Письмо

Вова смотрел на Кащея и чувствовал, как внутри него закипает та самая, старая, черная злоба. Не та, что кричит и рвет глотку, а та, что оседает на дне холодным свинцом. И этот свинец был про Ералаша. Про того пацана, который был молодым парнем, который только вступил в группировку, но Кащей решил что этот парень не заслуживает того, чтоб за него заступались А Ералаш был свой. Не из их пацанов напрямую, но свой по духу, по улице, по понятиям. И его замочили как собаку, на дороге И вот теперь этот ушлый, хитрый Кащей стоит напротив, говорит свои умные слова. «Сила она в людях, Вова». Говорит спокойно, с нажимом, словно читает проповедь. И Вова понял. Понял, что все эти разговоры — пиздеж. Красивый пиздеж для тех, кто уже забыл, что такое честь. Если он, Вова, сейчас кивнет, пожмет плечами, спустит все на тормоза — свои же не поймут. Подумают, что он прогибается. Что он, как и Кащей, готов за стакан черняшки или за призрачный авторитет в кабинетах забыть, как пахнет кровь своего пацана на улице. Парни из другой группировки тоже не поймут. Увидят слабину. Решат, что можно безнаказанно кошмарить его людей. Авторитет улиц должен быть их авторитетом. Не тем, что куплен молчанием. А тем, что выкован в ментах и кулаках. Тем, что тебя уважают, а не имеют втихаря. И когда эти «мудрые» слова — «Сила она в людях, Вова» — повисли между ними, Вова не стал ничего говорить. Слова кончились. Осталось только действие, ясное и четкое, как удар стеклотары об асфальт. Его кулак со всей накопленной ненавистью, со всей тоской по Ералашу, со злобой за свое унизительное молчание тогда, ударил Кащея прямо по лицу. Не стук, не пощечина — а именно ударил, с хрустом хрящей и коротким, захлебнувшимся выдохом. И тут же, как по щелчку, тишина взорвалась мясом. Его пацаны, ждавшие только этого знака, этого очищающего глотка свежего воздуха, набросились с рёвом. На людей Кащея, на этих ухмыляющихся стервятников, которые думали, что все уже решено словами. Зазвучали звонкие, сочные удары, хрип, мат, грохот падающих тел. А Вова стоял над Кащеем, который осел на землю, весь в крови и слюнях, тыкаясь лицом. Смотрел на эту опущенную рожу, из которой теперь капало не красноречие, а алая жижа. И думал: «Да, пиздец. Пиздец так и должен выглядеть. Так и должно быть». Никакой силы в людях Кащея не было. Сила была в этом хаосе, в этой боли, в этой правде кулаков. И она теперь была их силой. Оставил Кащея одного в этом момент, пропахшем кровью и страхом. Вова махнул рукой своим пацанам, кивая. «Разойдёмся. Встреча через пару дней, в качалке. Без опозданий». Голос у него был хриплый, но твёрдый. Авторитетный уже по-другому. Не тот, что был раньше, а тот, что только что родился в этой мясорубке. Парни, тяжело дыша, с окровавленными костяшками и горящими глазами, начали расходиться, перешёптываясь. Кто-то хрипел: «Ну наконец-то, блядь, показали этим шестёркам». Вова остался на секунду. Последний раз обернулся.Кащей сидел, прислонившись к ограждению, в луже из собственной крови, слюны и, возможно, слёз. Лицо превратилось в месиво. Но он чувствовал этот взгляд. Медленно, с трудом поднял голову. Глаза, еле видные из-за заплывших век, встретились с Вовиными. В них не было злобы. Была какая-то усталость. И что-то ещё. Не жалость к себе — а что-то вроде... жалости к Вове. «Вова... — хрипло, с бульканьем в горле, выдавил он. — Ты... не понимаешь...» И голова его снова бессильно упала, будто шея не выдержала даже этого минимального усилия. Эти слова, этот взгляд — они как заноза всадились в Вовину злость. «Не понимаешь»... Какой, на хуй, не понимаю? Я всё прекрасно понял тогда, и понял сегодня. Понял, что ты — говно, прикрывающееся умными словами. Вова резко развернулся и ушел. На улице воздух был холодный, обжигал лёгкие. Он шёл домой быстрым, нервным шагом, на костылях. В ушах ещё стоял гул драки, но уже начали пробиваться сомнения. Как черви. Этот взгляд Кащея, эта жалость в нём... Дома он захлопнул дверь, будто отсекая снаружи весь тот мир. Прислонился к ней, закрыл глаза. Потом, резкими, почти рвущими движениями, стал сдирать с себя одежду. Кофта, липкая от пота и пятен крови, полетела в угол. Джинсы. Всё это воняло. Воняло дракой, страхом, той самой «силой», которую он