри. Дело было не только в том, что он носил на себе эту проклятую штуку. А в том, что он посмел носить ее и при этом заступаться за Гермиону Грейнджер, когда те называли ее грязнокровкой. Позже, в туалете, его рвало до тех пор, пока горло не начало саднить. Он сплевывал в раковину кровь, паучьи лапки и желчь, вцепившись в край так, что побелели костяшки пальцев. Всё его тело дрожало. Трясущимися руками он снова и снова тер язык, пока его рот не распух и не начал кровоточить. «Трусы», — злобно подумал он. Напали толпой, когда он был один и без палочки, прекрасно зная, что, не застань они его врасплох, Гарри подбросил бы их в воздух футов на десять. Остальная часть школы пребывала в блаженном неведении о случившемся, и Гарри предпочитал, чтобы так всё и оставалось. Вот только притворяться стало гораздо сложнее, когда он грохнулся в обморок прямо посреди урока Снейпа. Неудивительно, что после этого он заболел — его полоскало несколько дней подряд, и мадам Помфри буквально приковала его к постели в больничном крыле, чтобы вылечить укусы. Ему повезло, что пауки не были ядовитыми, иначе ущерб был бы куда серьезнее. Позже, когда к его кровати примчались встревоженные и настойчивые родители, он не смог сказать им правду. Он пробормотал что-то про несвежую еду, желудочный грипп, случайное падение в паучье гнездо во время тренировки по квиддичу — что угодно, кроме настоящей причины. Не было смысла раздувать из мухи слона. Конечно, нападавшие могли бы отступить, получив по рукам, но у Гермионы не было родителей-Пожирателей — да и вообще родителей-волшебников, — которые могли бы заступиться за нее. Они бы просто перенаправили свой гнев на нее. Лучше уж Гарри прикусит язык и всё вытерпит. Он справится. Он, в общем-то, со всем справится. Но он не был уверен, что она сможет.

***

Шли месяцы, и Гарри ни на миг не выпускал медальон из виду. Тот висел у него на шее, прижатый к груди, впитывая тепло его тела, словно так и должно было быть. Каждую ночь, без исключений, Гарри подпитывал его медленными, ровными потоками магии, пока тот не успокаивался под его прикосновением. Поначалу медальон сопротивлялся: шипел и извивался, точно дикий зверь, а темная магия внутри него сворачивалась тугими ядовитыми кольцами. Но со временем он присмирел. Теперь он спал, ощущаясь как тяжелое и терпеливое присутствие рядом с сердцем. И когда Гарри злился — по-настоящему злился, — медальон оживал и вспыхивал, ощетиниваясь так, будто мог наброситься на кого-то за него. Иногда Гарри ловил себя на том, что улыбается, словно это был его домашний питомец, который кусается, защищая хозяина. Однажды, в разгар экзаменов, Гарри пропустил ночное кормление и оставил медальон под своей подушкой в башне Гриффиндора. Вернувшись, он обнаружил, что кровать объята пламенем, а медальон распахнулся настежь, изрыгая потоки темных теней, будто у него случился настоящий нервный срыв. Гарри пришлось долго уговаривать и умолять его захлопнуться обратно, прежде чем кто-то войдет и застукает его. Он понятия не имел, как объяснять дым и обугленные простыни, но после этого случая, подстегиваемый чистой паранойей, он больше не пропускал ни дня. Иногда он всё ещё просыпался от того, что медальон вёл себя беспокойно, едва ощутимо вибрируя у его рёбер, а щупальца холодной магии ползли вверх по его горлу, точно пальцы, ищущие внимания. Но пока он продолжал подпитывать его, тот оставался спокойным, почти довольным. Теперь между ними возникла странная связь: магия Гарри и голод медальона сплелись воедино так крепко, что это казалось пугающе естественным. Более того, медальон менялся. Там, где раньше была лишь беспросветная чернота — глубокая, бурлящая пустота, — теперь всё чаще вспыхивали искры медово-золотистого света. Сначала мимолётные, но в последнее время они становились всё ярче. Он неподвижно смотрел на них, и в груди у него зарождалась надежда. Ещё не совсем чистый… но он исцеляется, думал Гарри. Заживает. Разумеется, он понимал, что никогда не должен был забирать медальон из дома на площади Гриммо. Что медальон должен был оставаться спрятанным, запертым и, вероятно, являлся очень опасным темным артефактом. Но Сириус ведь сказал, что в его доме Гарри может брать всё, что захочет, и потому Гарри убеждал себя, что, строго говоря, не сделал ничего по-настоящему запретного. Теперь медальон принадлежал ему. Его тайна, которую он бережно хранил у самого сердца.

