Дар или проклятие

Он пах смертью. Это был не тот чистый, благородный запах боя, о котором слагают баллады менестрели. Это была въедливая, соленая, медная вонь. Кровь, смешанная с лошадиным потом, железо доспехов, въевшаяся в поры грязь и острый, тошнотворный запах открытой раны, которую палило полуденное солнце. Сэр Дин Винчестер, первый рыцарь короля, старший сын покойного сэра Джона Винчестера, гроза северных границ и любимец дам, умирал в седле. Он знал это по тому, как мир вокруг терял цвета, сворачиваясь в серую трубу, в конце которой маячили только ворота замка. Знал по тому, как конь под ним, чуткий вороной жеребец по имени Бэби, шел ровно, боясь лишним толчком причинить боль седоку. Боль была чудовищной и она жила в левом боку, под ребрами, куда на закате вошел меч какого-то южного наемника. Дин даже не запомнил его лица, только блеск стали и то, как легко клинок вошел между пластинами доспеха, туда, где разошлась кольчуга. Это был хороший, точный удар. Наемник умер следующим взмахом меча Дина, но его страшное дело было сделано. — Держись, сэр Дин! — крикнул кто-то справа, кажется, его оруженосец, рыжий парнишка Бенни, лицо которого сейчас расплывалось в мутном пятне. — Уже близко! Дин хотел огрызнуться, хотел сказать, что он в порядке, что на его теле всего лишь царапина, но вместо этого из горла вырвался только сиплый выдох. Язык распух и прилип к небу. Каждое движение коня отдавалось в боку вспышкой белого каления и Дин с ужасом понимал, что его предательское тело кренится, сползает с седла. — Твою ж… — прошептал он, вцепляясь здоровой рукой в луку седла. Дин ненавидел лекарей, всю свою сознательную жизнь он ненавидел их пухлые пальцы, их склянки с мочой, их важный вид и их любимую забаву — кровопускание. «Выпустим дурную кровь, сэр рыцарь, и хворь уйдет». Чушь! Хворь уходила вместе с последними силами. Его мать, Мэри, умерла от родильной горячки, когда ему было четыре, но он отлично помнил, как ее бледное лицо становилось все белее с каждой снятой повязкой и каждой выпитой ею отвратительной настойкой. А отец… Отец погиб не от меча. Отец получил пустяковую рану в стычке с разбойниками, но вместе с тем и заражение, и бездарные лекари залечили его до смерти. Дин стоял рядом, когда старый лекарь с масляными глазками в очередной раз приставил пиявок к груди отца, которая и так едва вздымалась. Джон Винчестер, великий воин, умер, глядя в потолок с открытыми глазами, потому что у него просто не осталось крови, чтобы бороться. — Лучше сдохнуть в канаве, — прохрипел Дин, чувствуя, как по ноге стекает что-то горячее и липкое и оправляясь в седле. Не без помощи Бенни, мать его. — Что? — не расслышал Бенни. — Ничего. Когда путники въехали во внутренний двор, то копыта Бэби зацокали по камням. И каждый удар копыта отдавался в висках Дина пульсирующей болью. Люди срывались с мест, кто-то бежал к ним, кто-то кричал, зовя на помощь. Дина стаскивали с седла чьи-то грубые руки, а он рычал, отбиваясь, как раненый зверь. — Не надо лекаря! — беспомощно рявкнул он, когда его потащили куда-то вверх по винтовой лестнице. — Я сказал — не надо! — Это приказ короля, сэр Дин, — пропыхтел запыхавшийся стражник, вцепившись в его здоровый локоть мертвой хваткой. — Его величество велели доставить вас к новому лекарю немедленно. — К новому? — Дин сплюнул на каменные ступени сгусток крови. — Еще один шарлатан. Надеюсь, он хоть симпатичный, чтобы на него было не так тошно смотреть, пока он будет меня убивать. Стражник не ответил. Они тащили его по коридору, мимо знакомых гобеленов, мимо портретов прежних королей, мимо оконных проемов, в которых синело вечернее небо. Дин оставлял на каменном полу бурые следы и чувствовал, как силы уходят из него с каждым шагом, потому что он еще пытался идти сам. А затем его втолкнули в дверь и захлопнули ее за его спиной. Дин пошатнулся, едва удержавшись на ногах, и уперся спиной в холодную каменную стену, чтобы не упасть. Комната была странной, вовсе не лазаретом с его койками и запахом гниющего мяса, а скорее чья-то личная опочивальня. Сводчатый потолок, узкое стрельчатое окно, в которое лился оранжевый свет заката, огромный камин, в котором весело потрескивали дрова. Пахло не гнилью и не травами, которыми обычно перебивают запах болезни. Пахло чистотой, спокойствием, как после грозы, и еще