Восьмое чудо света.

Утро восьмого марта в «Хрустальном» началось как обычно — со скрежета льда под ледовым комбайном и криков Этери Георгиевны, которые были слышны даже в раздевалке на втором этаже. — Саша, твою мать, я сказала — корпус держи! Ты что, первый день на льду? Женя сидела на скамейке и перевязывала шнурки в сотый раз, хотя они были завязаны идеально ещё пятнадцать минут назад. Сердце колотилось где-то в горле. Вчера она полночи не спала, репетируя перед зеркалом, как скажет: «Этери Георгиевна, с праздником». То есть, блин, надо просто. Без надрыва. Без дрожи в голосе. Как все нормальные люди. Ага, как все. Все нормальные люди не дарят подарки женщине, которая сделала из них чемпионку мира. Которая знает о них всё: где болит, когда подлечить колено, сколько весить перед стартом, какую музыку поставить, чтобы расплакалась вся арена. И при этом совершенно непонятно, что у неё самой в голове. — Жень, ты чего застыла? — Алина плюхнулась рядом, зашнуровывая коньки на ходу. — Там уже раскатка началась, Этери Георгиевна злая как чёрт сегодня. — Почему? — Женя подняла голову слишком резко. — Потому что восьмое марта, — Загитова закатила глаза. — Она каждый год в этот день бесится. Говорит, что это день дурацких цветочков и открыток, а тренировки никто не отменял. Так что готовься, сегодня будет жарко. Женя сглотнула, лихорадочно соображая, что ей делать. Вчера вечером, когда она уже собиралась уходить, она случайно — совершенно случайно! — услышала обрывок телефонного разговора Этери Георгиевны. Та сидела в тренерской, дверь была приоткрыта, и голос у неё был такой уставший: — ...да нет, Лен, какие цветы, я на них не сдалась. А вот если бы кто-то принёс мне те эклеры из кондитерской на Пятницкой, я б, наверное, расцвела. Помнишь, мы в прошлом году заезжали? Там такой крем невероятный, я вообще не понимаю, как у них получается. Но кто ж поедет? Вечно времени нет... Женя замерла посреди коридора, боясь дышать. А потом, когда Этери Георгиевна попрощалась с подругой и вышла, Женя уже знала, что будет делать. Проблема была в том, что кондитерская на Пятницкой находилась в другом конце Москвы. А Этери Георгиевна не прощала опозданий. — Жень, ты идёшь? — Алина уже стояла в дверях. — Иду-иду. Женя встала, поправила форму и вышла в коридор. Раскатка прошла как в тумане. Женя механически делала элементы, слушала замечания, кивала, но мысли были далеко. Она краем глаза следила за Этери Георгиевной — та стояла у борта в своём неизменном чёрном пуховике, накручивала на палец провод от наушников и покрикивала на мальчишек. Выглядела она... обычно. Никакого намёка на праздник. Ни цветочка, ни открыточки на столе в тренерской. После раскатки, перед тем как у Жени должна была начаться тренировка, она задержалась. Подошла к борту, делая вид, что поправляет наколенник. — Этери Георгиевна, — позвала она. — Что? — та обернулась резко, уже готовая ругать за ошибки в дорожке. — Можно мне отпроситься? Ненадолго, всего часа на два. Этери Георгиевна посмотрела на неё так, словно у Жени вдруг выросла вторая голова. — Отпроситься? Восьмого марта? Ты что, собралась цветы принимать от поклонников? — Нет, — Женя покраснела до ушей. — Мне нужно кое-куда съездить. Очень надо. — Жень, у тебя завтра прогон программы, — голос Этери Георгиевны стал чуть жёстче. — Ты и так вчера ушла пораньше, сегодня хочешь уйти. Что происходит? — Ничего не происходит, — Женя смотрела в пол. — Просто... ну пожалуйста. Повисла пауза. Этери Георгиевна изучала её взглядом — тем самым, от которого хотелось провалиться сквозь лёд. — До обеда, — сказала она наконец. — В два чтобы была как штык. И если опоздаешь — будешь делать дорожку шагов, пока не упадёшь. — Спасибо! Женя рванула с места так, словно от этого зависела её жизнь. Так оно, в общем-то, и было. Через десять минут она уже была на улице, ловила такси и молилась всем спортивным богам, чтобы кондитерская работала. Кондитерская работала, но