***

На третьем курсе Гарри попытался пригласить Чо Чанг на свидание. Далеко он не продвинулся. Стоило ему произнести лишь одно предложение, как медальон под его свитером затянулся так туго, что чуть не задушил его. Цепочка впилась в шею, металл раскалился и прижался к ключице, и Гарри запнулся на полуслове, хватая ртом воздух. Чо одарила его вежливой, озадаченной улыбкой и ушла прочь, оставив Гарри кашлять и тяжело дышать в рукав. Никто ничего не заметил. Медальон оставался скрыт под плотным гриффиндорским свитером, и со стороны всё выглядело просто как тяжёлый приступ драконьей оспы. Позже, уединившись в туалете, он сорвал цепочку и позволил медальону упасть на ладонь. Тот жужжал, как шершень, разгневанный и задетый за живое. Когда Гарри попытался влить в него немного магии, чтобы успокоить, медальон буквально зашипел на него, как ядовитая змея. Будто Гарри его предал. — Ты что… ревнуешь? — пробормотал Гарри, недоверчиво глядя на него. — Ты, должно быть, шутишь. Медальон яростно зажужжал, и от этого злобного гула у Гарри онемели пальцы. Гарри каким-то образом чувствовал его обиженный, испепеляющий взгляд, словно вся магия Гарри по праву принадлежала только ему одному. После этого случая Гарри больше никого не приглашал на свидание. Оно того просто не стоило.

***

На четвертом курсе Гарри с горечью наблюдал, как Седрик Диггори буквально вскружил голову Чо Чанг. Гарри молчал. Он просто сидел на объявлении результатов во время Святочного бала, скрестив руки на груди, и дулся, делая вид, что не слышит перешептываний и не замечает, как Седрик улыбается ей в коридорах. Он даже не был так уж сильно вовлечен — это не было любовью, да и влюбленностью это можно было назвать с натяжкой. И всё же. Медальон самодовольно покалывал у него на груди, пока Гарри смотрел, как эта пара кружится на танцполе, и, казалось, был доволен своей работой. Медальон больше не пытался его задушить, по крайней мере с третьего курса, но его тяжесть становилась невыносимой всякий раз, когда Гарри смотрел на Чо. Или на кого-либо еще. Однажды за завтраком, когда он слишком уж громко рассмеялся над шуткой Парвати, медальон стал таким горячим, что Гарри чуть не выронил ложку. Той ночью, чтобы доказать свою правоту, он снял медальон и положил его на стол. Всего на мгновение. Медальон начал жужжать. Слабый, дрожащий гул, как будто кто-то вот-вот расплачется. Гарри хмуро посмотрел на него. — Поздравляю, — сухо сказал он. — Тебя хватило на двадцать секунд. Гул стал громче. Требовательнее. Гарри вздохнул и снова взял его в руки, коснувшись его поверхности магией, достаточно теплой, чтобы успокоить его. Медальон тут же затих, его гудение сменилось чем-то спокойным. Это было… мило. В каком-то смысле. И в то же время слегка тревожно. Гарри просто не мог заставить себя ненавидеть его.

***

На пятом курсе Гарри впервые довелось по-настоящему столкнуться с другим Пожирателем Смерти. Конечно, он уже бывал в поместье Малфоев, когда у его родителей возникали срочные дела с отцом Драко, но тот ни разу не разговаривал с Гарри дольше трёх секунд. И вот, во время жарких летних каникул на площади Гриммо, Гарри встретил Беллатрису Лестрейндж. Она пришла не одна. Приглашенные Регулусом на чай, все три сестры Блэк собрались в гостиной, словно внезапно налетевшая буря. Нарцисса, безупречно одетая и невозмутимая, изящно пригубила чай из своей чашки. Андромеда сидела напряженно, словно предпочла бы оказаться где-нибудь в другом месте. Беллатриса, развалившись в кресле как хищная кошка, лениво оглядывала комнату взглядом, полным презрения. Напротив них сидели Регулус и Сириус, причем последний даже не подозревал, что у них будут гости. Когда они с Гарри вернулись со своей прогулки из маггловского Лондона в тот день, то сразу угодили в самую гущу событий: три женщины с пронзительными взглядами стояли в холле с таким видом, будто это место принадлежало им. Что, как он полагал, было недалеко от истины. — Что ты здесь делаешь? — тут же рявкнул Сириус на Беллатрису. — Как ты вообще вошла? Я запер все двери. Она выгнула бровь. — Не знала, что мне нужно разрешение, чтобы навестить родное гнездо, кузен. — Её взгляд ненадолго задержался на Гарри. — И я вошла через парадную дверь. Ну, знаешь, ту, что за тобой. А не через лазейку для собак. Сириус нахмурился. Он наверняка затеял бы драку, если бы вежливое покашливание Регулуса не отвлекло его. Неохотно все они направились в гостиную пить чай. Гарри стоял у окна и молча наблюдал за происходящим, уверенно заваривая чай для Регулуса именно так, как тот любил: крепкий, с