чем-то… живым, разливающимся на языке терпким, древесным, чуть сладковатым вкусом. У окна стоял человек, он обернулся на звук захлопнувшейся двери, и Дин, даже сквозь пелену боли и накатывающей дурноты, смог его разглядеть. Этот человек был молод, на вид чуть старше самого Дина, может, лет под тридцать. Одет не в парчу и бархат, как придворные щеголи, и не в заляпанную кровью хламиду, как цеховые лекари. На нем была простая, мешковатая ряса из грубой темно-синей ткани, подпоясанная простым кожаным ремнем. Никаких знаков отличия, никаких амулетов, никаких гербов. Шея открыта, ключицы выступают из-под выреза. Волосы взлохмаченные, темные, с отливом воронова крыла, падают на лоб и на уши, и кажется, что их никогда не касался гребень. Но глаза… Мутный взгляд собственных глаз прикипел к тем, что смотрели на него. Глаза у незнакомца были синими, такими синими, что у Дина перехватило дыхание. Не небесная лазурь и не васильковый цвет, которым дамы вышивают платки, это был цвет глубокой воды в горном озере, цвет вечернего неба перед самой первой звездой, цвет, в котором тонешь без остатка. И эти глаза смотрели прямо на Дина спокойно, внимательно, без тени подобострастия или страха, которые Дин привык видеть во взглядах простолюдинов. — Ты новый лекарь? — выдохнул Дин, и в его голосе, севшем от потери крови, все равно прозвучала привычная насмешка. — А где твои банки? Где пиявки? Где склянки с мочой? Или ты предпочитаешь сразу клещами лезть в рану? — решился сразу идти в бой Дин, хотя едва стоял, едва ворочал своим распухшим языком. Незнакомец склонил голову набок. Жест был странным, птичьим, будто он прислушивался не к словам, а к чему-то внутри самого Дина. — Банки тебе не помогут, — сказал он и голос у него оказался низким, чуть хрипловатым, с неожиданными глубокими нотами. Такой голос мог бы принадлежать монаху, читающему проповедь в пустом соборе, или барду, поющему баллады о древних героях. Он не вязался с взлохмаченным видом и простой одеждой. Незнакомец сделал шаг к Дину. Один шаг, плавный, текучий, будто он не шел, а плыл над каменным полом. — Не подходи! — рявкнул Дин, выставив вперед руку. От резкого движения в боку стрельнуло так, что в глазах потемнело, и он зашипел сквозь зубы. — Я сказал — не подходи! Знаю я вас! Сначала маслом помажете, потом кровь пустите, потом молиться заставите, а человек все равно подыхает! Незнакомец остановился. Он не выглядел ни обиженным, ни рассерженным, просто стоял и смотрел на Дина с каким-то странным, всепроникающим вниманием. Будто видел его насквозь — не только рану, не только доспехи, но и всю его злость, весь его страх, всю его боль, спрятанную глубоко внутри. — Ты истекаешь кровью, — спокойно произнес он. — Прямо сейчас. Твоя селезенка задета, но не разорвана. Кровь идет из мышечных тканей и мелких сосудов. Если я ничего не сделаю, ты потеряешь сознание через четверть часа и умрешь через час. Я не собираюсь пускать тебе кровь. В ней твоя жизнь. Дин моргнул. Откуда он знает про селезенку? Он даже не смотрел на рану, просто стоял в трех шагах и буравил Дина своими дикими синими глазищами. — А что ты собираешься делать? — спросил Дин, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Незнакомец быстро, но без резкости шагнул к нему. Дин попытался оттолкнуть его, но рука наткнулась на твердое, горячее плечо, и от этого прикосновения по спине Дина пробежали мурашки. — Не дергайся, — тихо приказал странный лекарь и, к своему собственному удивлению, Дин замер. Сильные, но не грубые руки усадили его на край широкой кровати, застеленной грубым шерстяным одеялом. Дин попытался отодвинуться, но незнакомец уже стоял перед ним на коленях, возясь с застежками его пояса. — Кастиэль, — вдруг сказал он, не поднимая головы. — Меня зовут Кастиэль. — Что? — не понял Дин. — Ты спросил, кто я. Я отвечаю. — Я не спрашивал, — буркнул Дин, но имя отпечаталось в памяти мгновенно. Кастиэль. Странное имя, не здешнее. Может, монашеское? Ловкие пальцы откинули пропитавшуюся кровью ткань рубахи и Дин зажмурился, готовясь к пытке — сейчас начнут ковыряться в ране, заливать кипящим маслом, прижигать каленым железом. Он сжал зубы так, что они заскрипели, вцепился руками в одеяло и приготовился орать. И вместо этого почувствовал тепло. Дин непонимающе распахнул глаза. Кастиэль не прикасался к нему ни инструментами, ни