дверь была заперта, а на табличке висело объявление: «8 марта — только по предварительным заказам. С наступающим!» Женя прислонилась лбом к стеклу и тихо застонала. За стеклом, в уютном тёплом зале, какие-то счастливчики уже пили кофе с пирожными, а на витрине красовались те самые эклеры. — Девушка, вам чего? Женя обернулась. Из служебного входа выходила женщина в фартуке, вся в муке, с усталым, но добрым лицом. — Закрыто сегодня, милая, не видишь? Только по заказам. — Пожалуйста, — выпалила Женя. — Мне очень надо. Очень-очень. Это для одного человека, она... она никогда ничего не просит, а тут я услышала, что она любит ваши эклеры, и это её единственное желание на Восьмое марта. Ну пожалуйста, я заплачу сколько скажете, только испеките, я подожду сколько надо... Женщина в фартуке смотрела на неё с возрастающим удивлением. Женя Медведева, двукратная чемпионка мира, стояла посреди московского дворика и говорила всё это сбивчиво, путаясь в словах, размахивая руками, как школьница. — Для кого это? — спросила женщина. — Для тренера, — выдохнула Женя. — Самого лучшего тренера на свете. Она вообще ничего не просит, никогда, а я случайно услышала, что она про ваши эклеры говорила... Ну пожалуйста. Женщина вздохнула. — Ладно, заходи, горе моё. Но учти, тесто поднимается сорок минут, и я не колдую. — Я подожду! — Женя чуть не подпрыгнула от счастья. — Я сколько угодно подожду! Через полчаса она уже стояла у стола, вся в муке, и пыталась под руководством женщины выдавить крем из кондитерского мешка. Крем лез не туда, эклеры получались кривоватые, но женщина только посмеивалась: — Ничего, ничего, главное — с душой. От души же делаешь? — От души, — кивала Женя, размазывая крем по пальцам. — Тогда примет. Такие вещи всегда принимают, если от души. К двум часам Женя, чумазая, счастливая и безумно уставшая, с коробкой эклеров наперевес влетела в «Хрустальный». И тут же наткнулась на Даниила Марковича. — Ого, — сказал он, разглядывая её с ног до головы, и усмехнулся. — Ты чего такая? На тебе лица нет и мука на щеке. — Где? — Женя судорожно начала тереть щёку. — Расслабься, — Глейхенгауз улыбнулся. — Этери Георгиевна у себя, и она тебя уже обыскалась. Ты как вообще, жива? — Жива, — выдохнула Женя. — А она... злая? — Нервная, — дипломатично ответил Даниил Маркович. — Часа в два начала на часы посматривать, в полтретьего уже спрашивала, не видел ли кто тебя, а сейчас, кажется, придумывает, какое наказание подобрать пооригинальнее. Так что удачи. Он хлопнул её по плечу и ушёл, насвистывая что-то весёлое. Женя постояла минуту, собираясь с духом, и направилась к тренерской. Дверь была закрыта. Она постучала. — Войдите, — раздалось изнутри. Женя зашла. Этери Георгиевна сидела за столом, заваленным какими-то бумагами, схемами, графиками. Перед ней стояла остывшая кружка с чаем. Увидев Женю, она подняла голову, и в глазах у неё мелькнуло что-то — то ли облегчение, то ли злость. — Явилась. — Явилась, — кивнула Женя. — Где была? Я звонила, а телефон отключён. — Разрядился, — соврала Женя. Телефон был включён, просто она боялась, что Этери Георгиевна начнёт названивать и требовать вернуться, а она не могла вернуться без эклеров. — Ты хоть понимаешь, что у тебя завтра прогон? — Этери Георгиевна встала из-за стола. — Что я тут сидела и думала, не случилось ли чего? Что у тебя вообще с лицом? Ты где измазалась? — Этери Георгиевна, — перебила Женя тихо. — Что? — С праздником. Она поставила на стол коробку. Белую, перевязанную бежевой ленточкой. Немного помятую по углам, потому что Женя бежала с ней через пол-Москвы. Этери Георгиевна замерла. Посмотрела на коробку, потом на Женю, потом снова на коробку. — Это что? — Откройте. Этери открыла. Медленно, будто боялась, что Медведева могла положить туда бомбу. Развязала ленточку, подняла крышку и уставилась на эклеры. Кривоватые, потому что Женя выдавливала крем неумелыми руками. С чуть подгоревшими бочками, потому что женщина отвлеклась