двумя ложками сахара и ровно столько молока, чтобы напиток стал кремовым. Повернувшись спиной к комнате, Гарри слегка коснулся кончиками пальцев края чашки и позволил крошечной искре своей магии закружиться в фарфоре. Чай слегка задрожал, едва заметно для посторонних глаз, а затем успокоился. Это было отработанное движение, которое он повторял так часто, что оно стало почти рефлекторным. Гарри готовил чай для Регулуса столько, сколько себя помнил. Он не знал, помогает ли его магия при болезни, ведь Регулусу так и никогда не становилось лучше, но полагал, что попытаться стоит. Медальон у него на шее, скрытый под рубашкой, внезапно отозвался горячим, предостерегающим импульсом. Раздраженный Гарри осторожно постучал по нему через ткань. — Сейчас не время для твоих истерик, — мрачно прошептал он, проверяя, не заметили ли его действий Блэки, слишком занятые тем, что сверлили друг друга взглядами. Медальон отозвался еще одной капризной и обиженной вибрацией, но больше не буйствовал. Спустя мгновение Гарри понял, что тот полностью затих. Не то чтобы успокоился, скорее… начал его игнорировать. Надутый и притихший, как ребенок, демонстративно отвернувшийся спиной. Гарри закатил глаза и отнес чай через всю комнату, ставя чашку перед Регулусом. Тот ненадолго встретился с ним взглядом, в котором читались усталость и признательность. Его пальцы коснулись пальцев Гарри, когда он принимал чашку, и Гарри почувствовал слабый отклик где-то глубоко внутри, когда Регулус жадно отхлебнул чай, впитывая магию, словно человек, умирающий от жажды. — Спасибо, — пробормотал Регулус, бережно ставя чашку на место. — Твой чай всегда самый лучший, Гарри. Гарри просиял. — Оу. Регулус снова попытался улыбнуться, но его охватил сухой, надрывный кашель, от которого все его худое тело затряслось. Он подался вперед, упершись одной рукой в стол, а другой прикрывая рот, пока приступ не прошел. Беллатриса, развалившаяся в кресле, наблюдала за происходящим с нескрываемым отвращением. — Мерлин, Регулус, — сказала она с насмешливым удивлением, оглядывая его так, словно перед ней был какой-то жалкий подопытный образец. — Ты хрипишь, как старик на последнем издыхании. Регулус не поддался на провокацию. Он снова поднес чашку к губам, и его руки слегка задрожали, когда он сделал глоток. Кожа у него была тонкая, как бумага, глаза запали и приобрели тревожный лиловый оттенок, но он держался прямо, как струна. Похоже, даже болезнь не в силах выбить из него чистокровную гордость. Андромеда, нахмурившись, слегка наклонилась к нему и тихо спросила с беспокойством в голосе: — Неужели всё до сих пор так плохо? Я думала, в Святом Мунго уже готовят лекарство. Губы Регулуса дрогнули. Он сухо усмехнулся. — Уверен, они делают всё, что в их силах. Беллатриса фыркнула. — Всё, что в их силах? Если это их предел, — она небрежно махнула чашкой, — тогда их всех пора выгнать взашей. Посмотри на себя. Ты просто позорище. Честно говоря, даже не знаю, что хуже: твое жалкое состояние или то, что ты совершенно бесполезен для нашего дела. — Белла, — вмешалась Нарцисса, и в ее голосе отчетливо сквозило предостережение, но Беллатриса и не думала останавливаться. — О, избавь меня от этого. Ты нянчишься с ним, как будто это что-то меняет. Наш маленький Регулус — восходящая звезда семьи, отмеченный и преданный, — а теперь что? Разваливающаяся оболочка. Мало того, что Сириус взял и запятнал нашу фамилию — сегодня предатель, завтра раскаявшийся глупец, — так теперь у нас есть Регулус, который даже стоять прямо не в силах, не то что служить. Андромеда нахмурилась, неодобрительно поджав губы. Сириус повторил ее выражение лица, стиснув зубы и сверкнув глазами. Беллатриса так и не простила ему то… досадное помутнение рассудка, когда он опозорил их дом и ускакал вслед за Джеймсом в Орден, как безмозглый клоун, как она любила говорить. И неважно, что в итоге оба они подчинились; никто не умел быть таким злопамятным, как Беллатриса Лестрейндж, особенно если дело касалось Темного Лорда. — Я вообще-то всё ещё здесь, Белла, — тихо сказал Регулус. — Прибереги свои суждения до тех пор, пока я не умру. Беллатриса лишь пожала плечами. — Это зависит от того, как долго ты собираешься с этим тянуть. — Она всё такая же очаровательная, не правда ли? — пробормотал Сириус. Беллатриса уже собиралась вцепиться и в него, но Андромеда, утомленно вздохнув, заговорила первой. — Пожалуйста, — устало сказала она, и её голос разнесся по всей комнате. — Неужели мы всегда будем выяснять отношения с помощью оскорблений? Мы — семья, нравится нам это или