тряпками. Он просто положил свои ладони на открытую рану. Прямо на рваное мясо, на обнаженное ребро, на текущую кровь. Пальцы у него были длинные, с чистыми, ухоженными ногтями, без единой мозоли или царапины. Не руки воина и не руки ремесленника, но они были горячими. Такими горячими, будто Кастиэль только что держал их над пламенем. — Что ты… — начал Дин, пытаясь оттолкнуть его, но замолчал на полуслове. Боль уходила. Он не верил своим ощущениям. Он ждал, что сейчас накатит новая волна, еще сильнее, что это просто обман, отсрочка, но боль по-настоящему уходила, вытекала из него, медленно, но неуклонно. Сначала перестала дергаться и пульсировать рана, потом отпустило бок, потом расслабились мышцы живота, которые свело судорогой, потом перестало колотиться сердце. Вместо боли в теле разливалось тяжелое, густое, живое тепло. Оно разносилось по венам, согревая изнутри, зажигая тусклые свечи в закоулках тела, куда давно не добиралось ничто, кроме усталости и холода. Дин смотрел на склоненную голову Кастиэля, на его сосредоточенное лицо, на то, как дрожат от напряжения его длинные ресницы, отбрасывая тени на острые скулы, на его губы, чуть приоткрытые, будто шепчущие молитву. Тени от огня плясали на его щеках, и в этом танце было что-то древнее, колдовское, запретное. — Это… это колдовство, — выдохнул Дин. Голос прозвучал хрипло, но в нем не было прежней злости, только изумление и благоговейный ужас перед тем, что творили эти длинные пальцы. Кастиэль поднял на него глаза и Дин провалился в эту синеву. В ней не было торжества, не было гордости за свое умение, будто Кастиэль делал это уже тысячу раз, будто он видел, как умирают тысячи таких же рыцарей, и успел спасти лишь единицы. Кастиэль убрал руки и Дин перевел взгляд вниз, на свой бок. Рана оставалась на месте, не затянулась мгновенно, как по волшебству, но она перестала кровоточить. Края ее, еще минуту назад багровые и рваные, порозовели и стянулись, вместо зияющей дыры, в которую можно было засунуть кулак, теперь была просто длинная, глубокая царапина, чистая и сухая. — Этого не может быть, — прошептал Дин. — Может, — тихо ответил Кастиэль, вытирая руки о край своей рясы, пачкая ее в крови Дина. — Тебе повезло. Рана была чистой, без заражения. И ты сильный. — Я сильный, — эхом повторил Дин, не веря своим ушам. Он поднес руку к боку, коснулся пальцами зажившей раны, которая перестала так адски болеть, она всего лишь чуть саднила, как царапина от кошачьей лапы. И все. Дин снова поднял взгляд на Кастиэля, на его взлохмаченные волосы, на тонкую полоску губ, на руки, которые он теперь прятал в складках рясы. Руки, только что творившие чудо. — Кто ты? — спросил Дин, и это прозвучало не как обвинение, а как мольба. Как вопрос, от ответа на который зависит вся его дальнейшая жизнь. Кастиэль встретил его взгляд и на одно мгновение, на одну короткую вспышку, Дину показалось, что в синеве его глаз он видит что-то огромное. Что-то, что не помещается ни в этой комнате, ни в этом замке, ни даже в этом мире. Что-то, что было здесь задолго до того, как люди сложили первые камни и построили первые стены. — Я тот, кто умеет лечить, — просто ответил Кастиэль. — Тот, кого король призвал ко двору. Этого достаточно. Он развернулся, чтобы уйти, но Дин, сам не понимая, что делает, перехватил его за запястье. Кожа к коже. Запястье Кастиэля было горячим, пульсирующим, живым. Большим пальцем Дин нащупал ровное, спокойное биение пульса. Живой. Человек. Не демон, не призрак. — Постой, — хрипло сказал Дин, не отпуская. — Я… Спасибо. Кастиэль замер, глядя на их соединенные руки. Его лицо на миг дрогнуло, будто он испытывал боль или, наоборот, невыразимое облегчение, потом он медленно перевел свой невозможно прекрасный взгляд на лицо рыцаря. — Пожалуйста, — сказал он тихо, и в этом коротком слове было столько, что у Дина в очередной раз перехватило дыхание — столько боли, столько одиночества, столько надежды. Кастиэль осторожно высвободил руку, кивнул и вышел за дверь, бесшумно закрыв ее за собой. А Дин так и остался сидеть на кровати в незнакомой комнате, прижимая ладонь к боку, где под кожей разливалось незнакомое, щемящее тепло, не имеющее к ране никакого отношения. Он ненавидел лекарей всю жизнь. Но этого, с безумными синими глазами, странным именем и горячими ладонями, он будет искать снова.