только что доказал. Он стоял посреди комнаты, голый перед зеркалом, смотря на свои синяки, ссадины и эти грязные руки. И начал убеждать. Себя. Вслух, сквозь стиснутые зубы. — Всё правильно. Всё правильно сделал. Ералаша вспомни. Его опустили, а этот тварь глаза отвел. Он давно прогнил нахуй. Сила в людях... Пиздел, как дышал. Чтобы свои же не зассали, чтобы другие уважали — нужно было отшить его. Публично. Жёстко. Набить морду ему и всем его шестеркам. Он подошёл к раковине, включил ледяную воду, стал с яростью оттирать кровь с рук, будто хотел содрать кожу. — Теперь... теперь все менталы будут знать. Все шестёры с окраин. Будут знать, что у нас яйца не отсохли. Что мы не терпилы, которые за пачку сигарет или ласковое слово всё спустят. Теперь можно будет пробивать те точки, которые он боялся трогать. Давить на тех, кто раньше нас не видел. Теперь... теперь всё будет. Он вытер лицо полотенцем, но в глазах, в глубине, где не было злости, плавала та самая тень. Тень от взгляда Кащея. «Не понимаешь». — Понимаю, блядь! — рявкнул он на своё отражение в тёмном окне. — Понимаю, что сила — это не в том, чтобы выебать морду соседу! А в чём, сука? В том, чтобы молчать, когда своих мочат? В том, чтобы сраться с крысами в их же говне? Нет, браток. Нет. Он лёг на кровать, уставившись в потолок. Тело ныло, разум лихорадочно работал, строя планы, рисуя картины будущего авторитета. Но где-то глубоко в груди, под рёбрами, сидела холодная, чёрная точка. Не сомнение даже. А знание. Знание, что сегодня он не просто «отшил» конкурента. Он пересёк какую-то последнюю, невидимую черту. И назад пути не будет. Ни для него, ни для его пацанов. Тот, кто начинает править страхом, рано или поздно начинает бояться сам. Но эту мысль он тут же, злостно и яростно, затоптал в самый тёмный угол своего сознания. — Всё правильно, — прошептал он уже тихо, поворачиваясь на бок. — Абсолютно пиздец как правильно. Иначе нельзя. Иначе здесь съедят. И он закрыл глаза, пытаясь уснуть, пытаясь не видеть во тьме окровавленное лицо Кащея и тот его последний, полный какой-то ебаной, непонятной правды, взгляд. — Качалка. Затхлый воздух, пропахший потом, железом и теперь — пороховой пылью ожидания. Парни столпились вокруг массивного, старого сейфа Кащея, который они выволокли из его тайной кладовки. Он стоял в углу, тускло поблёскивая зелёной краской, как немой свидетель всей этой херни, которую Кащей копил годами. В воздухе висело напряжение, густое, почти осязаемое. Все молчали, только слышалось тяжёлое дыхание. Это был момент истины. Не только из-за денег. А чтобы окончательно, материально добить призрак Кащея. Чтобы своими руками разгрести его сокровища и тем самым подтвердить: да, мы сильнее. Мы здесь власть. «Вскрывай, давай, не тяни, блядь!» — кто-то не выдержал, хрипло бросил в тишину. Вова, с лицом каменной маской, но с адом в глазах, присел перед сейфом. Молоток взвыла пронзительно, высекая снопы ослепительных искр, которые отскакивали от стен и лиц пацанов.. Металл ревел, скрипел, но в итоге сдался с глухим щелчком, который отозвался эхом в полной тишине. Дверь отворилась. И на всех пахнуло тем самым, гробовым запахом власти, страха и тайны. Внутри лежал клад. Аккуратный, чёткий, выверенный — точь-в-точь как сам Кащей до того, как ему разнесли лицо. Пистолет. Не новенький «шпалер», а старый, со вставленной в пазы костяной рукоятью Макаров. Оружие не для показухи, а для дела. Лежал он на бархатной тряпице, холодный, смертоносный, как обещание. Деньги. Пачки. Плотные, ровные. Не разрозненные купюры из общака на пиво, а серьёзные деньги. Те самые, что Кащей, сука, «держал для общего дела», но почему-то никогда не пускал в ход. Лежали они, перетянутые банковскими резинками, и молча кричали о возможностях, о власти, которую можно купить.И письма. Несколько конвертов, пожелтевших, зачитанных до дыр. Без марок. Просто сложенные листы. Личная хрень Кащея. То, до чего обычно никому нет дела. Пацаны, как стервятники, набросились на деньги и на ствол. Раздались возбуждённые выкрики, свист. «Глянь, сколько бабла!» «Ого, топорик-то какой! Кащей, держал про запас!» «Это теперь наше, суки! Наше!» Вова же, будто в тумане, взял пачку денег, ощутил её вес, и взгляд его упал на эти письма. Что-то ёкнуло внутри. Что-то глупое, инстинктивное. Он потянулся, взял всю стопку, делая вид, что просто проверяет, не завалялось ли ещё чего. И тут его взгляд, краем глаза, скользнул по верхнему листу. И замер. В мозгу всё взвыло и оборвалось. Там было написано его имя. «Вова». Почерк был неровный, торопливый, не казённый. И несколько строчек ниже, уже мельком, он уловил: «...