нет. Давайте не будем выцарапывать друг другу глаза за чашкой чая. Ее взгляд многозначительно скользнул по присутствующим, затем чуть смягчился, когда она посмотрела на Гарри. — Давайте поговорим о чем-нибудь другом. Чем вы все… занимались в последнее время? Последовала пауза. Та самая пауза, после которой многое остается недосказанным. Нарцисса, как всегда безупречно собранная, плавно нарушила молчание. — Тем же, чем и обычно, — сказала она, аккуратно промокнув уголок губ салфеткой. — Люциус занят… определенными поручениями. — Важными поручениями, — вставила Беллатриса, многозначительно глядя на сидящих напротив братьев, словно им требовалось напоминание о том, что это значит. — А, — непринужденно сказала Андромеда, хотя ее губы были поджаты с каким-то предостережением. — Полагаю, он действует по приказу Темного Лорда? При упоминании о нем в комнате словно стало теснее. Даже занавески у открытых окон перестали колыхаться, будто сам ветер не хотел участвовать в этом разговоре. Гарри, опустив глаза, почувствовал, как медальон слабо шевельнулся. Сириус, развалившийся в кресле с подчеркнуто небрежной грацией, вскинул бровь. — Осторожнее, — сказал он сухим, как труха, голосом. — Произнеси его имя слишком громко, и ты, чего доброго, призовешь его прямо в гостиную. Глаза Беллатрисы заблестели. — А почему бы и нет? Своевременное напоминание о том, кому все верны, было бы… весьма кстати. — Она бросила на Сириуса обвиняющий взгляд. — В конце концов, некоторые из нас уже не раз оступались. — О, не беспокойся. Мне напоминания не нужны. Он говорит «прыгай», а я спрашиваю — «как высоко?». В этом плане мы с тобой очень похожи, Белла. Пальцы Регулуса, сжимающие чашку, задрожали. — Хватит, — тихо сказал он. Его глаза потемнели, но в них читалась усталость. Он бросил на Беллатрису предупреждающий взгляд прежде, чем она успела съязвить в ответ. — Мы собрались здесь не для того, чтобы выяснять отношения. Андромеда кивнула, и в комнате снова повисла пауза. Нарцисса сидела между двумя сестрами с бесстрастным выражением лица, словно давно привыкла к подобным распрям. Гарри украдкой снова взглянул на своих дядей и обнаружил у них на лицах ту же пустую маску. Семейное сходство было просто поразительным. Они были гораздо больше похожи друг на друга, чем им казалось. Андромеда, которая всегда ловко обходила острые углы в беседе, с вежливой непринужденностью сменила тему. — А твои родители, Гарри? Как у них дела? Гарри вздрогнул, когда все вдруг повернулись к нему и их взгляды вонзились в него, словно стрелы. — Да, — сухо бросила Беллатриса, будто только сейчас вспомнив о его существовании. — Как поживает дорогая Лили? — Они... ну. Заняты. Как обычно, патрулирование, отчеты… — Он покосился на чашку Регулуса, выигрывая себе секунду. — Я, э-э, поживу у своих дядей несколько дней, пока они в отъезде по заданию. По крайней мере, так они ему сказали. Лили и Джеймс никогда не рассказывали, какие задания им поручал Темный Лорд, но Гарри знал, что они терпеть не могли, когда их куда-то отправляли. Губы Андромеды дрогнули в подобии искренней улыбки. — Они молодцы. Передай мой привет своей маме, хорошо? Гарри кивнул, вежливо улыбнувшись, и его пальцы скользнули к медальону под свитером. Разговор снова оборвался, и на присутствующих, точно сырой туман, опустилась гнетущая тишина. Гарри ждал, что кто-нибудь ее нарушит, но никто не проронил ни слова. Все либо сверлили взглядами свои чашки или друг друга, либо отрешенно смотрели куда-то вдаль. Андромеда вздохнула, когда поняла, что именно ей придется поддерживать разговор. Опять. — Так вот, Цисси, — непринужденно сказала она, — ты упомянула, что Люциус был занят в Министерстве. Над какими новыми проектами он сейчас работает? Нарцисса, как всегда невозмутимая, разгладила складки на своей юбке. — В основном бумажная волокита. Я помогаю мужу там, где могу. Политика, законодательство — в последнее время дел невпроворот. Сириус скептически вскинул бровь. — Ах да, эти законы о приютах. Изымать маглорожденных детей и — как это теперь называется? — «перевоспитывать» их? — Он постучал себя по подбородку, изображая напускную задумчивость. — Очень благородная работа. Уверен, Люциус в полном восторге. Нарцисса метнула на него острый взгляд. — Мы все — орудия воли Темного Лорда. Мой муж служит нашему делу с гордостью и преданностью. Сириус хмыкнул. — В этом я ничуть не сомневаюсь. Температура в комнате ощутимо упала. Нарцисса резко спросила обманчиво мягким голосом: — А ты, кузен? Чем ты занимаешься целыми днями? Сириус медленно и надменно пожал плечами. — Я