***

Дин почти не выходил из своих покоев, ссылаясь на восстановление после ранения. Оруженосец Бенни приносил ему еду, ворчал, что сэр Дин никогда не сидел на месте так долго, и уходил, качая головой. Король присылал гонцов с выражением почтения и обещанием награды за доблесть. Дин отмахивался от них, как от назойливых мух. Он думал о Кастиэле. Он думал о нем постоянно. О том, как тот стоял у окна, освещенный закатом. О том, как склонил голову набок, слушая его бред про пиявок. О том, как дрожали его ресницы. О том, какими горячими были его руки. Каждую ночь Дин засыпал, прижимая ладонь к заживающему боку, и чувствовал призрачное тепло, оставшееся от чужих пальцев. — Ты рехнулся, Винчестер, — говорил он сам себе, глядя в темный потолок. — Он лекарь. Ты ненавидишь лекарей. Он мужик. Ты любишь женщин. Он, может быть, колдун. Ты должен сдать его инквизиции. Но вместо того, чтобы идти к королю или к священнику, Дин натягивал одеяло до подбородка и вспоминал синие глаза. Но затем он не выдержал, оделся тщательнее обычного — чистая рубаха, темно-зеленый камзол, сапоги из мягкой кожи, начищенные до блеска. Причесался, хотя обычно плевать хотел на свою вечно взлохмаченную макушку. Посмотрел на свое отражение в полированном металле щита и остался недоволен, потому что глаза у него были красные, под глазами тени, щетина торчит. Кошмар придворной жизни! — Ты куда, сэр Дин? — удивился Бенни, когда Дин вышел в коридор. — Прогуляюсь, — буркнул Дин не оборачиваясь. Он шел по замку, и каждый шаг отдавался в груди странным волнением. Он не знал, где искать Кастиэля. В лазарете? У короля? Дин поймал за рукав пробегающую мимо служанку — круглолицую девушку с подносом в руках. — Где новый лекарь? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно и незаинтересованно. Служанка покраснела от того, что с ней заговорил уважаемый и знаменитый сэр Дин, но вопрос про лекаря ее, кажется, удивил. — Лекарь? — переспросила она. — А… так он в саду, сэр. За замком, где старый фонтан. Он часто там сидит, травы собирает, говорят. — В саду, — повторил Дин. — Спасибо. Он отпустил служанку и почти бегом направился к выходу в замковый сад. Это местечко было запущенным, король предпочитал охоту и пиры, а не прогулки среди цветов, и садовник тут появлялся раз в месяц, чтобы скосить особо наглые сорняки. Но сейчас, в начале лета, здесь было красиво по-своему: буйно цвели кусты шиповника, пахло мятой и чабрецом, жужжали шмели, и солнце золотило верхушки старых яблонь. Кастиэль сидел на краю высохшего фонтана, спиной к Дину, и что-то перебирал в траве. На нем была все та же мешковатая темная ряса, волосы растрепались еще сильнее, а на плече сидел большой рыжий шмель и чистил лапки. Дин остановился, не в силах сделать шаг. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели. Он чувствовал себя мальчишкой, который впервые собрался признаться девушке в любви. Это было глупо, унизительно и совершенно необъяснимо. Шмель очистив лапки улетел, а Кастиэль, будто почувствовав взгляд, обернулся. И улыбнулся. Улыбка у него была странная, не широкая, не приветливая всему и всем. Так улыбаются люди, которые не привыкли улыбаться — чуть кривовато, одними уголками губ, но глаза при этом светятся теплом, от которого у Дина, у великого рыцаря, подкосились колени. — Сэр Дин, — сказал Кастиэль голос его звучал ровно, но в нем слышалось удивление. — Я не ждал тебя. Рана беспокоит? — Нет, — быстро ответил Дин и шагнул вперед. — То есть да. То есть… я просто… гулял. Увидел тебя. Решил подойти. Кастиэль склонил голову набок, все тем же птичьим жестом. — Ты плохо умеешь врать, — заметил он без осуждения. — Да иди ты, — буркнул Дин, садясь на край фонтана рядом с ним плечом к плечу, почти вплотную. — Что это у тебя? В руках у Кастиэля была корзинка, полная свежей зелени. Дин разглядел мяту, полынь, какие-то мелкие белые цветочки, похожие на звезды, и длинные стебли с резными листьями. — Травы, — ответил Кастиэль, возвращаясь к своему занятию. Он бережно перебирал стебельки, откладывая одни в сторону, другие — в корзинку. — Для настоек, для припарок, для ран. — Ты поэтому стал лекарем? Любишь травы? — спросил Дин, глядя на его пальцы. Длинные, ловкие, они касались нежных лепестков так бережно, будто те были из тончайшего шелка. Кастиэль помолчал, перебирая мяту. — Нет, — сказал он наконец. — Я стал лекарем, потому что умею лечить. Травы — это только помощь. Способ объяснить людям то, что они могут понять. — А что они не могут понять? — То, что я делал с тобой, — тихо ответил он. — Люди называют колдовством то, что я умею делать и боятся этого. Готовы жечь на кострах из-за своего непонимания. Дин почувствовал, как внутри все холодеет. — Твое умение — это колдовство? — спросил он прямо. Кастиэль покачал головой и взлохмаченные пряди упали ему на лоб. — Я не знаю, как это называется. Моя мать умела так же. Ее мать — тоже. Мы никогда не говорили об этом вслух. Просто знали, что можем. Когда я кладу руки на рану, я чувствую боль другого человека, чувствую, как рвутся ткани, как течет кровь, как борется тело. И я могу… подсказать ему, как бороться быстрее. Направить его силы, ускорить то, что природа делает сама, но медленно. — Ты чувствуешь чужую боль? — переспросил Дин. Кастиэль кивнул, не поднимая глаз. — Когда я лечил тебя, я чувствовал удар меча в своем боку. Чувствовал, как ты теряешь силы и твой страх. И твою ненависть к лекарям, — последние слова он произнес тихо, будто извиняясь. Дин смотрел на него и не мог вымолвить ни слова. Он представил, каково это — каждый раз чувствовать чужую боль, чужой страх и чужую ненависть. Брать их на себя, пропускать через себя, а потом отдавать обратно, уже исцеленными. — Это же… — начал Дин и запнулся. — Это же тяжело. Кастиэль поднял на него удивленный взгляд. Будто впервые в жизни слышал такие слова. — Тяжело, — согласился он просто. — Но это мой дар. Я не могу не использовать его, когда вижу страдающего человека. Это было бы… неправильно. Они замолчали. Толстые шмели жужжали над цветами шиповника, солнце припекало макушки. Где-то вдалеке кричали пажи, гоняя мяч на лугу. — Я думал о тебе, — вдруг выпалил Дин и сам испугался своих слов. — Не мог выкинуть из головы. Кастиэль замер и даже шмели, кажется, перестали жужжать. — Зачем? — спросил он тихо. — Не знаю, — честно ответил Дин. Он повернулся к Кастиэлю, заглянул в его синие глаза. — Ты странный. Ты не похож ни на кого, кого я встречал. Ты не боишься меня и не лебезишь, не пытаешься понравиться. Странный… Дин не нашелся, что с тем как продолжить, вместо этого он сделал то, чего сам от себя не ожидал — протянул руку и накрыл ладонью пальцы Кастиэля, все еще сжимающие стебельки мяты. Кастиэль вздрогнул, но руку не убрал. Наоборот, его пальцы чуть дрогнули, переплетаясь с пальцами Дина. Так они и сидели в старом замковом саду, среди жужжащих шмелей и пахнущей мяты.

