С тобой не страшно

Мой первый провал. Я помнил этот роковой день. Начало моего царствования. Восстание на Сенатской площади. Пули, летевшие в меня. Безумство народа. Эти глупцы, вышедшие на восстание. Они хотели видеть на престоле Константина, но не меня. Суета, переполох, стрельба… Солдаты, пригибающие головы. Его отчитываюший голос. — Что это такое, Александр Христофорович? — тихо спросил я тогда у него, но он услышал. — Это пули, сир. — стал мне ответом относительно спокойный голос. Его спокойные глаза. Его собранность вселила в меня некую уверенность. Я повернул свою лошадь навстречу пулям. Если и умру, то умру рядом с этим человеком, который присягнул мне быстро и безо всяких отговорок. Вокруг судорожное движение народа попытки убежать. — Шапки долой! — крикнул я. Те, кто был рядом, услышав мой голос, узнав в моём тоне хозяйский тембр, тут же сняли шапки. Ближайшие кинулись ко мне, целуя ноги. Мне было противно видеть, как те, кто буквально пару минут назад сопротивлялся, теперь падал ниц предо мной. Я приказал им уйти с площади, чтобы не было жертв. Толпа послушно разбежалась. Дальше бессонные ночи, слежки, усиление контроля… Но рядом оставался он. Мой Александр. Он утешал меня бессоными ночами, скрашивал мои тяжёлые дни. Мы вместе выслеживали преступников, думали над наказаниями, над помилованием. Он стал неотъемлимой частью моей жизни. Его доклады я слушал с удовольствием. Его тембру внимал, над его идеями думал. Он был одним из моих самых верных подчинённый. Я мог бы вызвать его к себе посреди ночи, и он бы пришёл. Последовал бы за мной куда мне было угодно. И в театр военных действий в Турции, и в оперу, и в кабинет. Он стал моей отрадой, отдушиной, о которой я так давно грезил. Опорой, атлантом, который, казалось, держал всё на своих могучих руках. Я привык к нему. А после понял, что это что-то большее, что я думаю о нём слишком часто, что временами переживаю за него, хочу знать, что он на самом деле думает о том или ином вопросе. Хотелось узнать этого человека ближе, чем просто хорошего подчиненного. В какой-то момент я понял, что не могу прожить и дня, не думая о нём. Сначала это пугало, а потом стало довольно комфортным. Я начал засыпать, думая о том, что он сейчас сидит за отчётами и мысленно проклинает меня. Но также надеялся и на то, что он также беспокоится обо мне не только как о правителе, но и как о человеке. С каждым днём я убеждался в своих мечтах. Александр научился меня читать, мог определить моё настроение, с удовольствием проводил со мной время. Мы разговаривали о многом. Разговоры нам обоим приносили радость и удовольствие. Он не раз поддерживал меня.