предан делу Его Лордства, — спокойно ответил он, похлопав себя по руке там, где под тканью скрывалась Темная Метка. — Служу, когда нужен, сплю, когда нет. Что еще? Снова повисла напряженная тишина. Нарцисса выглядела так, будто хотела перегнуться через стол и влепить ему пощечину, но затем ее лицо снова стало холодным, а эмоции были аккуратно спрятаны прочь. Гарри молчал и ерзал на стуле, пока тишина становилась всё более напряженной, и гадал, когда же, черт возьми, всё это закончится. И тут совершенно неожиданно раздался голос Беллатрисы, хлесткий, как удар кнута, обращенный прямо к нему: — На каком ты курсе, мальчик? Гарри чуть не подпрыгнул на месте, когда поднял глаза и увидел, что она буквально прожигает в нем дыры своим взглядом. Внезапное внимание выбило его из колеи, и ему потребовалось несколько секунд, чтобы сформулировать ответ. — Пятый, — осторожно ответил он. — Я на пятом курсе. Улыбка Беллатрисы не коснулась ее глаз. — Уже пятый курс, — задумчиво произнесла она, склонив голову набок и окинув его взглядом так, будто оценивала изрядно затупившееся оружие. — Как быстро летят годы… и всё же мы тебя почти не видим. Гарри крепче сжал чашку, не зная, стоит ли ему что-то отвечать, но Беллатриса и не собиралась делать паузу. — Твоя мать оказалась весьма хитрой, — продолжала она. — Прячет тебя, как какую-то драгоценную фамильную реликвию. С глаз долой — из сердца вон. Тихая, отполированная вещица на верхней полке. Улыбка Беллатрисы стала похожей на оскал акулы. — Можно подумать, она боится выпустить тебя в большой мир. — Оставь его в покое, — предупредил Сириус, помрачнев. Сидящий рядом с ним Регулус тоже метал в ее сторону гневные взгляды. Храни его Мерлин, но в его нынешнем болезненном состоянии это выглядело не слишком-то угрожающе. Беллатриса и бровью не повела. Она не сводила глаз с Гарри. Даже не моргала, ожидая ответа. Гарри вдруг вспомнилась змея, затаившаяся в траве и ждущая, когда добыча сама упадет ей в пасть. Он сглотнул и поставил чашку на стол, прежде чем поддаться искушению швырнуть ее в Беллатрису. — Я был в школе, — осторожно ответил он. — Учился. — Учился, — повторила Беллатриса. — И всё же никто не видел и следа твоего обещанного потенциала. Ни дуэлей, ни испытаний, ни... демонстраций. Ее взгляд скользнул к его воротнику. — Любопытно, не правда ли? Отмечен в столь юном возрасте, но при этом спрятан так далеко от истинного взора Темного Лорда. Гарри ничего не ответил, застыв на месте, но Беллатриса ухмыльнулась, довольная дискомфортом, буквально вибрирующим в комнате. Ее глаза сверкнули. — Как там тебя называют эти глупцы из «Ежедневного пророка»? Гарри прикусил щеку изнутри. — Я не читаю «Пророк». Беллатриса проигнорировала его. Она сделала вид, что задумалась. — Ах да, вспомнила. Избранный. — Она растянула это слово, пробуя его на вкус, как что-то горькое. — И скажи-ка мне, чем же ты заслужил такой титул? — Белла, — попыталась вмешаться Нарцисса. — Он ребенок, — отрезал Регулус. — Ему не нужно ввязываться во всё это... — Ой, да брось, — рассмеялась Беллатриса. — Мы были всего на пару лет старше, когда нас отметили. Думаю, уже самое время. Она снова повернулась к Гарри. — Ты сидишь в этом замке, бесполезный и изнеженный, спрятанный в своем маленьком общежитии, пока остальные из нас служат. Ты хоть понимаешь, что значит носить эту метку, Гарри? Гарри коснулся своего рукава в том месте, где не было метки. Он нахмурился, глядя на нее, но не мог найти подходящего ответа, который не выставил бы его полным дураком. — Я так и думала, — сказала Беллатриса почти с жалостью. — Люди проливали кровь, убивали и сражались за этот дар, который у тебя на спине. А ты получил его лишь потому, что твоя мать сделала ставку на бессмысленное пророчество. Лицо Гарри пылало от стыда и чего-то еще, чего-то горячего и яростного. Он ненавидел ее, осознал он. Ненавидел так, как никогда и никого прежде. — Довольно, — резко сказал Сириус. — Хватит кружить над ним, как стервятник. Он всего лишь мальчик, Беллатриса. Мальчик, который ничего тебе не сделал. Беллатриса даже не удостоила Сириуса взглядом, небрежно отмахнувшись от него. — Замолчи. С тобой никто не разговаривает. Сириус попытался подняться со своего места, но Регулус слабым рывком утянул его обратно. Взгляд Беллатрисы снова обратился к Гарри, устремившись на его грудь, словно она могла видеть сквозь ткань и до самой кожи. — Она там, верно? Твоя метка. Или твоя мать научила тебя прятать ее под всеми этими славными, безопасными слоями? — Она подалась вперед, и Гарри впервые увидел в ее глазах