на телефон и передержала противень. Но пахло от них так, что слюнки текли. — Это... — Этери Георгиевна подняла глаза. — Жень, это откуда? — Та самая кондитерская, — выпалила Женя. — На Пятницкой. Вы говорили по телефону с Леной, я случайно услышала... ну не специально, честно! Просто дверь была приоткрыта, а я мимо шла... И вы сказали про эклеры, что любите их, а времени нет съездить. Ну и я... в общем, я сегодня утром туда поехала. А они закрыты были, только по предзаказам, но я уговорила пекаршу, и мы вместе пекли. Я крем выдавливала, только он всё время не туда лез, поэтому они такие страшненькие получились. Но на вкус нормальные, я пробовала, правда... Она замолчала, потому что Этери Георгиевна смотрела на неё так, как не смотрела никогда. Ни после побед, ни после чистых прокатов, ни после того, как Женя впервые сделала каскад тройной-тройной на соревнованиях. — Ты поэтому отпрашивалась? — спросила она наконец. Голос её был хрипловатым. — Угу. — И поэтому сегодня утром убежала как ошпаренная? — Да. — И поэтому у тебя мука на носу? Женя машинально провела по носу рукой и улыбнулась. — Ну да. Этери Георгиевна вдруг шумно выдохнула и отвернулась к окну. — Дурочка ты, Женька, — сказала она в стекло. — Почему? — уже собралась обидеться Женя, но слова Тутберидзе её удивили. — Потому что могла просто сказать. Что за тайны мадридского двора? Я тут полдня с ума схожу, думаю, может, случилось что, может, обиделась на что, может, у неё проблемы, а она, оказывается, эклеры печёт. — А вы бы отпустили, если б я сказала? — спросила Женя в спину. Этери Георгиевна обернулась, и вдруг уголки её губ дрогнули. — Нет, — призналась она. — Наверное, не отпустила бы. Сказала бы, что ерундой страдаешь, что тренировки важнее. Я вообще не умею эти ваши праздники... Восьмое марта... Цветочки, подарочки... Когда тренировать надо, когда результаты нужны, а тут... — А вы попробуйте, — Женя кивнула на коробку. Этери Георгиевна подошла к столу, взяла один эклер — самый кривой, потому что он лежал с краю и меньше всего походил на кондитерское изделие — и откусила. Женя затаила дыхание, боясь пошевелиться. — Ммм, — промычала Этери Георгиевна с набитым ртом. И это было самое странное, что Женя когда-либо от неё слышала. Потому что Этери Георгиевна никогда не ела при всех, никогда не позволяла себе расслабиться настолько, чтобы жевать и мычать от удовольствия. — Вкусно? — спросила Женя шёпотом. — Вкусно, — кивнула Этери Георгиевна. — Очень. И крем тот самый. Только вот почему он такой... неровный? — Я выдавливала, — призналась Женя. — У меня рука дрожала. Я волновалась очень. — Волновалась она, — Этери Георгиевна доела эклер и потянулась за вторым. — Чего волноваться? Я что, людоедка? — Ну-у... — Женя замялась и улыбнулась. — Бывает. — Кто бы говорил, — фыркнула Этери. — Это я должна волноваться. У меня спортсменка по полдня неизвестно где пропадает, эклеры печёт, а я сижу и думаю, не случилось ли чего. Знаешь, сколько раз я сегодня на часы посмотрела? — Сколько? — Сто раз. Казалось, пять минут прошло — а на часах полчаса. Потом ещё пять минут — а уже час. Я себе все нервы измотала. Она замолчала и уставилась в окно. Женя смотрела на её профиль и вдруг поняла что-то очень важное. — Вы волновались, — сказала она тихо. — Не потому, что я тренировку пропустила. А потому что за меня волновались. Этери Георгиевна не обернулась. — Глупости не говори. — А я и не говорю, я ж знаю. Тишина повисла в тренерской. — Жень, — сказала вдруг Этери Георгиевна. — Что? — Иди сюда. Женя подошла. Остановилась в шаге. Этери Георгиевна повернулась к ней, протянула руку и стёрла муку с её щеки. Палец задержался на скуле чуть дольше, чем нужно. Потом скользнул ниже, к подбородку. — Спасибо, — сказала Этери Георгиевна тихо. — За эклеры. За то, что запомнила. За то, что поехала через весь город. За то, что стояла там и выдавливала крем дрожащими руками. Это... это лучше всех цветов мира. Женя смотрела в её