за Ералаша... не мог иначе... они бы всех...» Сердце стукнуло об рёбра с такой силой, что он едва не выронил письма. В глазах потемнело. Всё вокруг — гомон пацанов, звон железа, запах пота — отступило куда-то в туда. Остался только этот клочок бумаги с его именем, написанным рукой человека, которому он разнёс лицо и опустил перед всеми. Мысли неслись со скоростью пули: Что за хуйня? Что он не мог? Кто они? О чём, блядь, он писал? Но внешне Вова не дрогнул. Только мышцы на скулах напряглись так, что, казалось, хрустнут. Спокойно, почти небрежно, он сложил письма, засунул их в карман, будто прихлопнул ядовитого паука, которого никто не должен увидеть. — Бабок тут дохуя, — своим новым, железным голосом сказал он, заглушая гул в собственной голове. — Считаем ровно. Это теперь наш общак. На наше дело. На силу. — Он обвёл взглядом пацанов, и в его глазах снова горел тот самый, непоколебимый огонь лидера. — А это... — он кивнул на пистолет, — это наш аргумент на чёрный день Пацаны заулыбались, закивали. Они видели перед собой сильного Вову, того, кто привёл их к кладу. Они и не заметили, как он прикарманил бумажку. Для них это была победа. Чистая, ясная. А Вова чувствовал, как в его кармане лежит бомба. Бомба из пожелтевшей бумаги и старческих чернил. Она жгла ему грудь сквозь ткань штанов. Он продолжил раздавать указания, делить бабло, но его мысли были уже там, в этом письме. В той правде, которую Кащей, истекая кровью, пытался ему сказать: «Ты не понимаешь...». И теперь, Вова до ужаса боялся, что начинает понимать. И что это понимание уберёт у него из-под ног всю ту землю, на которую он только что встал, залитую кровью Никитиного лица. Вова проводил всех парней тяжёлым кивком, остался один. Дверь закрылась, и его накрыло этой тишиной.Он стоял посреди качалки, дышал воздухом, которым дышал Кащей. Пахло дешёвым табаком, пылью и чем-то ещё — тоской, что ли. Взгляд упал на потрёпанный диван, в коморке, вмятую в сидение яму, где годами отсиживал своё пятую точку тот, кого он сегодня уничтожил. Вова плюнул мысленно на все понты и сел. Точнее, рухнул на это место. Пружины жалобно скрипнули, приняв нового хозяина. Сидеть здесь было странно, почти кощунственно. Как на троне, отнятом у убитого короля. Рука сама полезла в карман штанов. Пальцы нащупали шершавую бумагу. Он вытащил письмо, этот проклятый треугольник, сложенный пополам. Сердце колотилось где-то в горле. Он развернул листок. Почерк был не казённый, не для отчётов. Он был неровный, порывистый, местами буквы плясали, сбивались в кучу, будто их выводили в темноте или в состоянии, когда трясутся руки. И Вова начал читать. «Я встретил в нашем районе парня, который был чист как белый лист...» Слова врезались в сознание, как нож в масло. «Чист как белый лист». Эта пафосная фраза. Но от неё почему-то перехватило дыхание. «...эти пшеничные волосы, тонкий красивый нос с горбинкой...» Вова медленно, очень медленно поднял руку и провёл пальцами по своему носу. По той самой горбинке, которую он всегда считал некрасивой, уродливой, И его волосы... выцветшие от солнца, почти пшеничные... «...до меня дошел слух, что его давно избили, когда я его ещё не знал...» В памяти, резко и болезненно, всплыл тот вечер. Ему было пятнадцать лет. Трое гнётов из соседнего района поймали его у гаражей. «Куда прешь?» Отмудохали тогда знатно. Сломали ребро, разбили губу. Он две недели отлёживался дома, рассказывая матери, что упал с крыши. «...был бы я там, убил бы всех, кто трогает лицо этого парня...» Вова сглотнул ком, который встал в горле. Глаза бегали по строчкам, не веря. Никита. Хитрый, холодный, расчетливый Никита. Он... знал? Он... хотел? «...