***

После того дня в саду Дин стал искать встречи с Кастиэлем постоянно. Он находил тысячу поводов — то рана чешется, то голова болит, то просто мимо проходил. Он таскал Кастиэлю еду из королевской кухни — пирожки с мясом, фрукты, кувшины с легким вином. Он сидел рядом, пока Кастиэль перебирал свои травы, и рассказывал ему о походах, о битвах, о побратимах, о Бэби, своем коне, которого любил больше некоторых людей. Кастиэль всегда слушал внимательно, не перебивая, только изредка задавая вопросы, которые показывали, что он слышит не просто слова, а то, что стоит за ними. В свою очередь Кастиэль рассказывал мало. Дин узнал, что он вырос в маленькой деревне на востоке, что мать умерла, когда ему было пятнадцать, что после этого он скитался, леча людей за еду и ночлег, пока молва о нем не дошла до королевского двора. О своем даре Кастиэль говорил неохотно, и Дин не настаивал. Но кое-что он заметил. Кастиэль почти никогда не спал по ночам. Когда Дин, мучимый бессонницей, забредал в его комнату, он часто заставал его сидящим у окна и смотрящим на звезды. Глаза у него при этом были пустые, лицо бледное, и казалось, что он видит что-то, недоступное другим. — Ты опять не спишь, — сказал Дин как-то ночью, входя без стука. Кастиэль обернулся и в свете луны его лицо казалось высеченным из мрамора, бледным, прекрасным и бесконечно печальным. — Я плохо сплю, — признался он. — Слишком много голосов и боли. Ночью, когда тихо, они становятся громче. — Голоса? — Те, кого я не смог спасти, приходят во снах и просят помощи. Я просыпаюсь и понимаю, что уже ничем не могу помочь. Дин подошел ближе, сел на подоконник рядом с ним. Луна заливала комнату серебристым светом, выхватывала из темноты очертания склянок на полках, пучки сухих трав под потолком. — Сколько их? — тихо спросил Дин. — Я не считал, — ответил Кастиэль. — Много. Слишком много. Мать говорила, что это плата за дар. Забирая чужую боль она не исчезает, а остается внутри меня. Дин смотрел на его профиль — острый, точеный, с горбинкой на носу, которую раньше не замечал. На длинные ресницы, отбрасывающие тени на бледные щеки. На губы, которые сейчас были плотно сжаты. — Можно я останусь? — спросил Дин. — Просто посижу рядом. Может, тогда голоса не будут такими громкими. Кастиэль повернул голову, встретился с ним взглядом. В лунном свете его глаза казались почти черными, но в глубине их все равно горела та самая синева. — Можно, — тихо ответил он. Они просидели так до рассвета. Говорили мало, больше молчали, но когда первые лучи солнца окрасили небо в розовый цвет, Дин заметил, что плечи Кастиэля расслабились, а лицо перестало быть маской боли. — Спасибо, — сказал Кастиэль, когда Дин поднялся, чтобы уйти.