глаза и не могла отвести взгляд. В них было что-то такое, от чего сердце начинало биться быстрее, чем на дорожке шагов. — Этери Георгиевна, — выдохнула она. — Можно сегодня просто Этери? — перебила та. — Хотя бы сегодня. Восьмое марта всё-таки. Можно я буду не тренером, а просто... ну просто Этери? — Можно, — кивнула Женя. — А я тогда просто Женя? — А ты для меня всегда просто Женя, — Этери усмехнулась. — Даже когда ты на пьедестале стоишь и гимн играет. Даже когда ты на льду орёшь, что устала и больше не можешь. Даже когда ты эклеры кривые печёшь. Ты всегда просто Женя. — Этери... — начала Женя. И не закончила. Потому что Этери вдруг шагнула вперёд. Один маленький шаг, который стёр расстояние между тренером и ученицей, между женщиной и девушкой, между всеми этими «нельзя» и «не положено». Шагнула и поцеловала её. Осторожно сначала, будто спрашивая разрешения. Женины губы сами ответили — совсем неумело, робко, но искренне. Тогда Этери прижалась крепче, обхватила ладонями её лицо, провела большими пальцами по скулам, по которым всегда скользили софиты во время прогонов, по которым столько раз стекали слёзы после неудачных прыжков. Женя зажмурилась и растворилась. Когда они оторвались друг от друга, Женя открыла глаза и увидела, что Этери улыбается. — Я думала, мне показалось, — выдохнула Женя. — Все эти взгляды, прикосновения... я думала, я придумываю. — Не придумывала, — Этери провела пальцем по её нижней губе. — Просто я боялась. Всего боялась. Что ты не так поймёшь, что это помешает тренировкам, что ты уйдёшь к другому тренеру, если я... если я позволю себе лишнее. А сегодня... — А сегодня? — А сегодня ты приехала с этими дурацкими эклерами. Вся в муке, с сумасшедшими глазами, счастливая. И я поняла, что если я сейчас ничего не сделаю, то буду жалеть об этом всю жизнь. Что ты — самое лучшее, что было в моей жизни. Не только как спортсменка. Женя моргнула, и по щеке покатилась слеза. — Эй, — Этери стёрла слезу ладонью. — Ты чего? Я тебя обидела? — Нет, — всхлипнула Женя. — Я просто... я так долго этого ждала. Так долго боялась, что мне это кажется. Оно правда было? — Было, — кивнула Этери. — И есть. Она обняла её, прижимая к себе так, словно боялась потерять. Женя уткнулась носом в её плечо и замерла. Пахло от Этери знакомо — кофе, мятой и совсем чуть-чуть теми самыми эклерами, которые они так и не доели. — Знаешь, — сказала Женя в её плечо, — я вчера полночи не спала. Думала, как тебе подарок вручить, что сказать, чтобы не выглядеть дурой. А в итоге вручила, как дура, и сказала, как дура, и вообще вся дура набитая. — Моя дурочка, — поправила Этери. — И эклеры твои — самые лучшие. Потому что ты их сама делала. Потому что ты ради них через весь город поехала и ту пекаршу уговаривала. Это дороже любых бриллиантов, Жень. Ты даже не представляешь, как это дорого. Они стояли так посреди тренерской, обнявшись. — Этери, — позвала Женя. — М? — А можно я тебя ещё поцелую? Этери отстранилась, посмотрела в её глаза — серьёзные, счастливые, чуть испуганные — и улыбнулась. — Можно. И ещё раз можно. И всегда можно. Ты поняла? Всегда. И Женя потянулась к ней сама. Поздно вечером Женя шла домой. В руках она несла пустую коробку из-под эклеров. Губы чуть припухли от поцелуев, а мысли были где-то там — далеко, в тренерской. В кармане завибрировал телефон. Сообщение от Этери, от которого у Жени тут же расползлась улыбка: «Ты как, добралась?» Женя набрала в ответ: «Добралась. Спасибо за сегодня. За всё. С праздником нас». Ответ пришёл через минуту: «С праздником, Женька. И знаешь что?» «Что?» «Ты моё восьмое чудо света. Просто чтобы ты знала». Женя остановилась посреди улицы, подняла голову к небу и засмеялась. Она набрала последнее сообщение: «Я тебя люблю. Просто чтобы ты тоже знала». И выключила телефон, чтобы не читать ответ сразу. Чтобы растянуть это чувство. Чтобы оно осталось с ней на всю ночь, на завтрашнюю тренировку, на все прогоны и старты, на всю жизнь.