как он мечтал быть частью моей группировки...» Да. Боже, да. Это была его юношеская, тупая мечта. Попасть в группировку Кащея, самого уважаемого, самого умного. Не из-за денег или страха. А из-за этого... этого ауры, которой тот был окружён. Из-за того, как он смотрел на мир — не как бандит, а как человек, который видел многое. «Меня притягивало в этом мальчике всё, что можно» Слова, которые добили. Её не нужно было даже осмысливать. Она впилась в мозг своим простым, страшным смыслом. Вова сидел, сжимая в пальцах этот листок, и мир вокруг него поехал куда-то хуй знает куда. Воздух, которым он дышал, стал ядовитым. Всё, что он знал о Кащее — его холодность, его расчёт, его предательское молчание, когда убили Ералаша — всё это вдруг накренилось, перевернулось и предстало в каком-то другом, извращённом свете. Кащей знал его. Видел его. Не того Вову-пацана, который рвётся в бой, а того мальчишку с пшеничными волосами и сломанным лицом. И он... он... Вова вскочил с дивана, будто его ударило током. Бросил письмо, как обожжённый. Оно плавно опустилось на пол. Он зашагал по комнате, сжав кулаки, чувствуя, как по лицу ползут сучьи мурашки. Он выебал морду человеку, который, возможно... который, сука... «Ты не понимаешь...» — хрипел Кащей в луже крови. И Вова, блядь, начинал понимать. Понимать, что его «справедливость», его «месть за Ералаша», его восхождение на трон — всё это могло быть построено на колоссальной, чудовищной ошибке. На том, что он не видел всей картины. Не видел, что Кащей мог молчать не из страха или равнодушия, а потому что был связан какими-то другими, более жёсткими обязательствами. Чтобы защитить кого-то? Чтобы защитить... его, Вову? От этой мысли стало физически тошнить. Он подошёл к стене, упёрся в неё лбом, закрыл глаза. Перед ним стояло окровавленное лицо Кащея с тем самым взглядом — не злобы, а какой-то всепрощающей жалости. «Ты не понимаешь...» А теперь он, возможно, слишком многое начинает понимать. И это знание было страшнее любого пистолета из того сейфа. Оно выбивало почву. Оно превращало его «правду» и его «силу» в один большой, вонючий, жестокий пиздец. Вова стоял, упёршись лбом в холодную стену, пытаясь загнать обратно в черную дыру первые прочитанные строки. Но они горели на его сетчатке — «пшеничные волосы», «нос с горбинкой». Его волосы. Его нос. Воздух в коморке стал густым, как сироп, и каждый вдох давался с трудом. Он обернулся. Взгляд упал на два других конверта, лежащих на потрёпанном столе рядом с диваном. Первое письмо уже перевернуло всё с ног на голову. Что же может быть в остальных? Ещё больший пиздец? Рука, предательски дрогнув, потянулась к следующему треугольнику. Он взял его. Бумага казалась горячей. Он медленно, будто разминируя бомбу, развернул её. И начал читать. «Моя головная боль, которую я люблю, уехал блядь в афган!» Слово «Афган» ударило по мозгам, как обухом. Вова помнил. Помнил этот адский год, когда он, горящий тупой бравадой и желанием доказать всему миру, что он не «сопливый пацан», а мужик, уехал по контракту. Помнил проводы. Никаких слёз, только крепкие рукопожатия пацанов и тяжёлый, оценивающий взгляд Никиты. Взгляд, в котором он тогда увидел лишь холодное равнодушие старого волка к щенку. А в этих каракулях было что-то другое. Отчаяние. Настоящее, животное. «Пиздец, я не перенесу, если с ним что-то случится...» Вова почувствовал, как подкашиваются ноги. Он снова рухнул на диван, на ту же вмятину. Письмо дрожало в его руках. «...я пиздец какой нерешительный и не признался этому белокурому парню, с глазами цвета уголька, которые выделялись на этом светлом неиспорченном лице, что люблю его...» «Глаза цвета уголька». У него, у Вовы, действительно были — и есть — очень тёмные, почти чёрные глаза. Мать всегда шутила, что угольки. А «светлое неиспорченное лицо»... Лицо до первой драки, до первого ножа, до первой смерти товарища на той проклятой чужой земле.Кащей видел это. Видел его до. До того, как Вова ожесточился, закалился в боях и в уличных разборках. Он видел в нём того мальчишку. И он... любил. Слово повисло в сознании, жгучее и нелепое. Любил. Не как пацана с района. Не как перспективного бойца. А... иначе. «...каждый раз, видя его на сборах, я еле сдерживал себя, чтоб не подойти и не поцеловать...» «На сборах». В памяти всплыли те дни перед отъездом. Они все, пацаны, собирались в этом же спортзале, готовились. Кащей приходил, молча стоял в дверях, смотрел. Вова тогда думал — контролирует, проверяет. А он... он сдерживался. Боролся с собой, чтобы не сделать шаг, который навсегда сломает всё: его авторитет, их отношения, возможно, жизнь Вовы в этой среде, где подобное — смертный грех. «...