вспышку неподдельного любопытства. — Так давай посмотрим. Ну же. Покажи мне. Гарри застыл. Его рука непроизвольно дернулась к свитеру, сжимая ткань. Медальон под одеждой издал любопытный гул, еще не осознав, в какой опасности они находятся. — Нет, — тут же ответил он тихим и напряженным голосом. Он ни за что не позволит Беллатрисе раздеть его и разглядывать его тело, как будто он какой-то экспонат на выставке. Но прежде всего, снять свитер означало показать всем, что у него на шее. Сириус или даже Регулус могли узнать медальон. Они могли отобрать его, а этого Гарри допустить не мог. Найди они у сына Лили какой-то мрачный темный артефакт — они бы уничтожили его на месте. Беллатриса склонила голову набок, а ее глаза сузились в щелочки. — Нет? — повторила она пугающе мягким голосом, словно взвешивая это слово на языке. Ее улыбка исчезла. — Нет? Воздух в гостиной словно заледенел, став острым и колючим. Ее голос стал угрожающе тихим. — Ты хоть представляешь, с кем разговариваешь? Я — правая рука Темного Лорда. Самая свирепая, самая преданная из всех. Я принадлежу ему. И ты думаешь, что можешь мне отказывать? Она поднялась с места, и пространство вокруг нее стянулось, словно петля на шее. Дыхание Гарри сбилось, грудь сдавило паникой. Его пальцы дернулись, медленно подбираясь к палочке, но выхватить ее сейчас было бы слишком опрометчиво. В дуэли Беллатриса прикончит его мгновенно — за ее плечами были десятилетия опыта. К несчастью для Гарри, именно в этот момент Сириус, верный своему безрассудству, решил подать голос. — Самая преданная? — переспросил он. — И что же именно принесла тебе эта твоя преданность? Взгляд Беллатрисы метнулся к Сириусу, фокусируясь на нем с безумной ясностью. Сидящие рядом с ней Нарцисса и Андромеда напряглись, едва заметно качая головами, а на их лицах мелькнуло нечто, похожее на настоящий страх. Все знали, насколько глубока ее преданность; Темный Лорд был той самой темой, которую нельзя было затрагивать при Беллатрисе, не рискуя спровоцировать кровавую бойню. Гарри поначалу был в полном замешательстве, не понимая, что могло заставить двух сдержанных дам так насторожиться, но потом Сириус продолжил. — Несмотря на всё твоё пресмыкательство и раболепие, Белла, он без колебаний бросил тебя в постель к другому мужчине, как только ты стала неудобной. — Он насмешливо склонил голову набок. — Кстати, как там Родольфус? Согревает тебя по ночам? Или ты все еще грезишь о том, как вернешься к ногам своего хозяина? Регулус не свойственным ему резким движением развернулся и уставился на Сириуса, разинув рот. — Заткнись, — прошипел он. — Прекрати сейчас же. Андромеда закрыла глаза. Нарцисса просто устало сжала переносицу. Сириус оттолкнул Регулуса и продолжил, не обращая внимания на его слова. Его улыбка стала еще более жестокой. — И вся эта твоя рабская преданность? За нее ты получила поводок на шее и кольцо Лестрейнджей на пальце. Ты была ему не нужна. Он был только рад от тебя избавиться. А теперь отвали от моего крестника. У Гарри отвисла челюсть. Регулус рядом с ним выглядел не менее потрясенным. Беллатриса застыла, дрожа от едва сдерживаемой ярости. Она не сводила глаз с Сириуса, словно хотела сжечь его заживо одним лишь взглядом. Каждый ее вдох звучал так, будто он вот-вот станет последней каплей. Затем, с пугающей точностью, она резко повернула голову обратно к Гарри. — Дело не во мне, — прошипела она, и ее голос сорвался, прозвучав дико и надрывно. — Дело в нем. И прежде чем кто-либо успел ее остановить, она бросилась вперед. Ее рука метнулась к Гарри, вцепившись в его воротник мертвой хваткой. Гарри инстинктивно отпрянул, опрокинув стул, но ее хватка была железной и беспощадной. Она дернула его на себя, ее глаза пылали злорадным торжеством, пока она рвала на нем свитер. Медальон глухо ударился о его грудь, и заключенная внутри него темная магия встрепенулась в тревоге. — Отпу... Отпусти! — прорычал Гарри, вырываясь и брыкаясь, запутываясь кулаками в ее рукавах, но она только высоко рассмеялась, задыхаясь от истерики. — Беллатриса! — зарычал Сириус, уже вскакивая со своего места и в спешке опрокидывая стол. Регулус, едва поднявшись на ноги, тут же рухнул обратно — от резкого прилива крови к голове у него закатились глаза. Ее пальцы на мгновение коснулись цепочки медальона, и что-то первобытное взбунтовалось внутри Гарри. Прежде чем она успела увидеть хоть кусочек кожи — и тем самым заставить медальон обрушить на них смертельный взрыв темной магии, — он бросился вперед, как пушечное ядро, и вцепился зубами ей в руку. Он укусил ее — сильно. Его