***

Но счастье длилось недолго. В замок прибыл королевский советник лорд Аластар, высокий, тощий мужчина с мертвыми, пожелтевшими глазами и длинными, как у паука, пальцами. Он слыл человеком набожным и рьяно боролся с ересью и колдовством. В тот же вечер Дина вызвали к королю. В тронном зале, кроме короля и советника, собралось полдюжины придворных. Кастиэль стоял перед троном на коленях, с опущенной головой. Руки его были связаны грубой веревкой. — В чем дело? — рявкнул Дин, входя без доклада. — Что здесь происходит? — Сэр Дин, — лорд Аластар улыбнулся тонкими губами. — Как вовремя. Вы можете подтвердить, что этот человек лечил вас от полученного ранения? — Лечил, — подтвердил Дин, чувствуя, как внутри все холодеет. — И что с того? Он лекарь. — Лекари не исцеляют раны за одну ночь, сэр рыцарь, — голос Аластара сочился ядом. — Лекари пускают кровь, ставят банки, прижигают раны. А этот… этот просто возложил руки, и рана затянулась. Так ли это? Дин молчал и смотрел на склоненную голову Кастиэля, на его связанные руки, на босые ноги на холодном каменном полу. — Так ли это, сэр Дин? — повторил король, нахмурившись. — Это правда, — глухо сказал Дин. — Но это не колдовство. Это… это дар и он никому не сделал зла. — Дар, говорите? — Аластар усмехнулся. — Дьявол тоже наделяет своих слуг дарами, чтобы они соблазняли людей и отвращали их от истинной веры. — Он не слуга дьявола! — выкрикнул Дин, делая шаг вперед. — Кастиэль не спит ночами, потому что его мучают голоса тех, кого он не спас. Разве дьявол посылает такие муки своим слугам? В зале повисла тишина. Кастиэль поднял голову и посмотрел на Дина. В его взгляде было столько боли и столько благодарности, что у Дина сжалось сердце. — Сэр Дин, — мягко сказал король. — Я понимаю вашу признательность, но закон есть закон. Колдовство запрещено. Мы проведем расследование и если лорд Аластар найдет доказательства невиновности лекаря, он будет отпущен. — Какие доказательства?! — взорвался Дин. — Как можно доказать, что ты не колдун? Ему придется пройти через воду? Через огонь? Вы убьете его, даже если он невиновен! — Сэр Дин! — голос короля стал жестким. — Вы забываетесь. — Простите, ваше величество, — Дин склонил голову, но кулаки его были сжаты так, что побелели костяшки. — Я просто… прошу вас. Дайте мне поручиться за него. Я знаю этого человека и он не колдун. Король задумался, поглаживая бороду. Аластар сверлил Дина ненавидящим взглядом. — Хорошо, — сказал король наконец. — Лекарь Кастиэль остается под стражей в своих покоях до окончания расследования. Сэр Дин Винчестер назначается его стражем. Если он сбежит, вы ответите головой. Расследование продлится месяц. Лорд Аластар, вы довольны? — Вполне, ваше величество, — процедил Аластар. — Месяц — достаточный срок, чтобы найти истину. Стража подняла Кастиэля с колен и повела к выходу. Проходя мимо Дина, Кастиэль задержал на нем взгляд. — Зачем? — одними губами спросил он. Дин не ответил, покачал головой и просто смотрел ему вслед, чувствуя, как в груди разгорается пламя, которое он не мог объяснить.