я пиздец какой нерешительный...» Повтор, как заклинание, как самоистязание. Кащей, всегда такой уверенный, такой расчётливый, писал о себе — «нерешительный». О своей трусости. Не перед врагом, а перед собственным чувством. Вова выдохнул. Звук вышел сдавленным, хриплым, почти стоном. Он откинул голову на спинку дивана и уставился в потолок, заляпанный старыми пятнами.Он представил. Представил Кащея, стоящего в дверях спортзала. Смотрящего, как он, Вова, молодой, горячий, отжимается или бьёт по груше. Представил ту борьбу на его обычно непроницаемом лице. Желание сделать шаг. И страх. Животный, всепоглощающий страх всё разрушить. И тогда Вова понял, что значит для Кащея было его молчание, когда убили ералаша. Это не было равнодушием. Это могла быть свинцовая необходимость. Возможно, те, кто убил Ералаша, были связаны с теми, кто мог навредить Вове. Или с кем-то ещё. Сложная, ёбаная паутина обязательств и угроз, в которую Кащей не мог его, Вову, впутывать. Потому что берег. Потому что любил, блядь. А он, Вова, в ответ на эту тихую, уебищную жертву, на эту скрытую защиту, устроил показательную казнь. Он не просто побил Кащея. Он публично опустил его, уничтожил всё, ради чего тот, возможно, годами терпел и молчал.От этой мысли в груди разлилась ледяная, тошнотворная пустота. Не злость. Не ярость. А нечто гораздо более страшное — осознание своей чудовищной, непоправимой ошибки. Он сидел в тишине, а перед глазами, будто на плёнке, снова и снова проигрывался тот момент: его кулак, встречающийся с лицом Кащея. И не ненависть он теперь видел в тех глазах, а смирение. Смирение человека, который принял удар от того, кого он все эти годы... безмолвно, по-своему, извращённо, но любил. «Ты не понимаешь...» Да, блядь. Теперь он начинал понимать. И это понимание было хуже любой пули. Оно убивало не тело. Оно убивало всё, во что он верил. Всю свою правду, весь свой только что завоёванный авторитет. Всю свою, такую ясную и простую, жизнь. Вова сидел, зажав в потных ладонях два первых письма, как зажимают раскалённые угли. Мир в его голове уже трещал по швам, готовый рухнуть в какую-то бездонную, чёрную яму. Оставался последний конверт. Третий. Самый тяжёлый. Тот, что лежал на самом дне сейфа, будто спрятанный от самого себя.Он долго смотрел на него, не решаясь дотронуться. Внутри всё выло. Каждая клетка тела кричала, чтобы он остановился, сжёг эту херь и пошёл пить с пацанами, празднуя победу. Но его рука, предательски-медленная, всё же потянулась и подняла его. Бумага была такая же, шершавая. Конверт запечатан не был, просто сложен. Он развернул его. Почерк здесь был другой — рваный, нервный, чернила в некоторых местах прорывали бумагу, будто их вдавливали с бешеной силой. Это было написано на одном дыхании. В порыве. В агонии. И Вова начал читать. Слово за словом. Каждое — как удар кувалдой по уже разбитой душе. «Сегодня убили Ералаша, молодого мальчишку, ебанные суки просто убили его, как дикари.» Первая строчка. Прямота и ярость. Не «нейтралитет», не «не наши проблемы». А чистая, нефильтрованная злоба. «Ебанные суки». «Как дикари». Это писал не равнодушный циник. Это писал человек в бешенстве. «Я готов разорвать всех, за его смерть...» Вова замер. Его собственные слова, которые он твердил себе тогда, после убийства. «Надо отметелить этих уебков. Надо разобраться». Он думал, что Кащей не чувствовал этого. А он... он был готов. Готов на всё. Но дальше пошло то, от чего кровь стала стыть в жилах. «...также я понимаю, что эти разборки доведут до того, что будут ловить каждого и наказывать, иногда приходится жертвовать одним, чтоб не пострадали другие.» Тишина в комнате стала абсолютной. Вова перечитал эту строку ещё раз. И ещё. «Жертвовать одним, чтоб не пострадали другие». И тут его мозг, уже отравленный предыдущими письмами, начал складывать ужасающую мозаику. Кащей не молчал из-за трусости. Он молчал, потому что видел дальше. Видел, что если его группировка впишется за Ералаша, война будет тотальной. Начнут мочить всех подряд. А у него, у Кащея, был слабый, самый важный пункт в этой схеме. Тот, кого он не мог допустить до опасности. «Вова. Я сказал, что он не стоит этого, чтоб за него вписываться...» Вова сглотнул. Горло было абсолютно сухим. «Он» — это Ералаш. Кащей публично, перед всеми, опустил память о Ералаше. Сказал, что пацан «не стоит». Чтобы никто — и в первую очередь Вова — не полез в мясорубку. «...