зубы глубоко вонзились в ее плоть, прокусывая кожу и сухожилия. Он почувствовал вкус крови — горячей, горькой, с металлическим привкусом — и укусил еще сильнее, повинуясь отчаянному, дикому инстинкту. Беллатриса взвизгнула, и это был пронзительный, животный звук. Она забилась в конвульсиях, свободной рукой дергая Гарри за волосы, пытаясь оторвать его от себя. Ее ногти полоснули его по лицу, опасно близко к брови, оставляя на коже рваную багровую рану. Кровь попала ему в глаза и затуманила зрение, но Гарри не отпускал ее. Он укусил еще сильнее. — Гарри… чёрт побери! — выругался Сириус, изо всех сил дергая ее за руку и пытаясь вклиниться между ними. — Отпусти его, сумасшедшая сука! Отпусти! Гарри не отпускал. Ее кровь заливала ему рот, но он продолжал сжимать челюсти как тиски, кулаками вцепившись в ее рукав, мотая головой и буквально разрывая ее руку зубами. В комнате поднялся шум — Андромеда возмущенно ахнула, Нарцисса вскочила с места, Регулус выкрикнул имя Гарри, — но всё происходило слишком быстро, превращаясь в хаос, и никто не успевал вмешаться. Наконец, с яростным рывком Беллатриса вырвалась и отшатнулась назад, прижимая к себе окровавленную руку. Ее глаза были широко раскрыты, дыхание рваным, а лицо исказилось от ослепляющей ярости. Темные кудри разметались по лицу, а по запястью густыми темными струйками стекала кровь, капая на ковер. Гарри пошатнулся, его грудь тяжело вздымалась, а зеленые глаза горели почти что звериным блеском от прилива адреналина. Его губы и подбородок были перепачканы красным, он дрожал, но чувствовал лишь жестокое удовлетворение. Медальон на его груди бился всё сильнее и сильнее; его магия выла в ответ на магию Гарри. — Ты с ума сошла?! — закричал Сириус, заслоняя Гарри собой. — Он же ребенок! Что с тобой, черт возьми, не так… Но Беллатриса была уже вне себя от ярости, ее трясло, а взгляд был прикован к Гарри, словно она хотела разорвать его на куски. — Грязный маленький полукровный ублюдок! — взвизгнула она. — Ты посмел… посмел вцепиться в меня зубами!.. Она принялась теребить рукав, дёргая его трясущимися пальцами, пока тот не разошелся по швам. Ткань упала, обнажая ее руку от локтя до запястья. От увиденного у Гарри перехватило дыхание. Его мышцы словно оцепенели, когда до него дошло, насколько глубокой оказалась рана. Укус, который он оставил, распух и налился фиолетовым, глубокие бороздки крови ярко выделялись на фоне чернил ее Метки. Ее драгоценная, священная Темная Метка — оскверненная и разорванная им. Беллатриса долго, ужасающе долго смотрела на нее. Ее грудь тяжело вздымалась и опускалась. — Посмотри, что ты натворил, — прошептала она надломленно. — Ты… ты изуродовал его метку… Она вскинула на него глаза, полные убийственной решимости. — Я убью тебя за это, — поклялась она сорванным и хриплым голосом. И ее глаза… Мерлин, она и впрямь была безумна: зрачки расширены, взгляд совершенно помешанный. — Клянусь его именем, я разорву тебя голыми руками... Она пошатнулась, делая шаг вперед, прежде чем Сириус преградил ей путь. Он оттолкнул Гарри себе за спину, выхватив палочку и направив ее прямо ей в грудь. — Только тронь его еще раз, и я прикончу тебя, — прорычал он. — Давай. Попробуй. Беллатриса сглотнула, ее перепачканная кровью рука задрожала, а взгляд лихорадочно метался между Гарри и Сириусом. — Думаешь, тебе сойдет это с рук? — прошипела она, окончательно скатываясь в истерику. Она ткнула пальцем в сторону Гарри, и в ее глазах блеснула лихорадочная решимость. — Он узнает об этом. Темный Лорд всё узнает. И когда это случится… когда это случится… И тут, на полуслове, она закричала. Ее колени подогнулись, словно кто-то перерезал невидимые нити. Она рухнула на пол с придушенным хрипом, вцепившись в укушенную руку — в свою Метку — и начала неконтролируемо трястись. Гарри отшатнулся, сердце ушло в пятки… … и тут Сириус сдавленно вскрикнул и тоже рухнул, выронив палочку на пол. Он согнулся пополам, одной рукой крепко обхватив живот, а другой вцепившись в предплечье. Пальцы побелели от напряжения там, где он придавил свою Метку. — О, черт, — выдохнул Сириус, пошатываясь. Его лицо исказилось от боли. — О, черт... А потом... Регулус. Регулус, до этого момента сидевший неподвижно, издал тихий, полный неверия звук и уставился на свое запястье так, словно видел его впервые за много лет. Его рука неистово дрожала, пока он прижимал ладонь к своей Метке. Глаза наполнились слезами, а дыхание участилось. У Гарри внутри всё перевернулось. Его прошила холодная вспышка ужаса, а затем боль настигла и его самого. Раскаленная