***

Покои Кастиэля стали его тюрьмой. Дверь запиралась снаружи на тяжелый засов. Окно выходило во внутренний двор, но было слишком узким, чтобы через него можно было выбраться. Два стражника дежурили у входа днем и ночью. Дин приходил каждый день, приносил еду, книги, свечи, сидел на кровати и рассказывал новости, сплетни, глупые истории из своей жизни. Он пытался шутить, но шутки выходили плохими, пытался улыбаться, но улыбка застывала на губах. Кастиэль изменился за эти дни, почти не спал, почти не ел. Глаза его запали, под ними залегли черные тени. Он все сидел у окна, глядя на небо, и молчал. — Ты должен есть, — сказал Дин, ставя на стол тарелку с мясом и хлебом. — Ты себя гробишь. — Какая разница? — тихо ответил Кастиэль. — Месяц пройдет, и они все равно найдут способ объявить меня колдуном. Лорд Аластар уже решил мою судьбу. Остальное — формальность. — Не говори так! — Дин подошел к нему, схватил за плечи, развернул к себе. — Я не дам тебя в обиду. Кастиэль посмотрел на него. Взгляд его был пустым, потухшим. — Почему? — спросил он. — Почему тебе не все равно? Я чужой тебе человек, почему ты рискуешь своей головой ради меня? Дин открыл рот, чтобы ответить, и понял, что не знает слов. Почему? Почему этот странный лекарь с синими глазами стал для него важнее всего на свете? Почему при мысли о том, что его могут сжечь на костре, у Дина темнеет в глазах и перестает биться сердце? — Потому что… — начал он и запнулся. «Потому что я не могу без тебя. Потому что твой голос — единственное, что мне нужно слышать. Потому что твои глаза — единственное, что я хочу видеть. Потому что я люблю тебя». Дин не сказал этого вслух, не мог, слова застряли в горле колючим комом. Вместо этого он сделал шаг вперед и поцеловал Кастиэля. Это был неуклюжий, неловкий поцелуй. Дин целовал женщин, но никогда мужчин. Губы Кастиэля были сухими и холодными, но под ними билась жизнь. Дин чувствовал, как дрожит Кастиэль в его руках, как его пальцы вцепляются в рубашку Дина, как он отвечает на поцелуй — робко, неуверенно, но отвечает. Когда они оторвались друг от друга, в глазах Кастиэля больше не было пустоты. В них горел огонь. — Зачем? — прошептал он, касаясь губами щеки Дина. — Зачем ты это делаешь? — Потому что не могу иначе, — выдохнул Дин, прижимая его к себе. — Потому что ты мне нужен. Потому что я… — Не говори, — перебил Кастиэль, прикладывая ладонь к его губам. — Не сейчас. Если ты скажешь это сейчас, я не смогу уйти. А ты должен идти. — Я никуда не пойду, — упрямо сказал Дин. — Должен. — Кастиэль отстранился, посмотрел на него. — Уже поздно. Стража сменится через час. Иди. Завтра придешь снова. Дин не хотел уходить, хотел остаться здесь, обнимать Кастиэля, целовать его, защищать от всего мира. Но он знал, что Кастиэль прав. — Я приду завтра, — пообещал он. — И послезавтра. И всегда. Я тебя не брошу. Он поцеловал Кастиэля в лоб, разжал объятия и вышел за дверь, оставив его одного в лунном свете.

***

Дни тянулись бесконечно. Дин приходил к Кастиэлю каждый вечер. Они сидели обнявшись, говорили обо всем и ни о чем, целовались в темноте, когда стража не могла их увидеть. Кастиэль стал есть лучше, щеки его порозовели, в глазах появился блеск. Но тень висела над ними. Лорд Аластар каждый день докладывал королю о ходе расследования. Он приносил «свидетельства», которые были показаниями крестьян, которых Кастиэль лечил много лет назад, обвинения в колдовстве, то были «очевидцы», видевшие, как он разговаривал с демонами. Все это было ложью, но ложь была искусной. — Он собирает все возможные доказательства, — сказал Кастиэль однажды вечером. — Скоро у него будет достаточно, чтобы убедить короля. — Я не допущу, — ответил Дин, сжимая его руку. — Как? — горько усмехнулся Кастиэль. — Ты один против всего двора. Если король прикажет, тебя казнят вместе со мной. — Пусть, — упрямо сказал Дин. — Без тебя мне все равно не жить. Кастиэль посмотрел на него долгим взглядом, а потом улыбнулся той самой странной, кривоватой улыбкой, от которой у Дина каждый раз замирало сердце. — Глупый рыцарь, — прошептал он. — Самый глупый и самый храбрый из всех, кого я встречал. — Я не глупый, — обиделся Дин. — Глупый, — повторил Кастиэль, касаясь губами его щеки. — Но я люблю тебя таким. Слова повисли в воздухе. Дин замер, боясь дышать. — Что? — переспросил он хрипло. — Я люблю тебя, — сказал Кастиэль просто, глядя ему в глаза. — За то, что ты есть. За твое глупое упрямство. За твои руки, которые меня не отпускают. За твои глаза, которые смотрят на меня так, будто я — самое ценное в этом мире. — Кастиэль… — выдохнул Дин. И больше не сказал ничего, потому что говорить было не нужно. Все было сказано взглядами, прикосновениями, дыханием, слившимся в одно.

***

Через три недели после начала расследования Дин понял, что время на исходе. Он подслушал разговор Аластара с королем в котором советник убеждал монарха, что Кастиэль опасен, что его колдовство может погубить королевство, что единственный способ обезопасить себя — это казнь. — Через три дня, — сказал король. — Через три дня мы объявим приговор. Соберите все доказательства к тому времени. Дин не стал ждать и той же ночью он пришел к Кастиэлю с планом. — Мы бежим, — заявил он без предисловий. — Что? — Кастиэль уставился на него. — Мы бежим сегодня ночью. Я подкупил стражу и через час они откроют дверь и уйдут в караулку. У нас будет полчаса, чтобы выбраться из замка. Бэби ждет у западных ворот. Мы уедем на север, в горы, там нас никто не найдет. Кастиэль смотрел на него с ужасом. — Дин, если они поймают нас, тебя казнят. За измену и за помощь колдуну. — Знаю, — кивнул Дин. — И мне плевать. — А мне не плевать! — голос Кастиэля сорвался. — Я не хочу, чтобы ты погиб из-за меня. Я лучше останусь и приму свою судьбу. — Нет! — Дин схватил его за плечи, встряхнул. — Слушай меня. Я люблю тебя и не позволю тебе умереть. Если ты останешься, я останусь с тобой и мы умрем вместе. Если ты уйдешь, я пойду с тобой и тогда мы будем жить вместе. Выбор за тобой. Кастиэль закрыл глаза и на ресницах его блестели слезы. — Ты невозможный, — прошептал он. — Самый невозможный человек на свете. — Я знаю, — улыбнулся Дин. — Так ты со мной? Кастиэль открыл глаза и Дин увидел, что в них больше не было страха, только любовь и решимость. — С тобой, — ответил лекарь.