он, сука, как ещё стоит, хороший был пацан, то к сожалению за языком не следил.» И здесь — прорывается правда. Скорбь и признание. «Хороший был пацан». И тут же — оправдание своего публичного решения. Не «виноват сам», а «за языком не следил». Мол, сам напросился, но это не отменяет его ценности. А потом... потом пошли строчки, от которых Вову бросило в ледяной пот. «Вова сто процентов думает, что я мразь, раз так поступил с Ералашем. Что я ни во что не ставлю никого, но это не так...» Кащей знал. Он абсолютно чётко видел и понимал, как его поступок выглядит в глазах Вовы. Он принял на себя эту роль — роль мрази, предателя, холодного ублюдка. Сознательно. Он видел Вовину ненависть, его презрение, и... принимал их. Как часть цены. «...Вова надеюсь никогда не узнает, что я чувствовал эти дни. Он не должен знать.» «Не должен знать». Потому что знание убило бы всё. Убило бы тот чистый, яростный образ «предателя», который нужен был Вове, чтобы стать тем, кем он стал. Вова сидел, не двигаясь. Письмо выпало из его ослабевших пальцев и зашуршало, падая на пол, к другим. Он не видел комнаты.Перед его глазами стояло только одно: лицо Кащея в ту секунду, когда его кулак встретился с челюстью. Он искал в той памяти хоть каплю злобы, обиды, вызова. Но теперь, сквозь призму этих проклятых строк, он видел только одно — смирение. И любовь. Ту самую, уёбищную, кривую, немую, но настоящую. Любовь, которая была готова быть ненавидимой, лишь бы тот, кого любишь, оставался в живых. И в неведении. И Вова понял всю чудовищную глубину своей ошибки. Он не просто избил врага. Он публично казнил того, кто, возможно, годами был его единственным, самым молчаливым и самым верным. Сперва из груди вырвался сдавленный звук, похожий на стон. Потом ещё. Потом его начало трясти — мелкой, неконтролируемой дрожью, от которой скрипели зубы. Он схватился за голову, впиваясь пальцами в волосы, в эти самые «пшеничные волосы», которые кто-то когда-то считал признаком чистоты. «Ты не понимаешь...» Голос Кащея прозвучал в его памяти с пугающей чёткостью. — Понимаю... — хрипло, на грани срыва, прошептал Вова в гробовую тишину комнаты. — Блядь... теперь я всё понимаю... Он уничтожил не Кащея. Он уничтожил последнего человека, который видел в нём того светлого мальчишку, а не гордого и жестокого пацана. И теперь он остался один. На троне, поломанном своими же руками, выстроенном на чувствах того, кто любил его больше, чем он был достоин. Вова сидел на том самом диване, и теперь воспоминания, которые он годами отгонял как незначительные, нахлынули на него с такой силой, что перехватило дыхание. Он увидел себя — долговязого, угловатого пацана шестнадцати лет, с рюкзаком за спиной, идущего по осенним улицам от школы. Тени в подворотнях тогда казались длиннее, а взгляды прохожих — злее. И вот из-за угла гаража, будто невзначай, появлялся Никита. Не «Кащей» еще тогда, а просто Никита, на пару лет старше, но уже с той самой, едва уловимой тенью серьезности в глазах. «О, Вовка. Привет. Я тут... по делам. Иду в ту сторону. Провожу, а то опять какие-нибудь ублюдки нацепятся», — говорил он, делая вид, что случайность. Вова тогда смеялся, счастливый и легковерный. «Да ладно тебе! У меня что, личный охранник появился?» И Никита, вместо того чтобы отшутиться или послать, лишь чуть касался его плеча, легонько подталкивая вперёд, и говорил спокойно, почти мягко: «Не против». «Не против». Сейчас эти два слова звенели в его ушах, как камертон его собственной слепоты. Он был «не против». Он был готов, блядь, каждый день «случайно» оказываться на его пути. Готов был тратить свое, уже тогда ценное для района время, чтобы просто пройти рядом, создавая незрикий, но ощутимый щит. Вова вспомнил, как однажды всё же нацепились те самые «гандоны» — трое здоровых отморозков с соседней стройки. Они уже начали