***

Помню 1836. Когда я отправился в инспекционную поездку. Рядом со мной в карете сидел Бенкендорф. Во время пути мы развлекали друг друга разговором или же спали, временами друг у друга на плечах. Должен признать, Бенкендорф был хорошим собеседником да и громко не храпел во время сна. До сих пор помню эту ночь. 26 августа, мы с ним спокойно спим, ничего не предвещало беды. Приятная ночь уже сгустилась вокруг нас, за пределами кареты были видны звёзды. Лошади нам попались просто изумительные. Да вот только наш прекрасный сон был прерван криками почтальонов и кучера. — Это пустяки. — сказал я, но в следующую же секунду судьба показала мне, что я был очень неправ. Сначала пустота и чернота перед глазами. Я не понимал, что произошло. Потом моё тело пронзила ослепляющая боль, белая вспышка пришла на смену всепоглощающей чёрноте забвения, но их горла вырвался лишь тихий стон боли. Рука ужасающе болела, я чувствовал как немеют мои пальцы и кисти. А после, как сквозь вату, услышал его голос. — Выходите быстро. — обеспокоенный, громкий голос рядом. Я поднял голову, поморщился от ужасной боли. — Легко сказать, выходите, но я не могу подняться. Я чувствую, что моё плечо сломано. — огрызнулся я, но почти тут же пожалел о гневгых словах. Всё же, мы оба только что выпали, он уже на ногах, пытался мне помочь, а я на него ругаюсь. Он взял меня за отворот шинели и помог выбраться, а после усадил в придорожной канаве. Он пытался меня осмотреть, оказать первую помощь, но стыд за мой прошлый тон был огромен, я не смог согласиться. Бенкендорф не покидал меня все те 15 дней, что мы провели в Чембаре. Моё верхнее ребро также было сломано, я действительно страдал, но молчал, ибо не хотел тревожить остальных, чем, возможно, сделал себе хуже. Я часто веселел в его присутствии, Александр мог одним своим видом помочь мне справится с этой ужасающей болью. Никакие фиксирующие приспособления не могли действовать также, как он. Бенкендорф стал моим человеческим лекарством, мне помогала его забота, его беспокойство обо мне, его чуткая, почти незаметная любовь, что проявлялась в маленьких жестах. Он пытался меня развлекать, давал газеты и романы, разговаривал, поправлял подушку… В одну из ночей боль стала невыносимой. Я думал, что умру. Послал за священником, рассказал об этом только Бенкендорфу. Тот, бледный, обеспокоенный, поклялся, что скроет это и от моего сына, и от моей жены. Я видел в его глазах ту боль, ту тяжесть ответственности. Мне стало его так жалко… Утром я слышал как ему приходилось приободрять тех, кто также ехал с нами. Под его чутким надзором и руководством организовалось возвращение. Он сделал всё для моего комфорта, для того, чтобы рука не пострадала ещё больше. Но в один вечер, когда до отъезда оставалось всего три дня, я уже был не в силах терпеть своего положения. Я злился, был расстроен, настроения совсем не было. И я, скорее всего, поступил совершенно по-скотски. В полночь потребовал Бенкендорфа к себе. Тот, заспанный, растрёпанный, явился ко мне через несколько минут. — Я уезжаю завтра в 9 часов утра, если Вы не сможете приготовиться к отъезду, то я пойду пешком. — сказал я тоном, который не терпел возражений. Бенкендорф устало вздохнул, но повиновался и ушёл. Спустя уже несколько минут та пелена злости, разочарования из-за боли сошла на нет, я почувствовал вину. Я корил себя в том, что разбудил его, что заставил сделать что-то крайне проблематичное, что забрал у него покой и тот чуткий сон, который он и без того со мной не получал почти. Я пролежал так некоторое время, а потом опять велел позвать Бенкендорфа. Тот зашёл, поклонился, и спокойным, но усталым тоном, отчитался: — Всё будет готово, Николай Павлович. Приказы отданы. У меня кольнуло в сердце. Он выполнил то, что попросил я в момент обычного расстройства из-за боли. Он действительно отдал приказы даже в полночь, даже такие абсурдные. Как же я хотел его обнять…