добела агония, настолько резкая и глубокая, что поначалу она показалась нереальной, вспыхнула в нем, как огонь. Она понеслась вверх не по руке, а по позвоночнику, зарываясь под ребра, прямо к сердцу. Из горла вырвался хрип. Он не понимал, что болит сильнее: опаляющий грудь медальон или пульсирующая спина. Инстинктивно он вцепился в свой свитер, сжимая ткань в попытке сорвать его с себя. — Вас вызывают, — дрожащим голосом сказала Нарцисса, стоя посреди хаоса с потрясением на лице. — Вас всех вызывают. Андромеда подошла к Регулусу, пытаясь помочь ему подняться. — Всех? — прошептала она. — Он вызывает вообще всех? Регулус издал страдальческий стон. — Он не вызывал меня годами… Его взгляд упал на Гарри, который стоял на коленях рядом с опрокинутым креслом, прижав одну руку к сердцу, а другой упираясь в пол, чтобы не упасть. Сириус подполз к нему и схватил за плечи, пытаясь вытряхнуть его из оцепенения. — Он никогда не вызывал Гарри, — с трудом выдавил Регулус. — Он в ярости, — резко сказала Андромеда и, не мешкая, бросилась к высокому шкафу в углу и с грохотом распахнула дверцу. — Он никогда так не поступал… никогда не вызывал всех разом… Она достала охапки черной ткани — мантии Пожирателей Смерти — и левитировала их в воздух, дублируя взмахом палочки. Гарри до этого момента даже не подозревал о существовании этого шкафа. — Одевайтесь! — рявкнула она, швырнув мантии каждому из четверых. — Он — единственный человек, которого нельзя заставлять ждать. Живо, надевайте это. Сириус, не колеблясь, подхватил мантию и бросился к Гарри, накидывая ее ему на голову и путаясь в завязках. Гарри едва соображал. Он не мог дышать. Боль в позвоночнике была такой, будто по его лопаткам скользило раскалённое железо. — Гарри, — строго сказал Сириус, схватив его за подбородок и заставив поднять голову. Его взгляд был яростным, несмотря на дрожь в руке. — Не смотри на него, не поднимай головы, не говори ни слова. Просто стой на коленях. Смотри в пол, и если он… если он кого-то убьет, не паникуй. Ты должен держать себя в руках, щенок. Он поймет, что ты боишься, и ты не должен ему этого показывать. Ему плевать, сколько тебе лет, он накажет за малейшую оплошность. Понял? Сердце Гарри колотилось так громко, что заглушало всё вокруг. Он кивнул, задыхаясь, и мантия тяжелым грузом легла на его плечи, когда Сириус низко натянул капюшон ему на лицо. — Маски? — с тревогой спросила Андромеда, покусывая нижнюю губу. В ее руках было четыре пары, каждая сверкала белизной. Сириус хрипло рассмеялся. — Мы перестали прятать лица целую вечность назад. Теперь это считается честью. Она кивнула, с легкостью отбросила их в сторону и бросилась к Беллатрисе. Позади них Нарцисса держала Регулуса за плечи, силой втискивая его руки в рукава мантии. Беллатриса скорчилась на полу неподалеку, выплевывая проклятия сквозь стиснутые зубы. Ее Метка превратилась в липкое месиво из красного и черного. Андромеда присела рядом с ней, с безжалостной деловитостью набрасывая мантию ей на плечи и не обращая внимания на то, что та брыкается и вырывается. Сириус снова обхватил Гарри за плечи и торопливо завязал застежку на мантии. — Там будут все, — быстро и напряженно пробормотал он. — Существует построение, иерархия, строго определенный порядок, который запрещено нарушать. Ты должен стоять рядом со мной, ясно? Гарри снова кивнул, не доверяя себе открыть рот, чтобы из него не вырвался всхлип. Одну сторону его лица жгло так, словно ее опалило пламенем. Беллатриса глубоко расцарапала его, и кровь все еще была размазана повсюду. На щеке, на челюсти, на губах, она стекала по подбородку, как река. А медальон... Он не мог взять его с собой на свой первый призыв. Эта вещь окончательно выйдет из-под контроля, если Гарри потеряет самообладание, а он был к этому очень, очень близок. С бешено колотящимся сердцем он ждал, когда Сириус отпустит его и займется собственной мантией. Как только хватка Сириуса ослабла, Гарри метнулся в сторону, косясь на остальных: Регулуса все еще била дрожь, Нарцисса склонилась над ним, Андромеда силой втискивала Беллатрису в мантию. Никто не смотрел. Гарри запихнул медальон под коврик у дивана, дрожащими пальцами заталкивая его поглубже в тень. Тот один раз сердито завибрировал под его ладонью, но Гарри проигнорировал это, быстро выпрямился и натянул капюшон еще ниже. Он только успел развернуться, тяжело дыша, как рука Сириуса метнулась к нему, намертво вцепившись в предплечье. — Пора, — прохрипел он, увлекая Гарри за собой. Сердце Гарри ухнуло вниз, когда комната исчезла в знакомом вихре аппарации.