окружать его, тыкать пальцами в грудь, требовать денег. И тут, откуда ни возьмись, появился Никита. Не бежал, не кричал. Просто встал между Вовой и самым крупным, посмотрел тому в глаза своим ледяным, бесстрастным взглядом. «Ты чего тронул пацана?» — спросил он тихо. И в этой тишине было столько смертельной уверенности, что у того отморозка сразу сдулась вся уверенность. Они ушли, бормоча что-то под нос. Никита тогда повернулся к Вове, и в его глазах на долю секунды промелькнуло нечто дикое, животное — остаток адреналина и... что-то ещё. Что-то, что Вова тогда счёл злостью на тех ублюдков. А это была паника. Паника от мысли, что его могли тронуть. Ударить. Испачкать это «светлое, неиспорченное лицо». «Всё в порядке?» — только и спросил он, голос слегка хриплый. «Да... спасибо, Никит», — пробормотал Вова. «Иди домой. И больше не шляйся тут один, ясно тебе?» И Вова шёл, чувствуя за спиной его взгляд. Взгляд, который он считал контролирующим, старшим. А это был взгляд влюблённого, еле сдерживающего порыв подойти ближе, проверить, всё ли действительно в порядке, не дрожит ли он. Всё это время... Вся эта «случайная» опека, эти взгляды, эта готовность в любой момент разорвать любого, кто посмотрит на него косо... Это не было расчетом «старшего пацана». Это была любовь. Немая, невозможная, спрятанная под маской холодности и расчёта, но — любовь. «...в его действиях была любовь». Осознание ударило, как обух в солнечное сплетение. Он, Вова, слепой, самовлюблённый идиот, не видел ничего. Он принимал эту тихую, всепоглощающую жертву как должное. Как естественный порядок вещей. И в благодарность за всё это... он публично, жестоко, с наслаждением растоптал того, кто это дарил. Сейчас он сидел в его качалке, дышал его воздухом, трогал его вещи. И каждый предмет, каждый звук хауса кричал ему в лицо о его предательстве. Не Кащея. А своего же прошлого. Того пацана, которого так берегли. Он предал его, став тем, кого тот пацан, наверное, ненавидел бы. Вова резко встал. Действовать. Надо было что-то делать. Слова застревали в горле комом, но он должен был... он обязан был... Он схватил свою куртку, и вышел на улицу. Ночь была холодная, ветренная. Он шёл быстро, почти бежал, по знакомым дворам и переулкам, туда, где жил Кащей. Его ноги сами несли его по этому маршруту, который когда-то тот так часто «случайно» проделывал навстречу. Но с каждым шагом уверенность таяла, заменяясь леденящим ужасом. Что он скажет? «Прости»? После того, как он избил его, опустил перед всей улицей, забрал его деньги, его власть, его последнюю, хрупкую тайну? «...скорее всего, после всего что произошло, не примет его...» Мысль была не просто вероятной. Она была единственно возможной. Он был не тем пацаном, которого провожал когда-то Никита. Вова остановился у знакомого подъезда. Окно на пятом этаже было тёмным. Но он знал — он там. Он должен быть там. Вова поднял голову и смотрел на эту тёмную квадратную раму. Тело не решалось зайти в подъезд. Что он мог предложить? Своё никчёмное раскаяние? Оно было дешевле той крови, что он пролил. Он принёс ему только боль. А теперь принёс ещё и это знание — знание о своей слепоте, которое, возможно, было больнее любого удара. Он стоял, застывший, в ледяном порыве ветра, и понимал, что переступить порог этого подъезда будет в тысячу раз страшнее, чем ворваться в самую ебанутую стрелку. Потому что там, внутри, его ждал не враг. Его ждал человек, которого он безнадёжно, непоправимо и навсегда изувечил. И самое страшное — этот человек, даже теперь, возможно, не возненавидел его. И от этого было невыносимо. Дверь была старой, краска на ней облупилась, обнажив серое, потрескавшееся дерево. Вова стоял перед ней вечность, слушая, как за ней — полная, давящая тишина. Его сердце колотилось так, будто пыталось вырваться через горло. Палец, поднятый для стука, дрожал. Он сжал его в кулак и, наконец, постучал. Три раза. Тупые, глухие удары, которые прозвучали как приговор. Из-за двери — тишина. Потом шаги. Медленные, тяжёлые. Щёлкнул замок, дверь приоткрылась на цепочку.