***

Почему я не ценил совместные моменты? После каждого падения он помогал мне встать, он стал поддержкой, опорой, верным псом, что сорвётся по любому приказу в любое время. А я… Я, конечно, ценил его заботу его любовь, его преданность. Но проводил с ним наедине слишком мало времени. Состояние его здоровья ухудшилось. Быть может, это случилось из-за сильных нервов. Быть может, из-за чего-то иного. Я не знал причины. В моих силах было лишь отправить его на лечение. Он послушался, конечно, он послушался. Но я его больше не увидел. Я помню, как мне пришло известие о его смерти. Мой верный слуга, мой ближайший друг… Погиб на корабле. Скончался из-за болезни. Какая… Глупая смерть для него. Не на поле боя, не от рук врага, не мирной смертью от старости, а от болезни. Горячие слезы текли по щекам. Давно я не чувствовал такого горя. Я стоял у камина, сжимая в руках письмо. Но из груди не рвались ни всхлипы, ни крики. Я отказывался верить в то, что никогда больше не увижу моего чудесного Бенкендорфа, того, кому я доверял… Абсурд, такого не может быть. Он скоро вернётся, войдёт в кабинет с докладом, скажет, что это была ошибка курьера, что он живой. Но он не пришёл. Ни через неделю, ни через месяц, ни через год. Для меня это стало ударом. Падением, после которого я не смог подняться так, как раньше. Меня будто бы придавило камнем, который я не в силах был сдвинуть. Будто бы мне прострелили колени, заставляя упасть на них, отбирая возможность подняться. По ночам, признаюсь, временами я тихо плакал. Мне не хватало тёплого тела рядом, его шуток, его голоса. Я страдал, мечтал вернуться в то время, когда он был рядом почти всегда. Мне так хотелось его обнять, так много хотелось сказать. Сейчас я бы отдал всё, чтобы увидеть его ещё хоть раз. Чтобы коснуться губами его лба. Чтобы сжать в своих объятиях, сказать пылкие слова любви и преданности. Сказать, что я никогда не брошу, что он останется у меня в сердце навсегда. Но против смерти не пойдёшь. Она забрала его безвозвратно. И он уже тлел в своей могиле, он уже получил свой вечный покой. Оставив меня страдать.

***

Люди вновь шептались. Шептались о том, что я слабею, о том, что государство даёт трещины. Из казны воруют, провизию воруют, артиллерию воруют. У меня опускались руки. В один день я возомнил себя всесильным, снова молодым. Принял парад без шинели, дурак. Здоровье подвело. Заболел. И с каждым днём становилось всё хуже и хуже. Потом, вроде, полегчало. Совершил ту же самую ошибку и снова слёг. Но на этот раз смерть не планировала упускать меня. Силы покидали моё тело с каждой секундой. Было так ужасно не чувствовать прежней власти даже над самим собой. Лёгкие жшло огнём, каждых вдох давал я тяжело. Ужасные мигрени, чувство, будто бы суставы выворачивают в другую сторону, неспособность никак на это повлиять делали моё эмоциональное состояние только хуже. Я чувствовал, что смерть приближается. Сказал последние слова любимым, попрощался. Лежал в мучениях, ожидая своего конца. Было страшно, если честно. Страшно и больно. Невыносимо. Слезы потекли по щекам вновь. Я уткнулся в шинель, коей был укрыт, желая скрыть столь позорные слезы. Хотелось реветь, как ребёнок, позвать кого-то на помощь, молить, чтобы моё мучение закончилось. — Прошу… Александр, Саша, помоги, пожалуйста… Молю тебя. — сорвался шёпот с моих губ, а после и тихий всхлип. Мне почудилось, будто бы кровать подогнулась под ещё одним человеком. Я выглянул и увидел, наверно, предсмертный бред. Рядом сидел он. Смотрел на меня с доброй улыбкой на лице. Положил одну руку мне на плечо. А после на щеку. Я тут же прижался сначала к его руке, а потом нашёл в себе силы сесть на кровати и обнять его. — Саша! Я скучал, я так скучал… Я тебя люблю, слышишь, я тебя очень люблю! Как много я хотел тебе сказать. — поток тихий слов рвался меня из уст быстрее, чем я мог осознать сказанное. В ответ получал лишь тихие смешки и почти невесомые поцелуи в лицо. — Мне страшно… — Я рядом. Это не больно. Ты же веришь мне? — тихо, спокойно сказал он, но в тишине комнаты его голос прозвучал довольно резко. Он закивал. В его руках не страшно умереть. Пока Бенкендорф рядом, боль обойдёт меня стороной. Я умру. Но буду с ним. До конца бесконечности. Буду слышать его резкий голос, ровное дыхание. Буду видеть свет в его глазах. Я всё отдам за эту возможность. И смерть исполнит мою последнюю просьбу. Я буду счастлив, как никогда раньше не был. Sento una voce tagliente Un respiro costante Una luce che squarcia il suolo…

***

— Государь Император, умер. — тихо сказал врач. Солнце вышло из-за туч, озаряя землю своими лучами. Где-то во дворце слышался отдаленный смех двух мужчин.