***

Коридоры замка тонули в темноте. Дин вел Кастиэля за руку по черной лестнице, которой пользовались только слуги. Каждый шорох, каждый скрип половиц отдавался в ушах громом. Торопливо они миновали кухню, пустой зал для пиров, вышли во внутренний двор где луна ярко светила, заливая камни серебром. — Сюда, — шепнул Дин, таща Кастиэля к западным воротам. Бэби ждал их, тихо перебирая копытами, увидев хозяина, он тихо заржал. — Тихо, мальчик, — прошептал Дин, гладя его по морде. — Тихо. Сейчас уедем. Он помог Кастиэлю забраться в седло, вскочил сам, прижал его к себе. — Держись, — сказал он в ухо. Ворота были не заперты, стражник, которого Дин подкупил золотом, копленным за годы службы, сидел в караулке и смотрел в другую сторону. Бэби вылетел из ворот как черная стрела. Они мчались по ночной дороге, прочь от замка, прочь от короля, прочь от смерти. Ветер свистел в ушах, луна указывала путь, и Дин чувствовал, как Кастиэль прижимается к нему, вцепившись в его руку. Рыцарь гнал коня во всю опору целую ночь. К рассвету они добрались до предгорий. К рассвету они добрались до предгорий. Дорога стала круче, лес — гуще. Бэби тяжело дышал, бока его ходили ходуном, но он послушно шел вперед, чувствуя, что от его скорости зависит сейчас слишком многое. Дин натянул поводья лишь тогда, когда впереди зашумел ручей, сбегающий с каменистого склона. — Все, — выдохнул он, спешиваясь первым и подхватывая Кастиэля на руки, когда тот начал заваливаться с седла. — Передохнем немного. Кастиэль кивнул, но взгляд его был рассеянным, словно он все еще не верил, что они выбрались. Дин подвел его к ручью, усадил на замшелый валун, сам зачерпнул пригоршню ледяной воды, напился и умылся, чувствуя, как уходит липкий холод страха, преследовавший их всю ночь. Кастиэль сидел, глядя на воду, и утреннее солнце, пробивающееся сквозь кроны сосен, золотило его взлохмаченные волосы, делая их похожими на нимб какого-то падшего ангела. Дин смотрел на него и не мог насмотреться на острые скулы, на тени под глазами, на длинные пальцы, сжимающие край промокшей от росы рясы. — Что? — спросил Кастиэль, заметив его взгляд. В голосе его впервые за много дней прозвучало что-то похожее на нежную улыбку. — Ничего, — Дин подошел ближе, опустился перед ним на колени прямо в сырую траву. — Просто смотрю на тебя. Могу я теперь смотреть на тебя столько, сколько захочу? Кастиэль протянул руку, коснулся его щеки — кончиками пальцев, бережно, будто боялся, что Дин исчезнет. — Ты спас меня, — тихо сказал он. — Зачем? — Я же говорил, глупый ты лекарь, — Дин поймал его ладонь, прижался губами к запястью, где под тонкой кожей бился пульс. — Потому что люблю, потому что без тебя мне не жить. Потому что ты — единственное чудо в моей никчемной жизни. Кастиэль коротко, сдавленно всхлипнул и Дин поднял голову, встревоженный, но в синих глазах не было слез. — Я тоже люблю тебя, — прошептал Кастиэль, наклоняясь ближе. — И теперь, когда мы свободны… я буду говорить тебе это каждое утро. Дин потянулся к нему, и они встретились в поцелуе — на коленях в мокрой траве, под шум горного ручья и щебет первых птиц. Где-то далеко внизу остался замок с его интригами, лживый советник и ненавистный королевский двор. Впереди были только горы, неизвестность и свобода. Бэби тихо заржал, требуя внимания, и Дин неохотно оторвался от губ Кастиэля, рассмеялся коротко, счастливо. — Идем, — сказал он, поднимаясь и подавая руку лекарю. — Надо двигаться, пока нас не хватились. Там, за перевалом, говорят, есть деревня. Купим еды, отдохнем, а потом… — Потом? — Кастиэль вложил ладонь в его руку, позволив поднять себя. — Потом будет потом, — Дин притянул его к себе, обнял за плечи, прижался губами к виску. Солнце поднималось над горами, окрашивая снежные вершины в розовый цвет. Дин помог Кастиэлю забраться в седло, вскочил сам, и Бэби, почуяв дорогу, бодро зашагал вверх по тропе, унося их навстречу новой жизни.