В щели показалось лицо Никиты. Лицо, которое Вова изуродовал. Гематомы цветут сине-багровыми пятнами, губа распухла и разорвана, один глаз заплыл. Но взгляд... взгляд был не злой. Пустой. Выгоревший. Как пепелище после пожара. Тот взгляд упал на Вову, и в нём ничего не дрогнуло. Только глубокая, всепоглощающая усталость. — Нахуй ты пришёл? — голос был хриплый, сдавленный, лишённый всякой интонации. Простой, прямой вопрос, на который, казалось, не могло быть ответа. Вова не ждал приглашения. Он толкнул дверь, цепочка натянулась и лопнула с сухим щелчком. Он переступил порог, входя в знакомую, аскетичную обстановку. Запах лекарств, крови и старого одиночества. Он закрыл дверь спиной, не отрывая взгляда от Никиты, который отступил на шаг, но не сделал больше ни одного движения. — Я всё знаю, — выдохнул Вова. Слова вырвались хрипло, срываясь. Никита медленно моргнул. Его опухший глаз еле открылся. — Всё? — он произнёс это тихо, с какой-то горькой, почти невероятной усмешкой. — Что именно ты, блядь, можешь знать? Этот тон, эта отстранённость, за которой скрывалась бездна боли, сломали последний внутренний барьер в Вове. Он не стал ничего объяснять. Не стал говорить о письмах, о воспоминаниях, о своём ослином прозрении. Все слова были хернёй. Он сделал два резких шага вперёд, схватил Никиту за плечи, ощутив под пальцами напряжённые, но бессильные мышцы, и прижал к себе. А потом поцеловал. Не нежно. Отчаянно. Грубо. Со всей той яростью, что копилась годами, со всем стыдом, что жёг его изнутри сейчас, со всем немым воплем о прощении, которого он не смел просить. Он впился в его распухшие губы, целуя так, будто пытался высосать из них всю ту боль, которую сам причинил. Никита замер. Полный ступор. Его тело окаменело. Он не отвечал, не отталкивал. Просто стоял, поглощая этот дикий порыв. А Вова продолжал. Целовал его глаза, закрытые веки, шёпотом хрипел в ссадины на его щеке: «Прости... Прости, блядь... Я... я...» И тогда что-то в Никите сломалось. Не треснуло а рухнуло. Та плотина, за которой он держал годами всё и любовь, и боль, и эту собачью преданность. Он ответил. Сначала неуверенно, почти неловко, а потом с той же яростной, отчаянной силой. Его руки, которые висели плетьми, вдруг обхватили Вову, впились в его спину, прижимая так, что кости захрустели.Он приподнял Вову, с силой, которую, казалось, уже потерял, и Вова инстинктивно обхватил его ногами вокруг талии, повис на нём, как когда-то, много лет назад, тот маленький пацан мог бы повиснуть на своём защитнике. Никита, не разжимая поцелуя, донёс его до старого, потертого дивана и положил, не уронил, а именно положил, как что-то невероятно хрупкое и ценное. И затем обрушился на него. Но не телом — поцелуями. Он целовал его жадно, безумно, покрывая поцелуями каждую черту его лица: эти «угольки»-глаза, эту «горбинку» на носу, эти «пшеничные» волосы на висках. Между поцелуями он хрипел, задыхаясь: — Ты... Ты всё... всё, что мне... нахуй нужно было... Всю жизнь... Всю, блядь, жизнь... Вова, захлёбываясь этим потоком нежности, прорвавшейся сквозь грубость и боль, обнял его крепче, прижал к себе, чувствуя, как его собственное тело отвечает дрожью на эту дрожь. — Взаимно, — прошептал он ему в губы, и это было единственное честное слово за последние годы. — Взаимно, понял? Никита смотрел на него сверху. В его единственном открытом глазе плескалась буря: недоверие, надежда, боль и та самая, старая, слепая любовь. Вова потянул его снова к себе, для следующего поцелуя, короткого, но властного. И, оторвавшись на сантиметр, выдохнул: — Ты завтра же возвращаешься. В группировку. На своё место. Никита засмеялся. Коротко, скептически, болезненно. — Я... не пойду. Там теперь твоё. Всё кончено. И тогда Вова, не задумываясь, шлёпнул его по лицу. Не чтобы ударить. А чтобы встряхнуть. Резко, звонко, по здоровой щеке. — Я решаю, что кончено, а что нет, — его голос был низким, металлическим, полным той новой, железной власти, которая теперь отравляла его изнутри. — Понял, Кащей? Я теперь решаю. Никита прикоснулся к щеке, его взгляд потемнел. — Ты не ахуел, Вова? — в его голосе впервые зазвучал отзвук старого, кащеевского характера. — С тобой, — перебил его Вова, снова накрывая его собой, грубо захватывая губы в поцелуй, полный владения, обещания и какой-то больной, искажённой нежности, — Только так. И последнее слово — всегда за мной. Кащей улыбнулся и крепче прижал Вову к себе